Арт Small Bay

04

Два мужа Софьи К.
Светлана Ермолаева

Перед уходом из больницы Федор узнал, что огрел его полешком по голове самый молодой врач, все звали его просто по имени – Валера, эксперимент проводил. Дескать, при сходных обстоятельствах повторная травма может вызвать обратный эффект – восстановление поврежденных мозговых центров, в данном конкретном случае – памяти. Он писал на эту тему кандидатскую. Силу удара он рассчитал, и риска практически не было. Зато результат налицо. Он долго уговаривал Федора остаться, дескать, его случай совершенно уникальный, он должен показать его профессору, мол, большинство психиатров считают его умозаключения вредными, безнравственными.

Федор слушал его горячую, сбивчивую речь и не знал, хорошо или плохо, что к нему вернулась память. Столько лет прошло! Радость или горе принесет ему встреча с семьей? Воскрешение из мертвых? Или – из “без вести пропавших”? Скорее – второе. Софья наверняка заявила о его исчезновении. Но почему его не нашли? Или – не искали? Мучительные размышления о прошлом, еще мучительнее – о будущем, не дали ему и на минуту сомкнуть глаза – его последняя ночь в больнице оказалась бессонной.

Прежде чем подняться на третий этаж в свою квартиру, он около двух часов слонялся кругами вокруг дома. Наконец набрался решимости, чуть не бегом поднялся по лестнице, позвонил.

– Мама, тут дяденька какой-то тебя спрашивает.

Софья поспешила из кухни в коридор. Дверь была раскрыта, за порогом стоял незнакомый мужчина – с вьющейся бородой и усами.

– Вам кого? – она немного испугалась, и голос ее дрогнул. “Разве можно так беспечно открывать дверь? Сколько раз предупреждала!” Мужчина неожиданно шагнул через порог, снял шапку.

– Соня, ты меня не узнаешь?

Софья беззвучно пошевелила губами, руки подняла перед собой, будто отгоняя призрак. И вдруг – из глаз ее буквально посыпались слезы. “Вот и все, вот и все. Я так и знала. Боже мой, горе-то какое...”

– Почему “горе”, Соня?

Они так и стояли в коридоре, из двери детской выглядывала Машка.

– Что? А? – оказывается, она думала вслух. – Что же мы стоим? Маня, закрой дверь. Раздевайся, пойдем на кухню.

Федор чувствовал себя чужим, нежданным гостем, вторгшимся в чужую семью. Неуверенно снял куртку, разулся и последовал за Софьей.

– Я же похоронила тебя, Федор.

Будто тяжесть опустилась на ее плечи, она сидела за столом, ссутулившись, подперев ладонью голову.

– Как же? Живого?

– Ну, как можно! Я как на розыск подала, через неделю и вызвали меня, и твой труп показали – вся одежда твоя...

– Да ты что, Соня? Только по одежде и признала меня?

– Выходит, так. Головы-то не было, а труп синий и раздутый...

– Вот черт! Это кто ж так подстроил? И где же меня, то есть его, нашли? А машина?

– А в лесочке возле Мылинки. Сначала машину, а в нескольких метрах под валежником и труп обнаружили.

– Ничего не понимаю.

– Ой, а ты-то откуда? – спохватилась она. – Где же столько лет был?

– Представь себе: в психушке. Череп был проломлен в двух местах, и память начисто отшибло. Даже имя не сказал. Первое время, говорили, только мычал всё, но со временем речь восстановилась. А память три дня как появилась. Огрел один экспериментатор по башке. А знаешь, я этих сволочей узнал бы сейчас. Да что толку? Жизнь не вернешь. Как ты, Соня?

– Ты прости, Федор, но я встретила хорошего человека. девчонок он любит, как родных, и они его папкой кличут. Три года одна жила. Не заметила, как и время прошло, апатия была, равнодушие ко всему. А потом Валентин встретился, третий год семьей живем.

– Женщине, одной, конечно, трудно, я тебя не осуждаю. Но и я не виноват. Что же делать-то теперь? Машка с Сашкой мои ведь.

– Родные они тебе, конечно, но и Валентину не чужие. Они тебя и забыли уже.

– Соня, но это жестоко! То, что ты свою жизнь устроила, это твое дело. Но зачем же ты их лишила памяти об отце? Пусть я даже умер, ты обязана была поминать меня, чтоб они знали, что отец у них был, любил их, в парк водил... Как же так, Соня? Я ведь не бросил вас, не променял ни на бутылку, ни на другую семью. У меня кроме вас ни единой живой души нет. Тебе чужой, а им-то родной!

– Федор, я виновата, прости меня, если можешь, – Софья тихонько заплакала. – Я же о будущем думала, чтобы они сиротами себя не чувствовали. Они тебя вспоминали сначала, пока маленькие еще были, память короткая...

– Ты бы помнила, и они не забыли бы. Как хочешь, Соня, но я объявлюсь им, пусть они решают, какой папка им лучше, родной или неродной.

– Да как же! Что ты говоришь? У них ума-то нет еще, им двенадцать только. Ты нам всем хочешь жизнь разрушить! Зачем ты пришел? Ты для меня умер!

– Но я не умер! И я не виноват! Меня тебе не жалко? Я шесть лет жизни потерял. Неужели я не имею прав на своих детей? – Федор говорил громким шепотом, глаза его блестели, он едва сдерживал слезы. – В конце концов, я вернулся в свой дом, к своим детям!

– Федор, скажи честно, ты знал, что я не люблю тебя?

– О какой любви можно говорить в нашем возрасте? Ты что, спятила? Любовь – дело молодых. Нам о детях нужно думать, отлюбили мы свое. Они скоро влюбляться начнут. Что это ты о любви заговорила?

– Я люблю Валентина и не расстанусь с ним. И он меня любит.

– Сдурела баба. Любо-о-овь, – насмешливо протянул Федор: ему вдруг стало обидно, у них с Софьей, выходит, любви не было, жили-жили, детей нарожали, а вот о любви забыли. – Писатели выдумали про эту любовь – для красоты, чтобы скотство прикрыть. Любовь у них, вишь ли. Спите в одной койке – вот и вся любовь.

Софья брезгливо поджала губы: сам ты скот!

– Ты прежде не был таким грубым...

– А что ты хотела? Какой мужик стерпит измену? Или ты думала, я вместо попа благословение вам дам? Ничего себе! Жену у меня отобрал, охмурил, детей присвоил, – гнев лишал разума. – Я домой вернулся, поняла? Я здесь хозяин, и дети мои.

Раздался звонок в дверь. Федор поднялся.

– Я к дочкам пойду. А его чтоб здесь не было.

– Тогда я уйду. И дети со мной, – Софья тоже поднялась, говорила решительным тоном, готовая бороться за свою любовь, за свое счастье.

– Тебе – скатертью дорожка, ты и не нужна мне после другого. А с детьми еще поглядим, как они от родного отца к чужому побегут. И не лезь к ним, сами решат, не детсадовские, – он вошел в детскую и закрыл за собой дверь.

Софья еще слова не сказала, а Валентин побледнел, схватил ее за плечи, кивнул на вешалку.

– Неужели Федор?

– Да, – она уткнулась ему в шею, заплакала горестно. – Что теперь будет, Валь? Я боюсь.

– Сонюшка, милая, ты моя и только моя, – он гладил ее по спине, успокаивая. – А что он?

– Он сказал, чтобы тебя здесь не было, я тоже могу убираться, а детей он не отдаст.

– Ну, не плачь, родная... Все образуется. Я думаю, мы соберемся все вместе и решим, как быть. Ведь мы разумные люди, не дикари...

– Детей я ему не оставлю. Валечка, ты пока поживи у себя, а я попробую все уладить по-хорошему. Не сердись, ладно? Федор сейчас злой, его тоже можно понять, но вообще-то он добрый, он поймет, пожалеет. Хорошо?

– Тебе виднее, Соня. Я нисколько в тебе не сомневаюсь, ты сделаешь все, как надо, умница моя. Конечно, я уйду, и каждую минуту буду думать о тебе, как ты там, бедная моя! Я про себя давно решил, что только смерть нас разлучит. А жизнь вон как повернула круто. Я люблю тебя, я буду ждать, сколько понадобится. До встречи, любимая!

– Валечка! – Софья прижалась к нему. – Я не могу без тебя. Господи, за что такая страшная кара? Разве же я знала, что он жив? Ведь не при живом муже второй раз замуж вышла! Похоронила ведь, вдовой была, три года одна жила! В чем моя вина? В том, что люблю?

– Сонюшка, не надо, не надо, иначе я не смогу уйти от тебя, будь что будет, встречусь с Федором, поговорим по-мужски...

– Нет, нет! Прости меня, глупую, слабую бабу, уходи, – Софья оторвалась от него, бессильно прислонилась к стенке. – Иди с богом, любимый мой, единственный. Я с тобой...

Машка с Сашкой вроде вчера только расстались с отцом, взвизгивали от восторга, получая очередной подарок. Федор не поскупился, и почти все деньги, заработанные за шесть лет вынужденного затворничества, потратил на подарки, для себя купил лишь самое необходимое. Жене Софье тоже приобрел подарок: бордовую кашемировую шаль с кистями. Медсестра ему подсказала, что сейчас высший шик: накидывать ее прямо на плащ или пальто. Девчонкам накупил всяких модных тряпок, но самым ценным и желанным подарком для них оказались две большие куклы в нарядных платьях. Уж как они попали на полку сельмага, один Бог ведает. Пожилая продавщица говорила, что с полгода как магазин приняла и нашла этих красавиц в серых от пыли коробках в самом дальнем и темном углу склада.

– Золотые вы мои, роднулечки, – умилялся Федор, глядя на счастливые лица девчонок.

– Папка, а ты зачем бороду и усы отрастил, как Бармалей? – спросила Машка, трогая пальцем кучерявые волоски.

– А чтоб ты меня не узнала, егоза! – смеялся Федор.

Софья стояла, как чужая, возле двери, подпирая косяк.

– Мам, а тебе папка какую шаль привез!.. – Машка по-хозяйски залезла в чемодан, выхватила оттуда цветастое чудо, подскочила к матери. Та безучастно поворачивалась, пока дочь наряжала ее.

– Ой! Какая ты у нас красивая, мам!

– Идет тебе, Соня, и правда, – тон был добродушно– размягченный: от гнева не осталось и следа.

У Софьи комок стоял в горле, хотелось рыдать в голос: будто душу свою хоронила. Возникшая было неприязнь к мужу, даже ненависть, сменилась на жалость: чем он-то виноват! Шесть лет жизни потерял, как в тюрьме пробыл ни за что ни про что. А девчонки? Будто и не прошли годы, будто и дяди Вали не было, забыли разом. Маленькие отца и то дольше помнили. Не думала Софья, что так произойдет. Неужели надеялась втайне, что отвергнут они Федора, не признают? Родную кровь... Дура, дура еще и подлая дура, укорила себя Софья. Забыли бы, если бы отец плохой был. А любовь да ласку разве забудешь? Ox, тяжко!..

На двухспальную кровать Федор не лег, постелил себе на полу. Софья улеглась с дочками.

– А где дядя Валя? – шепотом спросила Машка.

– К себе домой пошел, спи.

– А папка насовсем вернулся?
– Не знаю, спи, Маня.

IV

Утром Федор отправился в милицию, нужно было восстанавливать паспорт. Хорошо, что Софья сохранила трудовую книжку и военный билет, чисто случайно, правда. Канители оказалось не на один день, такое случается нечасто: воскресение из небытия. Не раз пришлось Федору описывать, что да как произошло, приметы парней, причем у одного была довольно редкая: большая бляшка коричневого цвета на мочке левого уха – родимое пятно. Вдруг один из следователей вспомнил, что три года назад у них по делу проходили двое парней, и у одного как раз такое родимое пятно было приметное. Запросили дело, и оказалось: парень с родимым пятном и его приятель отбывали срок за грабеж. Они орудовали вдвоем.

– Вот оно что. Такое в нашей практике случается. Чтобы замести следы за более тяжким преступлением, эти двое совершили менее тяжкое, – следователь отряхнул пепел, снова затянулся. – Кого же они вместо вас обезглавили? Раз вы оказались не вы, а труп без головы в наличии, значит, другой человек стал жертвой. И как он в вашу машину попал? И почему на нем ваша одежда оказалась? Говорите, на вас старье было?

– Это мне врач сказал, который принимал меня. Тряпье, а не одежда. Сожгли они.

– Плохо. Загадок у нас, как у Конан Дойля. Придется дело на доследование назначить. И вас придется не раз побеспокоить.

– Раз надо, какой разговор.

– Надо, надо! Теперь им “вышак” светит. А то “десяткой” отделались. У вас и тогда борода была?

– Нет. А что?

– Сбрить придется. Опознание будем проводить.

– Ну, что ж, и сбрею, если надо.

Федор вошел в помещение, куда его проводил следователь. На длинной скамье сидели в ряд несколько парней и мужиков, чуть в стороне – стояли двое, понятые: женщина и мужчина.

– Узнаете кого-нибудь? – спросил следователь.

Федор шагнул ближе к сидящим. Вдруг один из них рухнул на пол. Остальные вскочили на ноги, не зная, что делать.

– Сидеть! – скомандовал следователь. – Врача! – крикнул, открыв дверь в коридор, где стояли конвойные.

Федор разглядывал лежащего без сознания парня.

– Это он, – уверенно заявил следователю.

– Пройдемте, – сказал тот.

Они прошли в кабинет.

– Факты, как говорится, налицо. Это он, Леднев, с родимым пятном. Подумал, поди, что ты с того света явился, аж в обморок грохнулся. Ишь, слабонервный какой, сволочь, – следователь закурил, задумался. – К сожалению, нужны письменные показания. Придется тебе, Федор Петрович, еще раз прийти. Сегодня он нескоро в себя придет, будет симулировать, пока не придумает, как выкрутиться. Хотя... есть один способ. Подожди-ка в коридоре, – и, выпроводив Федора за дверь, кинулся вон.

Федор подремывал на скамейке, когда его слегка потрепали по плечу.

– Пойдем-ка, Федор Петрович, – следователь обращался с ним по-свойски, как с давно знакомым.

Они опять зашли в кабинет.

– Порядок полный. Признался Леднев.

– Да ну?

– Точно. Врач ему нашатырь под нос, тот очухался, и я сразу: – Ну, что узнал свою жертву с Каменского шоссе? Затрясся, гад, и шепотом: – Мы ж ему башку отрубили, откуда он взялся? Чокнуться можно запросто. Я сразу его узнал, будь я проклят, это он, с того “Запорожца...” Он говорит, а я тут же записываю. В конце, как положено, его подпись собственноручная. Видишь, даже твое участие не потребовалось, одно твое появление развязало ему язык. Но и мы даром хлеб не едим, – похвалился он. – Но главное, вам спасибо за помощь следствию.

– Значит, я вам больше не нужен? Но кто был убит вместо меня?

– Вот почитайте его показания.

Прав был врач, что из-за водки его убить пытались. Если бы он знал!.. Убрал бы ее, проклятую, от греха подальше. Преступник рассказывал, что, увидев водку, переговорил с приятелем на выдуманном ими языке, который, кроме них, никто не понимал. Точно, непонятный был язык, он и решил, что ребята нерусские. Когда проезжали небольшой, но густой лесок по краю дороги, парень, сидящий за ним, ударил его по голове гирькой – дважды. Машина вильнула и свернула на обочину. Парни обшарили его карманы, забрали бумажник с деньгами и документами. В этот момент на дороге показался человек. Откуда он взялся в этом безлюдном месте, они не знали. Убивать еще одного мужика в их планы не входило. А вдруг он их побьет? И такое могло случиться. Забыв про водку, они дернули по дороге в город, где-то недалеко была автобусная остановка. Бежали, что есть духу, тут и автобус подвернулся. Проехали какое-то время и вдруг спохватились: после стресса надо бы расслабиться, а водка в машине осталась. Они решили рискнуть, уж больно был велик соблазн, да и в машине не мешало пошариться. Попросили шофера тормознуть и бегом – назад.

Машины не было, но на траве остался четкий след протектора. Они, не раздумывая, бросились по следу в лес. Неужели мужик жив? Но почему он поехал не в город, а в лес? Спятил, что ли? Если жив, он может узнать их. Значит, нужно добить. Совсем стемнело, когда они увидели среди деревьев машину. Осторожно подкрались с двух сторон к передним дверкам, заглянули внутрь: на переднем сиденье лежал, поджав ноги, тот самый мужик, который их вез. Дверцы не были заперты. Резко дернув левую, еще раз – для надежности, ударили лежащего по голове той же самой гирькой. Вытащили труп из машины, оставили на траве. Сами, чиркая спички, начали шарить в машине. Одну бутылку водки нашли на полу, целую и невредимую, вторая оказалась разбитой, на полу валялись осколки, в салоне резко пахло водкой. Они пили прямо из горлышка. Дальнейшее преступник запомнил плохо. В машине оказался топорик, которым они и отрубили голову трупу. Потом голову, засунутую в целлофановый пакет, решили забрать с собой и закопать в другом месте. Труп за ноги протащили несколько метров вглубь леса, спрятали в кустарнике да еще валежником прикрыли. Сами прошли еще немного до речушки, где долго мылись, стирались. Смутно помнил он, как долго они пешком добирались до города домой. Вот и все.

Федор помолчал, осмысливая прочитанное, потом спросил.

– Все равно непонятно, кого же убили вместо меня? У вас есть какая-нибудь версия?

– Версия-то есть, но фактов нет. Мужчина неизвестный в показаниях фигурирует. Раз вы живы, значит, убит он. Скорее всего, бич это был. Обычный нормальный человек чего будет бродить в такое время в безлюдном месте? Тем более столько преступлений, без причин буквально убивают людей. Наверное, в лесу он ночевал, скорее всего, лежбище там у него было, вот он и шел домой, так сказать. А тут чуть не на глазах у него человека убили, понял он, конечно, когда подошел к машине. Наверно, умел баранку крутить, вот и заехал в лесок. Соблазнился, поди, вашей одеждой, комплекция, может, подходила. Переоделся он и вас не обидел, надел свое тряпье, да и оставил в укромном месте, а сам дальше поехал в лесок, чтобы в безопасности обмыть неожиданную обновку. Ну, осилил, видать, одну бутылку и сморило его, уснул. И не проснулся.

– Прямо детектив целый, – усмехнулся Федор.

– Детектив не детектив, но загадка так и осталась. В списках пропавших ничего подходящего я не нашел, значит, не обращались ни родственники, ни с работы. Вот я и сделал вывод, что жертвой стал бродяжка бездомный. Голову, говорят, не помнят, где закопали. Так что установить личность практически невозможно. Столько лет прошло!

– А что с бандитами будет?

– Пересмотр дела будет в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Вы свидетелем пойдете.

Пока Федор занимался своими делами, Софья искала и не находила выход. Муж вечерами не выходил из детской, помогал девчонкам готовить уроки, что-то мастерил им. Они почти не разговаривали, за исключением редких фраз: – Тебя к телефону, или что-то подобное. Федор купил раскладушку и спал на ней. Только перешел в детскую, а Софья вернулась в спальню. Валентин звонил ежедневно и говорил, я соскучился, я люблю тебя, не могу без тебя, приходи, я жду. После разговора с ним она готова была бежать сломя голову к нему. Но к концу дня охладевала, приходила в себя и шла, как стреноженная, домой, к детям, к мужу воскресшему. Он был с ней холоден. Ну, еще бы! Его жена полюбила! Он не то, чтобы уж слишком осуждал ее или винил, но обидно было до крайности. Как всякий мужик, он надеялся на верность – до гроба. Что теперь делать? Где искать виновного? Мало ли, что столько лет прошло. Любила бы, другого не нашла бы. Душой он понимал ее, но! – где истина? Он не знал и знать не хотел. Пришел как разрушитель, все разрушил. Но не умирать же ему второй раз? Хватит! Что делать? Отпустить Софью к ее любовнику? Ради бога, пусть идет! Но – без девчонок. Он так решил. Девчонок он не отдаст. С какой стати!

А Софья опять ушла в апатию. Она не могла найти выход. По характеру нерешительная, она думала и думала и ничего не могла придумать. От этого и депрессия возникла. Сознание раздваивалось: два мужа, один любимый, другой – нет. Как жить? Что делать? Один – отец ее детей, другой – отчим, но любимый мужчина. Кого выбрать? С кем остаться? Всей душой и телом она стремилась к Валентину, здравый смысл тянул ее к Федору. Душа ее разрывалась. Одного любила, с другим была связана долгом: женским и материнским. Что предпочесть? Есть ли выход? Она все не могла решить. Валентин – любовь, Федор – дети. До сих пор она и не подозревала, что так любит девочек, так любит – до смерти. Она ощущала их как часть себя: физически. Видела в них свои привычки, привычки Федора, и причем – самые дурные. И удивлялась. И негодовала. Почему? Не самое лучшее – а самое худшее?
Девчонки стали вдруг для нее самым важным, самым главным. Мужья, и первый, и второй, отошли на второй план. Может, возраст пришел? Она отстранено стала думать о Валентине. Может, сказалась разлука. Ее безумная страсть вдруг стала утекать, как песок сквозь горсть. Его объяснения в любви стали казаться назойливыми.

04

Яндекс.Метрика