Арт Small Bay

05

Два мужа Софьи К.
Светлана Ермолаева

V

Если бы не работа, он свихнулся бы от мыслей о Софье, от желания видеть ее, чувствовать ее близость. Она околдовала его с первой встречи: ее темные, бархатные глаза, глядящие на мир с грустью; ее длинные стрельчатые ресницы, ее пышные вьющиеся волосы, пахнущие лавандой, ее губы – мягкие, сочные, сладкие... А ее тело? Он знал его лучше и подробней, чем свое. Любимая родинка на левой груди в виде незабудки, уменьшенной в несколько раз. Да мало ли еще что! Валентина мучила бессонница, его буквально трясло от возбуждения, стоило ему вообразить Софью рядом с собой в постели. Если бы кто-то когда-то сказал ему, девственнику, сторонящемуся женщин – ибо в его работе сотрудника второго отдела КГБ они не рекомендовались, хотя исключения и допускались, что он вдруг так безумно полюбит женщину, он бы, пожалуй, и по физиономии заехал. Хотя это тоже не рекомендовалось – засветиться можно. Вообще ему положено было быть “неприметным, как льняное полотно”, так пел Высоцкий. И вот случилась с ним беда ли, чудо, но он полюбил. Да как неудачно! Замужнюю женщину. Хотя тогда она была вдовой. Дети ее не были помехой, их он тоже полюбил, как собственных. Да и они его вроде тоже приняли как отца. И вдруг – в одночасье, все пошло прахом, полетело в тартарары. Явился нежданно-негаданно воскресший покойник – муж Софьи. Расположился в собственной квартире, в собственной семье. Все права – на его стороне. Софья сказала, что он уже все уладил с документами, устраивается на работу, и девчонки его признали и называют папой, задарил их подарками, окружил заботой и лаской, и забыли они про дядю Валю, будто его и не было. Родной отец, да еще добрый и ласковый, все равно дороже чужого, хотя бы и в три раза более доброго и ласкового. Валентин все это понимал, тем больнее ему было. Он не проклинал Федора, наоборот – искренне порадовался бы за него, если он не был бы мужем Софьи. А вот Софья...

Он не понимал ее поведения. За все время со дня возвращения мужа она ни разу не пришла к нему, не позвонила сама. Разумеется, позвонить из дома она не могла. Но могла же воспользоваться автоматом! Выскочить в магазин и позвонить, сказать, скучаю, хочу видеть, люблю, целую. Конечно, дети – на первом месте, она мать. На каком месте тогда он? На втором или на третьем – после Федора? Никогда бы Валентин не подумал, что способен на ревность. Его уважение к женщине, к ее достоинству исключало это дикое чувство. Но то было отстраненное отношение – вообще к женщине. Когда же дело коснулось конкретной, его женщины, какой он считал Софью, он стал мучиться, как обыкновенный мужик, а не образованный, широко мыслящий мужчина. Что мое, то мое. Усилия разума оказались тщетными перед первобытным чувством собственности, обуявшим его. Мутился разум, стоило ему представить Софью в объятьях мужа. И он ничего не мог с собой поделать, как ни старался. Последние дни он особенно безумствовал, потому что почувствовал по голосу Софьи ее холодность. Конечно, он знал, что у нее на работе не очень-то полюбезничаешь по телефону, постоянно толкутся сотрудники. Но все же ему думалось, она могла бы быть поласковей. Ведь любила же! И ласкала, и говорила ласковые слова.

Чтобы отвлечься от мыслей о Софье, он стал вспоминать детство, юность. В детстве он с отцом пас коз. В будние дни, когда отец шоферил, он – мальчонка, пас один. А в воскресенье, загрузившись винцом, отец отправлялся с ним на природу, так он говорил. Там он попивал винцо, а Валька стерег коз. В лесу тогда еще водились волки. Редко-редко, но появлялись, надеясь на легкую добычу. У бати, правда, было старое-престарое ружьишко, разрешили ему обороняться от серых хищников, но патроны он берег на более крупного зверя; рысь, например. Попадались и они в их лесу, не всех уничтожили. А на волков, рассуждал отец, и головня хороша. Он всегда ее, смоленую, при себе держал.

За все время их пастушества, правда, лишь однажды наведались серые. Они с батей в тот раз что-то припозднились. Батя уснул крепко после винца, а Валька будить пожалел. Впереди шел матерый волчище, видимо, главарь. Валька, не будя отца, кинулся к головне. Ему вдруг захотелось ощутить себя взрослым, в одиннадцать лет. Он, конечно, изрядно перепугался, руки тряслись, когда чиркал спичками, разжигая головню. Разжег и, трепеща от страха и в то же время ощущая себя героем, приготовился к схватке. Козы стояли, почуяв волков, хвостами друг к другу, чтобы защищаться. Валька, держа головню в вытянутых руках, пошел на волка, в упор глядя в желтые зрачки зверя. На ходу начал размахивать головней, не столько, может, пугая волка, сколько стараясь справиться с собственным, обуявшим до онеменения конечностей страхом.

– Пошел, пошел! – кричал он, как на свою собаку Джу, когда гнал от себя.

И волк или волчица вдруг послушался его окрика, заюлил хвостом и задом-задом попятился, развернулся и – к лесу. Остальные – за ним. Тут и страх пропал. Валька, также размахивая головней, еще пробежал немного вслед. С того раза он и утвердился в себе как мужчина.

А юность... После службы на Северном флоте его забрали в спецучилище КГБ – по выборке. Он отвечал всем показателям, какие требовались. Ему предложили, он согласился, не долго раздумывая. Была мать, но она подождет. Невесты или любимой женщины не было. Короче, привязанностей не было, к тому же он любил риск. Он никогда не пожалел о своем согласии, работа занимала всю его жизнь, и женщин, и даже мать. Он понимал, что не оказывает ей достаточно внимания, но она не обижалась на то, что сын больше предан работе, чем ей. Единственное, что ее угнетало, это то, что сын не женился, не имел женщины, не имел детей. Это приводило ее в тихое изумление. Она не могла понять, почему здоровый, в общем-то, мужчина не хочет завести семью. До тех пор, пока Валентин, превозмогая мужскую стыдливость, ни признался, что у него не может быть детей. Но и тогда она не успокоилась, прося его хотя бы жениться, еще лучше, если женщина будет с ребенком. Ей, как и всякой матери, хотелось внука или внучку от единственного сына, но раз у него такая беда, то хотя бы неродной пусть будет. Он это чувствовал, но никак не реагировал. Все женщины, которых встречал по работе или в командировках, его не трогали и не вдохновляли на ухаживания. По работе – это были женщины в футляре, как и полагалось; в командировках – то же самое, за исключением тех из них, которых он выслеживал. Но и те были то же самое, или играли проституток. Другие на его пути не попадались, он избегал общения. Вот и попался – на Софье. Всегда, как полагалось по профессии, остерегался случайностей. И – не остерегся, на пятом десятке. Погнал его инстинкт, или долг, или ангел – спасти ребенка. Дал Бог, он спас. И не только спас Машку, но и полюбил ее мать – самую прекрасную женщину в мире. Самую любимую. Только вчера он звонил ей.

– Сонюшка, любимая, как ты?

– Нормально, – отвечала она – и тут же шепотом: – Плохо, Валюшка...

– Милая моя, тебе тяжело, я понимаю, приди, нам вдвоем будет легче, мне так плохо без тебя, если бы ты знала...

– Знаю, Валя. Но пока я не могу. Кругом – глаза, и дети, и Федор. Они все понимают. Я не могу открыто уйти к тебе. Врать тоже не могу и не хочу. Что делать, я тоже не знаю. Потерпи, милый. Мы что-нибудь придумаем, – ее голос был таким проникновенным и ласковым.

– Сонюшка, я с ума схожу по тебе, я люблю тебя, когда мы встретимся?

Она молчала, ему казалось, что долго, а потом говорила.

– Извини, тут люди, я не могу говорить...

Сначала он верил, что действительно не может, а потом стал сомневаться: а может, не хочет? Он звонил обычно в обеденный перерыв, когда все сотрудницы уходили в столовую, лишь она ела принесенное из дома и кипятила в кружке чай. Вроде бы никто не должен был мешать, и вдруг – такая холодность.

– Сонюшка, приди! – умолял он.

– Не могу, Валя. Пока...

– Я умру без тебя.

– Может, завтра, – говорила, сама не веря в обещание.

– Ты и вчера говорила, что завтра.

– Я не могу, понимаешь, не могу, мне семью надо кормить, детей...

У Валентина горло перехватывало от обиды: “Ах, уже и семью? Будто я любовник...”

– Ну, что ж, приходи, когда сможешь, – с прохладой в голосе говорил он.

А сам умирал от тоски. Он давно бы пришел к Софье домой, если бы не обязан был быть неприметным. Ему запрещалось многое, в том числе и поступки. Думать он мог что угодно, никому, однако, не высказывая свои мысли, но совершать поступки, даже и в личной жизни, он не имел права – согласно письменной клятве. Любить мог явно, но не тайно, тайн у него не должно было быть. Софья не захотела регистрировать брак, как знала. И правда, последний год их совместной жизни она постоянно бредила Федором. Он ей мерещился то в толпе, то снился во сне. С ума сойти! Ясновидящая, да и только. А он, глупец, не верил ее интуиции, а она оказалась права. Все же странно. После такого можно поверить и в экстрасенсов, и в магию. А он лично чихал всегда на это. И считал всех этих кашпировских обычными шарлатанами. А тут вдруг собственная жена, вернее, любимая женщина, вдруг оказалась ясновидящей. Тут поневоле засомневаешься. Он мог бы принять какие-то меры. Хотя, о чем он?

Какие меры можно принять к человеку, вернувшемуся из небытия? Точнее: считавшемуся покойником. Даже если бы они и зарегистрировались, вернувшийся отец стал бы претендовать на детей. Да и дети... Ах, девчонки, девчонки, милые вы мои, уж так быстро вы забыли меня. Я привязался к вам всей душой, как к родным, может, и сильнее. Ведь вы же Сонюшкины доченьки, ее плоть и кровь. Глупо злиться на Федора, он вернулся в свою семью. Это он, Валентин, вторгся в чужую. Но разве он мог, даже в самых мрачных предчувствиях, предположить, что он любит и живет с женщиной, как с женой – при живом муже? Нет, он никогда не поступил бы так, как бы сильно ни полюбил. Да и Софья не такая. Она, как он понял, верный человек. Даже нелюбимому мужу она и в мыслях не изменяла. Только трагическая смерть Федора освободила ее от духовных пут, от чувства долга – перед людьми ли, перед Богом ли. Она посчитала, что исполнила свой моральный долг перед покойным мужем, проведя три года в одиночестве. Может, и продолжалась бы ее целомудренная жизнь, если бы она ни встретила его, Валентина. Вот такая его Сонюшка, его единственная… Но – это все было. А есть ли? Такая ли она теперь? Не изменилась ли?

Валентин интуицией любящего чувствовал последние дни и по голосу, и по долгим паузам между фразами, что Софья охладела к нему. Но что он мог сделать, чтобы вернуть любимую? Повторять бесконечно, что любит, тоскует, не может без нее? Он не привык говорить об интимном, носил эти чувства в себе, в самой глубине души. Выразить в словах то, что ощущал, он был не в состоянии, сам себе казался косноязычным. Если бы он был поэтом! Вот уж кто умеет говорить о любви. И как... Он вдруг пристрастился к поэзии, мысленно обращая самые проникновенные строки к Софье.

Запоем читал Пушкина, Лермонтова, Петрарку, Шекспира, Блока. Их любовная лирика как нельзя больше соответствовала его состоянию безнадежной страсти, невыносимой тоски! Он чувствовал, что разлука обогатила его душу возвышенными чувствами. Рядом – Софья была просто женщиной, теперь – недосягаемой богиней. Тем сильнее он страдал. Но как ни странно, страдания были не мучительны, а скорее – сладостны, ибо жизнь казалась до предела насыщенной мыслями о Софье, воспоминаниями о прошлом, их прошлом, мечтами о будущем. Да, как ни странно. Он не мог запретить себе мечтать, хотя привык запрещать многое. Но здесь его воля терпела крушение. И он не противился, напротив – с радостью уплывал в неведомые дали, туда, куда уносила его мечта. Обычно это случалось перед сном, и тогда ему снилась Софья – улыбающаяся, и вся в белом, как невеста.

Наконец он не выдержал неизвестности и решился настоять на встрече – в обеденный перерыв. Он подъехал к типографии на такси, и они встретились в небольшом скверике через дорогу. Он кинулся было к ней, но остановился пораженный: на Софье лица не было.

– Что? Что случилось? – едва ни крикнул он, но вовремя опомнился: мимо шли люди, – и снизил голос до шепота: – Сонюшка...

– Машка в больнице. Сегодня ночью увезли. Ботулизм. Я уже была утром, состояние тяжелое.

– Что же ты мне не сказала? Зачем вообще на работу пришла? – Валентина будто ледяной водой окатили, даже озноб прошел по телу.

– Я сейчас ухожу, еду в больницу, срочные бумаги были, нужно было кому-нибудь передать. Прости, мне надо спешить. Не дай бог, если... Я не переживу... Что за кара, Господи! – она говорила невнятно, взахлеб, как бы сама с собой.

Валентин прежде не слыхал, чтобы Софья так часто поминала бога, хотя, бывало, и шептала иногда на ночь, перед сном молитву – но таясь, едва шевеля губами. Особенно в последние месяцы перед появлением Федора. Отпугивала дурные сны, просила благословения? Он не спрашивал, не пытал. Захотела, сама сказала бы. Тайн между ними не было.

– Я провожу тебя.

– Хорошо.

Всю дорогу промолчали. До него ли было Софье: такое горе! Валентин и не думал обижаться, он сам переживал не меньше ее. Софья заплакала беззвучно, и он осторожно взял ее тонкую руку в свои и стал тихонько гладить, успокаивая.

Через несколько дней она сама позвонила ему, сообщила, что дочка выздоравливает, и что им нужно встретиться, но только не у него, а где-нибудь в тихом, глухом месте, где можно будет поговорить без посторонних глаз. У Валентина почему-то стало тревожно на душе, хотя поначалу обрадовался звонку. Они договорились о встрече в безлюдном кафе в глубине большого парка. Уселись друг против друга, Валентин заказал сок.

– Валечка, я люблю тебя, но... – Софья сжала губы, сдерживая слезы.

– Что “но”? – спросил он, не ожидая ничего хорошего.

– Детей я люблю больше.

– Это естественно. А Федора?

– Я люблю тебя, – повторила она.

– А как же он? И они?

– Они... Они – его дети. Они его признали, они его любили, и он...

– А ты? – Валентин спросил робко, как бы продолжая диалог.

– Что я? – Софья вроде не поняла, во всяком случае, сделала вид.

– Ты... любишь меня? – спросил Валентин, превозмогая себя. – Так, как я тебя? – ox, как он не привык говорить такое с глазу на глаз, по телефону еще куда ни шло.

Не только чувства, но и мысли вслух он не привык выражать. Думал одно, а говорил другое. Двойственность или раздвоенность – его профессия. “Всегда быть в маске – судьба моя”, так он напевал про себя слова из арии Мистера Икса.

– Люблю, – сказала Софья, но в слове не было истинного чувства, оно было холодно, бесцветно, бездоказательно, как сказал бы следователь.

– Тогда мы должны быть вместе.

– Я не могу...

– Почему?

– Мои девчонки...

– Они наши, забери их с собой.

– Федор нe отдаст их, ты знаешь.

– Да, конечно, он прав. Они – его дети. А ты? Ты – моя любимая женщина, Сонюшка... Что же делать нам, милая? Как быть?

– Мне кажется, нам нужно расстаться, Валечка. Я не знаю, как сложатся мои отношения с Федором, но детей я никогда не променяю на любовь. Пойми, я опутана долгом перед детьми, раз я родила их. Вы оба – и ты, и Федор – не замените мне девочек. Я пожертвую вами обоими ради них, – так она думала и так говорила.
Валентин обезумел. Как? Софья, смысл его жизни, расстается с ним навсегда? Что же тогда? Ему остается только умереть. Он так сильно любит ее! До смерти, как говаривали встарь.

05

Top Mail.ru