Арт Small Bay

08

Два мужа Софьи К.
Светлана Ермолаева

VII

– Алло! Мне Софью Алексеевну, пожалуйста! – голос в трубке показался незнакомым, плачущим каким-то.

– Я вас слушаю.

– Мать Валентина вас беспокоит... извините... я сейчас... – трубку вроде рукой прикрыли.

Софья раздраженно подумала: “Этого мне только не хватало. Мать свою подговорил, чтобы позвонила, а сам, поди, рядом стоит. И зачем он так унижается?”

– Вы меня помните, Софья Алексеевна?

– Ну, разумеется.
А в чем, собственно, дело? Вас сын попросил позвонить мне? Да?
– Нет, – отрывисто прозвучало в трубке.

– Да что случилось-то? Говорите, я вас слушаю, у меня работа...

– Нету Вали, Сонюшка, потеряли мы его, – прорыдал голос, и трубку положили.

– Что-о-о? Как? Подождите! Что вы сказали? – вне себя кричала Софья, вроде оглохла и не слышала коротких гудков.

– Нет, я что-то не так поняла... он же выздоровел... как это “потеряли”... – она была одна и говорила вслух, поспешно одеваясь, путаясь в шарфе.

Ехала в такси и думала: “Не может быть! Тут что-то не то. А вдруг я прибегу, как дура, а он, живой-здоровый, откроет мне дверь? Ox и влеплю ему по физиономии! Неужели он на такое способен? Такая пошлая шутка! И мать его согласилась? А может, не мать? Голос вроде и не ее вовсе. Может, подговорил кого другого?” Она выскочила из такси, не доехав, обогнула угол, и ноги отнялись: у знакомого подъезда стояла машина с откинутыми вниз бортами, обитыми кумачом, толпились люди. Минута, другая – показалось: час прошел, она неверным, но скорым шагом устремилась к подъезду, вверх по лестнице на третий этаж. Люди расступались перед ней – в удивлении и недоумении: кто это? Если близкий человек, почему так поздно: перед самым выносом? На приехавшую из другого города не похожа, нет даже дамской сумочки в руках. Софья буквально прорвалась к гробу.

– Валечка! – вскрикнула она вдруг осевшим голосом, подошла близко и стала гладить его скрещенные на груди руки, приговаривая, – родной мой, единственный, что же ты, как же ты, зачем...

Она будто одна была в комнате, наедине с ним, с любимым. И так сильно зарыдала, с таким отчаянием зашептала бессвязные фразы, что некоторые женщины, глядя на нее, тоже всплакнули, хотя и чужой им всем был человек. Но горе, видать, как и радость, тоже заразительно. Мать непонимающе смотрела, как убивается Софья возле покойного. Раз она его так любит, то почему сын застрелился? Она думала, что из-за этой женщины. Не позвонила бы ей никогда, до последнего часа откладывала, виня ее за смерть единственного сына, если бы его последние слова перед глазами ни стояли: “Сонюшка, я люблю тебя! И там...” Матери ни слова, ни полслова, не обидно ли? Бог рассудит, кто прав, кто виноват, а ее материнский долг перед сыном исполнить его последнюю волю: любимая женщина должна попрощаться с ним. Это по-христиански, хотя сын ее и неверующий был. Но жил, слава Богу, по чести и по совести, будто по заветам Божиим. Эх, сынок, сынок, зачем же ты руки на себя наложил? Неужели иначе нельзя было? Не по службе ли что случилось страшное?

На кладбище, как положено, гражданская панихида: двое мужчин с «работы» речи говорили. Много хорошего сказали: «и чуткий, отзывчивый товарищ, и добросовестный работник и т.д. т. п.» Неясно только осталось для всех, где покойный работал и кем. И отчего он, молодой, полный сил и здоровый, лег в сырую землю, а его мать – старая, никому не нужная, продолжает жить?

Софья так и рыдала все, не унималась, и откуда только слезы брались, будто копились долго, и с кладбища ушла рыдаючи, дороги от слез не видя. Добрела до скверика, где они не раз бывали с Валентином, до скамьи в безлюдном месте, укрытой ивами плакучими, на берегу небольшого заброшенного пруда, и опустилась на нее без сил. Долго сидела бесчувственная, без сил, без мыслей – сплошная отупелость и пустота. Будто мир рухнул, и она случайно жива осталась – одна-одинешенька.

– Это я убила его, – втемяшилось в мозги, и грохотало на разные голоса: я убила… я убила… я убила…

Она изо всех сил зажала уши ладонями, но грохот не смолкал: он жил внутри, в душе, вдруг похолодевшей и сжавшейся в комочек.

– Что же ты наделал, Валечка мой родной, жизнь моя, любовь моя единственная, радость моя! Почему ты ушел от меня? Оставил меня мучиться виной… Как это жестоко! Как мог ты не поверить, что я люблю тебя больше жизни? Иначе ты не сделал бы этого. Я рассталась с тобой, но не забывала ни на минуту. Ты стал частью меня, моей души. Чего мне стоила моя холодность по телефону! Неужели ты не почувствовал, что это не я была, какой-то злой дух парализовал мою волю, вынуждая говорить не то и не так, как я рвалась сказать: как плохо и одиноко мне без тебя, без твоей любви, как я тоскую по тебе. Все это время я была сама не своя. Если бы не девчонки!.. Я бы сто раз прибежала к тебе. А ты, мой бедный, ты был совсем один. Нет мне прощения… Господи, покарай меня!

Наверно, в тот миг Софья была на грани безумия. Не ощущая времени, она просидела не один час в полузабытье, то, принимаясь плакать, то уставясь сухими глазами перед собой. Уже совсем стемнело, когда она пришла в себя от холода. Дрожа и стуча зубами, стала потуже запахивать плащ: нужно идти домой, к детям.

– Ах, какая дамочка-мадамочка, – раздался вдруг сиплый шепот. – Чур, моя.

Она не успела ни вскрикнуть, ни вскочить, как чьи-то руки повалили ее на скамью, набросив что-то мокрое на лицо. Она потеряла сознание. Насиловали ее долго, тряпка с лица упала, от холодного крепкого воздуха она очнулась. Голова была чужой и тяжелой, тело болело, как побитое.

– Сеанс окончен, все довольны, гы-гы, – голос слышался откуда-то из-за скамьи.

Софья попыталась подняться, не смогла, упала, как и лежала, на спину.

– Убейте меня, – отчетливо сказала она.

– Но! Но! Но! Ненормальная, что ли? Я не убийца. Сексуально развлечься – со всем удовольствием, да и тебя не убудет, не девочка, никто и не узнает, если дурой не будешь, – насильник рывком поднял ее на ноги, как неживую, развернул лицом к аллее – на выход, слегка подтолкнул в спину.

– Топай, давай, дамочка-мадамочка, целоваться не будем, – и он исчез в кустах.

До дому было около часу ходьбы, и Софья прошла весь путь, ни разу не споткнувшись, переходя дорогу на зеленый свет, будто кто-то вел ее, невидимый и неосязаемый, но что вел – это точно. Сама бы она не дошла, была совершенно невменяема. Поднялась на свой этаж, позвонила в квартиру. Мгновенно открыл Федор и отступил в ужасе от ее растерзанного вида. Софья переступила порог, сделала шаг, другой – неуверенно, будто слепая, держась за стенку.

– Убей меня, – раздельно сказала она, обращаясь к Федору, не глядя, невидяще, и сползла на пол.

VIII

В психбольнице она находилась почти с месяц, с того вечера, как ее забрала из дома «скорая». Софья лежала в нервном отделении, в палате на восемь коек. Первую неделю ей кололи сильнодействующее снотворное, и она много спала, ела мало и неохотно, сильно похудела и ослабла. Потом лекарства сменили, спать она стала, как все – ночью. Остальное время лежала, безразличная ко всему, молча и смежив веки. Она не знала, что была на грани сумасшествия. Причины никто не знал. На расспросы она не отвечала, и лечащая врач не настаивала. Рано или поздно, больная сама расскажет, что способствовало нервному потрясению.

Долгое время Софья ощущала пустоту внутри: ни мыслей, ни чувств. Она будто забыла, кто она. В один из дней вдруг спохватилась: как там без нее девчонки. И тут же успокоилась: с ними отец. Почему я здесь, в больнице, что у меня болит, начала она думать.

– Доктор, что со мной?

Врач, миловидная женщина лет сорока, вздрогнула от ее голоса, она как раз щупала пульс: Софья впервые заговорила.

– Вы потеряли сознание, и муж вызвал “скорую”.

– Странно, – заявила Софья. – И по какому же поводу? Что я делала: шла, стояла, сидела?

– Вы пришли домой, муж открыл вам дверь, вы вошли и... упали.

– Может, я переутомилась на работе? Бывает такое?

– Бывать-то все бывает, но бывало ли у вас подобное прежде?

– Не-е-ет, – озадаченно протянула Софья. – Никогда.

– Тогда это не переутомление, должна быть более веская причина для обморока. Думаю, вам необходимо поговорить с мужем. Может, вы ему что-то сказали перед тем, как потерять сознание. Он, кстати, звонит каждый день, спрашивает о вашем состоянии, когда можно повидать вас, заботливый...

– Да, он хороший человек, – будто о постороннем, сказала Софья. – А как дети, он говорил?

– Ну, как же, постоянно. Просил передать вам, что все хорошо, чтобы вы не беспокоились и выздоравливали.

– Но я не чувствую себя больной, – возразила Софья. – У меня ничего не болит. Только...

– Что?

Софья замялась, то ли подбирая слова, то ли раздумывая, говорить ли.

– Больная, я прошу вас быть откровенной. Это для вашего же блага. Я обязана знать причину вашего обморока. Полагаю, что болезнь не внутри вас, ваше физическое состояние вполне удовлетворительное. Скорее – извне. Может, вы испытали какое-то сильное чувство, гнев, например, и оно вызвало нервное расстройство. Постарайтесь вспомнить.

– Вроде все, как обычно, работа, дом. Никаких особых неприятностей, – Софья размышляла вслух. – Нет, не помню.

– Ну, хорошо, поговорите с мужем.

– Соня, тебе лучше? Мне ведь не разрешали свидания, а сегодня Нина Ивановна сама позвонила.

– Да, наверно, мне лучше. А что, было плохо?

Федор растерялся, не зная, можно ли говорить правду.

– Да нет, не то, чтобы плохо, просто ты много спала и молчала все время.

– И сколько же дней я здесь? Три, четыре, неделю?

– А ты разве не знаешь?

– Я бы не спрашивала.

– Почти месяц.

– Ме-сяц? – раздельно переспросила Софья. – Спала и молчала? Бред какой-то. Надо было забрать меня домой, таблетки можно и дома пить. Ничего не понимаю! Держат здорового человека взаперти – ни за что ни про что. Подумаешь, обморок! Может, давление упало. Помнишь, я беременная ходила? Дважды чуть не упала, в глазах темнело, если бы тебя рядом не было, может, и упала бы. Помнишь?

– И, правда, Соня, было у тебя такое. Но давно же… И не так совсем...

– А как в этот раз?

– Я испугался, когда ты вошла. На тебе буквально лица не было. И взгляд просто безумный, и волосы растрепаны. Я сразу подумал, что-то плохое случилось, ну, может, кто обидел, оскорбил тебя. Лица на тебе не было...

– Ничего не помню. Я что-нибудь говорила?

– Да. Ты сказала: “Убей меня” – и упала. Я тебя удержать не успел.

– Ничего не понимаю, хоть, правда что, убей меня, – речь Софьи была монотонной, совершенно невыразительной, без эмоций.

Федор не удивлялся, врач его предупредила, что это от успокаивающей и общеукрепляющей терапии.

– Соня, врач сказала, тебе нельзя волноваться.

– Я не волнуюсь, просто странно, что я ничего не помню. Федор, забери меня домой, пожалуйста.

– Я бы с радостью, хоть сейчас, но Нина Ивановна настаивает, чтобы ты прошла курс лечения до конца, еще неделю.

– Придется поспать еще недельку, – пошутила Софья, но не улыбнулась: лицо, будто застывшая гипсовая маска.

08

Top Mail.ru