Арт Small Bay

09

Два мужа Софьи К.
Светлана Ермолаева

Снотворное ей больше не давали, лишь легкое успокаивающее да настой валерианы на ночь. Днем она продолжала лежать также безучастно ко всему. Врач ей не докучала: “Может, действительно обычный обморок? К тому же и возраст близок к критическому, а в климаксе обмороки не редкость”. Рассудила так и решила понаблюдать еще с недельку да домой выписывать.

Лекарства перестали угнетать нервную систему, и Софья становилась прежней – не бойкой, но не апатичной, как последнее время. Сопалатницы к ней не лезли, у них своих проблем хватало, в одиночку решали. Одетые в серые одинаковые халаты, бледные, не накрашенные, плохо причесанные, они выглядели все на одно лицо. Софья и так-то в силу своего характера не была общительной, а тут вообще, будто стеной ото всех отгородилась. Одна, правда, больная сильно докучала всем, часто плакала, звала Вовочку. Софья не знала, остальные знали и успокаивали, как могли плачущую. У нее сын-второклассник погиб недавно, машина сбила. Так она на гроб в могилу спрыгнула и билась в истерике, пока бригада “скорой” ни приехала. Недели две как ее перевели сюда из одиночки, где она диким ревом начинала реветь, лишь только действие укола кончалось. Теперь вот только плакала часто, опухла вся от слез, не понять было, молодая или пожилая.

Софью ночами мучила бессонница, организм уже успел привыкнуть к снотворному. Еще и по этой причине врач задержала выписку, больная должна отвыкнуть от лекарств, вызывающих искусственный сон. Софья лежала тихо, стараясь лишний раз не шевелиться, не скрипеть кроватью. Почти двое суток она не спала и не просила снотворное, понимая, что нужно проявить волю и заснуть естественно. На третью ночь она стала впадать в забытье, будто в яму проваливаясь. С трудом выбираясь, снова лежала с открытыми глазами. И снова – забытье.

– Сонюшка! – вдруг послышалось ей.

– Кто это? – шевельнулись губы.

– Это я, Валентин!

– Валечка, где же ты? – обрадовано отозвалась Софья.

– Я здесь, недалеко, иди ко мне, милая, я стосковался по тебе...

– Где же ты, я не вижу тебя!

– Я жду тебя... на кладбище... приходи... – голос таял.

– Но почему? Почему там?

– Так надо, милая...

Софья села на кровати.

– Господи! Да я действительно с ума сошла! Забыла Валентина! Он же потерял меня, ищет, бедный, с ног сбился. Мог бы на работу позвонить, мало ли что я запретила. Домой, конечно, ни за что не позвонит. Да Федор и говорить с ним не будет. О Господи, бедный, бедный! А голос-то, голос – будто наяву! Ну и ну, и, правда, память у меня отшибло совсем, любимого человека забыла. Может, и меня, как Федора, кто-нибудь по голове ударил? Я сознание потеряла, потом очнулась и не помню ничего. А пришла домой, расслабилась и снова в обморок? “Убей!” – кричала. Может, и правда, убить кто хотел? Где только это могло произойти? – сама с собой беседовала она. – Завтра же, нет, сегодня... сейчас... уже светает...

Софья накинула теплый халат, сунула ноги в комнатные тапки, почти как туфли, и, стараясь не шаркать подошвами, вышла в коридор. Совсем юная медсестричка безмятежно спала, прикорнув на кушетке. Нервное отделение охранялось не столь бдительно, как психиатрическое, да и располагалось на первом этаже. Решетки на окнах, правда, были, но одно окно было не зарешечено: в туалете. Кое-кто из больных и медперсонала курил там, открывая при этом длинное узкое окно. Софья проскользнула в туалет, моля Бога, чтобы там никого не было в этот предрассветный час. Тускло горел свет, окно было приоткрыто. Она сняла теплый халат, перекинула его через подоконник, оставив один конец подола, чтобы не пораниться. Втиснулась в узкий проем, повисла на руках и вместе с халатом оказалась на земле, удачно спрыгнув на корточки. Прошла к воротам, обдумывая, как же выбраться со двора. И тут в тишине загудел мотор, послышались голоса: кого-то привезли на “скорой”. Она юркнула в тень дерева возле ворот. Они раздвинулись в стороны, машина начала въезжать, а Софья, пригнувшись, нырнула между столбом и едущей машиной.

Она едва помнила, как неслась по улицам, стараясь избегать пустого освещенного пространства. Не переводя дух, влетела на третий этаж, нажала звонок. Постояла, прислушиваясь, снова нажала. “Странно, что в такую рань его нет дома. Он должен быть, он же позвал меня!” – Софья снова и снова терзала звонок. Она слышала его приятный тренькающий звук в глубине квартиры и все, больше ничего. В соседней квартире кто-то забренчал ключами. “Нет, нет, меня не должны видеть”, – она бегом кинулась вниз по лестнице, остановилась под козырьком подъезда. “Где же он? – и тут внезапно вспомнилось: – Ведь он звал меня на кладбище! Ox, и бестолковая я, зачем пришла сюда? Он ждет меня там, конечно же, там... Скорее, скорее...” Одержимая одной мыслью, она ничего не замечала вокруг, хотя неосознанно держалась поближе к домам, в тени. Редкие прохожие шарахались от нее и потом долго стояли, глядя вслед бегущей женщине в распахнутой одежде, с растрепанными темными волосами. Вот и ворота кладбища. Озираясь, Софья остановилась.

– Валечка! – жалобно позвала она. И услышала: “Иди ко мне, милая...” И вошла через ворота, и пошла по широкой асфальтированной аллее мимо светлых и темных мраморных памятников, мимо чугунных литых оград – дальше, дальше, повернула налево, пошли памятники попроще, железные, а то и просто кресты, тоже железные или деревянные, и оградки простенькие, убогие.

Шла, шла и вдруг остановилась: перед ней возникла легкая серебристая оградка с причудливыми завитками, небольшая дверца сбоку была открыта. Повинуясь чьей-то воле, Софья вошла, приблизилась к небольшому темному памятнику, вгляделась в фото: Валентин! И она все вспомнила: и похороны, и насильника в сквере. Опустилась на колени, раскинула руки по могильному холмику.

– Господи, за что ты так жестоко наказал меня? Валечка, любимый мой, единственный, как жить без тебя? Зачем? Я люблю тебя! Что же ты наделал?

Час или больше провела Софья на могиле. Наконец, поднялась, отряхнулась, машинально привела себя в порядок. В колонке умылась и медленно, еле передвигая ногами, пошла прочь.

– В больницу я не вернусь, я совершенно здорова, – твердо сказала она Федору, едва вошла в квартиру.

– А я разве гоню тебя? – обрадовано воскликнул он: перед ним стояла прежняя Софья, спокойная, с ясным взглядом темных глаз.

– Я сам все улажу. Ты пока отдохни, девчонки уже в школе, а я сбегаю в клинику, к Нине Ивановне, заодно и вещи больничные отнесу.

Он ушел, а Софья долго сидела на кухне – в оцепенении, ощущая себя почему-то чужой и никому ненужной. Дочки, оказывается, вполне обходятся без матери, повезло им с отцом. Жаль, что ей с мужем не повезло. Нелюб он ей и все тут. Такой хороший, чуткий, заботливый, просто замечательный, а вот не лежит душа к нему и все. Другая бы счастлива была с таким мужем, поди, и с чужими детьми приняла бы за милую душу. Что же она мается-то? Что ей-то надобно? Ведь не главное в жизни любовь. Одни муки от нее. Не лучше ли просто привязанность, благодарность за заботу и тепло? Покой в доме – вот главное. А душу свою усмирить можно, зажать в кулак, пусть корчится, чувства свои запрятать в самую глубь и тоже зажать. Думала обо всем этом Софья, а мозг свербела, вернее, не мозг, а подсознание мысль, как гвоздь острая, о совершенном над ней надругательстве. Ее скорбь, ее горе от потери любимого человека, святые чувства, были растоптаны, кощунственно опоганены насильником, бандитом, мразью. Она будто барахталась в грязи, явственно ощущая ее липкость и проникновение во все поры тела и внутрь, в самую душу. Это был ужас, сводящий с ума. Возможно, случись с ней подобное не именно в ту трагическую минуту, все было бы иначе. Она бы сопротивлялась изо всех сил, пусть бы он убил ее.

Софья смятенно искала выхода внезапно возникшей, удушающей ненависти к неизвестному. Она была спокойной, даже слегка флегматичной женщиной, в детстве – таким же ребенком. Родителям было с ней легко, ни капризов, ни истерик, послушна, податлива во всем. Единственное, что приводило их в растерянность, это совершенное неприятие физического насилия, даже за руку ее невозможно было взять против воли, с самого младенчества. Будто бес в нее вселялся, она резко отдергивала руку, из глаз брызгали слезы. Мать попытку не повторяла. Зато сама Соня в любую минуту могла доверчиво взять мать за руку или за подол платья. Этот маленький “бзик” не причинял ей неприятностей, ибо, как это ни странно, ей не пришлось за свою жизнь ни разу столкнуться с насилием. Не в пример многим мужчинам Федор был деликатен с ней в интимных отношениях. И Валентин тоже. Моральное давление она переносила, как и все. И просьбы, и приказы на работе, авралы в конце месяца, предпраздничные субботники она воспринимала одинаково ровно, не проявляя ни малейшего возмущения или неповиновения. Бунтарство в ней совершенно отсутствовало. И вот – такое зверское, такое преступное насилие совершено над ее телом. Она и себя возненавидела за бессилие. Позор жег ее, и она не знала, как избавиться от его адского пламени.

Софья вышла на работу, все потекло также монотонно, как и прежде. Дома ее окружили заботой и вниманием. Федор объяснил девочкам, что мама еще не совсем здорова и нуждается в покое. Все свои проблемы они обсуждали с отцом. Софья лишний раз убеждалась, что ее любимые дочки, ради которых она пожертвовала любовью, вполне обойдутся без нее. Она вдруг стала жесткой и эгоистичной, не понимая или не желая понимать простой истины, что ее девочки истосковались по матери, по ее ласке, им хотелось поболтать с ней, поделиться девичьими тайнами, которые они не могли открыть отцу. И лишь его просьба сдерживала их от проявления чувств, хотя инстинкт властно тянул к матери. Федор действовал из самых лучших побуждений, создавая некоторый вакуум вокруг жены. А девчонки уже повзрослели, и многое стали понимать в отношениях родителей. Они не раз между собой и только шепотом вспоминали дядю Валю, им хотелось узнать, где он и как живет, видятся ли они с матерью. Это тоже была их тайна.

Федор начал постепенно успокаиваться, наблюдая за Софьей, как она готовит, убирается в квартире, занимается стиркой, одним словом, – хозяйничает. Он не спешил, не лез к ней с разговорами, предоставив окончательное решение по поводу их семейных дел ей. Он был уверен, что Софья не встречается с Валентином, она всегда была верным и честным человеком. Единственное, что его беспокоило: Софья постоянно и сосредоточенно о чем-то думала, стала рассеянной, приходилось по два, а то и по три раза переспрашивать ее. Но он надеялся, что придет время, и она сама расскажет. Главное, он верил ей и любил ее по-прежнему, если не сильнее. Особенно после больницы. Ему хотелось оберегать ее от малейшего волнения, от незначительного расстройства – как маленькую. Даже собственные дочки казались ему более защищенными от житейских бурь, чем Софья. Как он раньше не понял, какая она хрупкая, ранимая. Он вспоминал свою грубость, обидные слова, что говорил ей, и казнил себя мысленно как последнего подлеца. Теперь он думал, что в ее болезни виноват он и только он, он довел ее до нервного расстройства своими подозрениями, упреками – из-за Валентина. Ведь знал же, что Софья никогда не сможет лгать, лицемерить, жить двойной жизнью – и с ним, и с любовником. Она не такая, она цельная как алмаз. А он, бездушный, изгалялся над ней, ставил ультиматумы. Дурья башка, снести тебя мало! На время надо было положиться и на Софью. Все бы и образовалось, само собой.

09

Top Mail.ru