Арт Small Bay

10

Два мужа Софьи К.
Светлана Ермолаева

IX

Соблюдая все предосторожности, Софья бесшумно вставила ключ в замочную скважину, дверь открылась, она вошла и также бесшумно, придерживая язычок замка, закрыла ее за собой. Прошла в кухню, в комнату. Квартира имела нежилой вид, воздух был спертым, мебель покрыта толстым слоем пыли, хотя все форточки плотно закрыты. Шторы были задернуты неплотно, и сквозь щели проникал свет. Квартира Валентина была ведомственная, и в нее должен был вселиться его преемник по службе. Прежде чем решиться прийти сюда, Софья окольными путями узнала, что место Валентина еще вакантно, а значит, и квартира пуста. Хотя она на всякий случай и последила несколько дней, не появился ли жилец. Но никто по утрам не выходил, и в окнах не зажигался свет.

И вот Софья здесь, где она знала все укромные уголки. Она сама не была любопытна, но Валентин не хотел иметь от нее никаких секретов. Софья рискнула прийти тайком, хотя и могла оправдаться при случае, если бы ее застали в квартире, что она не чужая, а близкий покойному человек – ей позарез понадобилась одна небольшая вещица, которую навряд ли кто и нашел бы, даже если сильно захотел бы. Но никто не знал о существовании этой безделицы, кроме них двоих. Софья когда-то очень гордилась, что Валентин доверил ей свою тайну, и она стала общей. Это еще больше их сблизило.

Софья безошибочно отделила от связки маленький ключ, открыла сервант, к задней стенке которого примыкал потайной ящичек. Щелкнул крохотный замочек, и небольшая пластмассовая коробка оказалась у Софьи в руках. Она замкнула ящик, ключ и коробку положила в сумку. Заперла дверь серванта. Оглядела прощальным взглядом комнату, где провела много счастливых часов, дней и ночей. Вспомнила и последнюю встречу.

– Ox, Валечка, что же мы наделали! Все умерло, нет прошлого, и нас нет, ни тебя, ни меня. Как я виновата перед тобой! Лучше бы мы не встретились никогда. Пусть бы я так и не испытала любовь проклятую, но ты был бы жив. Прощай, любимый!

Уже тихонько спускаясь по лестнице, вдруг прошептала непонятное.

– А может, здравствуй? – и одернула себя: – Что это я?

Вечерами Софья стала задерживаться после работы, год шел к концу, и надо было подбирать “хвосты”. Так бывало постоянно, и Федор не видел причин для беспокойства.

– Может, тебя встречать? – заботливо спросил он.

– Ну, что ты! Я же не до полночи, кругом народ.

– Позвони хотя бы, если что.

– Ну, конечно. Если уж допоздна задержусь. Но ты не беспокойся, я же не одна во всем здании, полно людей. Да и остановка рядом.

Работы действительно было много, и многие задерживались, здесь Софья сказала правду. Но не всю. Она как добросовестный работник справлялась без труда и за день, не болтая часами по телефону, не бегая, высунув язык, по магазинам. Посидев с полчаса после окончания рабочего дня, не торопясь, собиралась и шла в скверик, на скамейку под ивой, место их с Валентином свиданий, теперь уже в далеком прошлом. Когда произошел окончательный разрыв отношений, она нет-нет да заглядывала сюда – повспоминать, погоревать, иногда и поплакать. И вот это – их место – осквернено насилием над ее телом и, конечно же, еще больше душой.. И она уже не могла думать о Валентине, это было бы кощунственным, святое место стало после случившегося позорным: лобным местом для публичной казни. Так она воспринимала теперь всего-навсего обыкновенную скамейку.

Уже несколько вечеров она как бы присутствовала на собственной казни, в надежде увидеть палача. Сама не зная как, каким-то мистическим сознанием она сосредоточила все свои силы в одном-единственном желании, в одной мольбе: пусть он придет. Даже Валентина она не ждала с таким неистовством, с такой сокрушительной силой желания. И он пришел. Гулкое буханье сердца, похолодевшие вдруг пальцы рук и ног и внезапная гримаса ненависти, вдруг сведшая до боли челюсти, дали ей знать, что приближавшиеся шаги принадлежат ему, палачу. Раздвинулись ветви, щелкнула зажигалка, пламя резко вздернулось, осветив Софью.

– Ба! Знакомые все лица! Дамочка-мадамочка пожаловала, – он не спеша, закурил, потушил зажигалку. – Понравилось, значит? Сама пришла? По согласию оно, конечно, приятней. Хотя кому как. Я предпочитаю вообще-то мертвеньких, чтобы проблем не было. Дружок в морге поставляет. Ox и богини попадаются, прямо оживить хочется! А ты че молчишь-то? Не рада? А зачем пришла? Тот-то раз, помнишь? – я случайно на тебя набрел, и тряпочка случайно при мне оказалась, в морге прихватил. Не повезло мне тогда, старая слониха попалась. А я когда не кончу, бешеным делаюсь. Выскочил, прибежал сюда, а тут ты, как специально для меня...

Он рассказывал не спеша, голосом доверительным, будто она подружка его или еще кто-то, сто лет знакомый. Стоял, слегка покачиваясь, наверняка, был пьян. Страха Софья не испытывала, хотя и пребывала в столбняке. Уши слышали, а разум отказывался принимать услышанное. “Это не человек, нет-нет, не человек, зверь, изверг, нежить, оборотень...– уму Софьи было непостижимо придумать название для этого чудовища в образе человеческом. – Трупный червь – вот кто это”.

...для меня специально, – повторил он. – Ну, что ж, придется заняться сексом, хоть и не люблю я вас, живых. Канители много. Так что ты давай-ка сама быстренько догола и ножки вместе. Как трупик, кха-кха-кха...

Ненависть схлынула, а вместе с ней и столбняк, осталось омерзение – до тошноты, к этому трупному червю, и к себе самой. Софья поднялась, распахнула пальто...

– Ух, ты, какой шик! – он раскинул руки, сделал шаг, готовясь заключить ее в объятия.

– Ты… ты… не человек…гадина... – выдавила Софья.

Насильник осклабился в улыбке, и вдруг недоуменно вскинул брови, охнул, схватился за живот и зашатался. Софья выстрелила еще раз – прямо в лицо, попала в переносицу, отвернулась от густо хлынувшей крови и стреляла наугад, пока ни услышала тяжелый, глухой стук падения тела. Она повернулась, равнодушно посмотрела на неподвижное тело, подняла на уровень лица руку с пистолетом: пальцы намертво прикипели к оружию. “Я искупила свой позор, я наказала за насилие... – Софья задумчиво глядела на пистолет. – Как это просто – убить... Я уйду, и никто никогда не узнает, что убила я. Никто на меня не подумает... никто... кроме меня самой не будет знать. И я буду жить, не мучаясь виной, я буду думать, что уничтожила зло в образе этого... этой гадины. Буду жить... А зачем? Ведь все во мне умерло. Девочки мои любимые, зачем вам такая мать? Мать-убийца. Зачем мужу такая жена? Господи, кому я нужна на этом свете? Только ему, только Валечке нужна была. Его нет. Нет, он есть, душа его рядом, как он недавно звал меня! Ведь не во сне это было, я наяву слышала его голос. Нет, я не смогу молчать о том, что сделала. Я не выдержу, я признаюсь. Это я думаю, что совершила благородное дело – уничтожила мразь, а суд назовет это преступлением, убийством, еще и преднамеренным. И не будет мне снисхождения. Может, у этого зверя есть близкие – мать, отец, жена, дети. Ведь кто-то родил его? Какое право я имела лишить жизни человека? Какой бы он ни был. Я могла заявить в милицию, и он понес бы наказание, как положено по закону. Неужели я – убийца? Мухи никогда не убила. А тут – человек...” – все это с быстротой молнии промелькнуло в мозгу. Она, не опуская руки, еще раз посмотрела на то, что было человеком.

– Я не вынесу тюрьмы. А суд? Девочки мои, Федор, знакомые... О, Господи-боже, что я натворила! Я не думала, что это так ужасно, так непоправимо... – Софья заговорила вслух.

Кругом было тихо, возможно, никого поблизости в момент выстрелов не оказалось, сюда, в этот глухой угол, и так редко кто заглядывал, а в такой поздний час, в промозглый, холодный вечер вряд ли кто пришел бы. Роковая случайность свела здесь двоих людей: жертву и палача. И они поменялись местами. Жертва сыграла роль палача, и так увлеченно, что совершила настоящее, не театральное убийство. Софья чувствовала, что тот ужас насилия над ней не исчез, он остался с ней, в ее мозгу, в ее памяти. Тогда убийство оказывалось бессмысленным. Нет насильника, никто никогда не узнает, что он сделал с ней, но она-то знает! Она слабая женщина, она не справится со всем этим. Единственное, что она сможет, на что у нее хватит сил, это...

– Валечка, единственный мой, я иду... здрав... – пуля пробила висок, и смерть была мгновенной.

10

Яндекс.Метрика