Арт Small Bay

02

Монах и Блудница
Светлана Ермолаева

Подолгу сидел Артем на берегу Чертовой, не сводя глаз с шумных пенящихся вод, будто очарованный или околдованный, не в силах понять и объяснить, чем его так притягивала злая, смертельно опасная стихия. Но ему удавалось все же стряхнуть с себя наваждение, отринуть злые чары разрушения. Он уходил все дальше и дальше, к кустам можжевельника, укладывался возле на землю и смотрел в небо с плывущими по нему облаками. Покой и благодать Вечности будто касались его лица и тела чем-то невидимым, неосязаемым, но легким и мягким, как пух материнских подушек, и он, грезя наяву, уплывал в сон. Просыпался бодрый, полный сил и энергии, и спускался по тропинке, прыгая с камня на камень.
В трапезной с аппетитом съедал до крошки немудреный ужин из краюхи ржаного хлеба, кислой капусты либо картошки в мундире, запивая квасом, изготовленным по рецепту Бог весть каких древних времен. Перед сном братья тоже пили по кружке кваса и спали благостно, как агнцы Божьи, просыпаясь утром с ясной головой, бодрым духом и крепким телом, готовые к новому дню, к размеренной монастырской жизни: в молитвах, в трудах, в учении.

Ранним утром монах Артемий шел с поручением от настоятеля к священнику – отцу Алексию, в церковь. Было время заутрени, и он не спешил, чтобы прийти к концу богослужения. Из темноглазого и темнокудрого подростка Артем давно превратился в красивого юношу. Его стройное тело с развернутыми прямыми плечами, укрытое под просторной рясой, все равно угадывалось под свободными складками, особенно, когда он шел, шагая размашисто и твердо по земле. Зимой и летом, в снег и в жару, под ветром и ливнем он ходил без головного убора, покрывая голову клобуком лишь в церкви и при богослужениях в монастыре. Его темные кудри доходили до плеч, лицо было не бледным, как у затворника, а смуглым от частого общения с солнцем, с аккуратным ртом, прямым носом и бархатными глазами под тонкими дугами бровей. Несмотря на красоту, жесткие скулы и высокий лоб выдавали ум и мужественность. Строгое выражение лица смягчалось мягким светом глаз и глуховатым приятным голосом.
Его любила и чтила вся деревня, хотя он не был добреньким и умильным, не улыбался сладко в ожидании приношений, как некоторые послушники и монахи, не охочие до монастырской скромной пищи, зато охочие до домашней снеди, которой верующие и вообще все деревенские женщины щедро одаряли монастырских обитателей, неся и вареные яйца и стряпню, и бутылки с молоком и банки со сметаной, иногда и куски курицы или баранины, завернутые в плотную бумагу, в узелках и оставляли в специально отведенной комнате на широкой лавке в церкви.

Священник с женой имели свое хозяйство, жили, ни в чем не нуждаясь. В саду, в огороде, в доме помогали верующие. С живностью тоже управлялись деревенские, и пасли, и кормили, и доили. Попадья была бездетная и была в деревне за лекарку. Круглый год, кроме зимы, ее муж собирал травы, а она сушила, делала настойки и готовила разные лекарственные сборы. У нее была целая библиотека книг, доставшаяся еще от дореволюционной бабки, и попадья славилась своим лекарским искусством на многие километры окрест, даже из города к ней добирались в самых безнадежных случаях. Иногда она буквально вытаскивала больного с того света. Платили щедро, не скупясь.
Артем ни разу не брал приношения. Не потому, что сыт был, что мать в деревне жила, он считал, что есть украдкой, особенно в пост скоромное, все равно что Бога обманывать. Он старался вообще уходить подальше, когда шла дележка между монахами. Те, в основном, были из дальних мест. Кого-то навещали, кого-то нет, и отец Феодосий смотрел на это снисходительно: «Пусть их, дети еще, растут, желудок требует. Я бы мог их кормить сытно, да после сытной еды молитвы на ум не идут, на лень и праздность тянет. Не положено это, ибо воздержание – первая заповедь наша. Не едой и питьем мы здесь занимаемся, а укреплением и совершенствованием духа во имя служения Господу нашему. Пусть разлетятся отсюда птенцы Божьи, но что-то останется в их умах и душах для того, чтобы прожить честной и праведной жизнью».

Артем шел, глядя под ноги и думая еще и еще о словах отца Феодосия. Едва ли не впервые он задумался о будущем. Внезапно он остановился: кто-то стоял у него на пути. Он поднял глаза: опять эта девчонка! Он слегка нахмурился, ожидая, что она, как бывало, отойдет в сторону, освободив тропинку.
– Брат Артемий! – обратилась вдруг к нему девочка.
Он впервые услышал ее голос, нежный и певучий, впервые посмотрел в ее лицо, охватил взглядом фигуру. Что-то сжалось в груди, потом распрямилось и затрепетало, будто туда проникла бабочка, и ее невесомые тонкие крылышки коснулись того неведомого, что жило в груди, но не давало о себе знать до этой секунды. В ту самую секунду он понял, что перед ним совершенное явление природы: сказочная лесная фея, босоногая, едва прикрытая куском полупрозрачной ткани, с головой-одуванчиком из русых волос. Он не разглядел лица, в глазах затуманилось, и он едва удержался на ногах. Когда взгляд прояснился, он был один на тропе. Тряхнув головой, отгоняя наваждение, Артем подумал: «Интересно, есть ли на самом деле в лесу фея, или она – плод моего воображения? Зачем она появилась? Неужели Богу угодно испытать меня? Или это искушение Дьявола?»

С той встречи посмурнел лицом Артем, брат Артемий, часто опускал голову, сидя где-нибудь возле речки Чертовой и грезил наяву, и виделась ему лесная нимфа или фея, и слышался ее певучий нежный голосок. Боялся он спросить у матери, не появилась ли в деревне девочка с головой-одуванчиком. Ведь если мать ответит отрицательно, значит видение это было, а не живая, из плоти и крови, пусть и совершенство, но девчонка. И маялся он в одиночестве, и молитвы не шли на ум, а все голосок чудился. Бессонница появилась, и томление странное телом овладело. Поднимался по утрам с тяжелой головой, с темными кругами под глазами, и тело было как чужое. Внимательно наблюдавший за ним отец Феодосий вошел как-то в келью к нему, присел на табурет, посмотрел в осунувшееся лицо вставшего при его появлении Артемия и спросил тихо и ласково.
– Какой недуг тебя томит, сын мой? Неусерден ты стал в молитвах, задумчив и рассеян. Ладно ли дома, здорова ли матушка? Да ты сядь, сядь, сын мой!
Артемий сел прямо на деревянном ложе, положил руки на колени, опустил голову.
– Дома все хорошо, мать здорова, я тоже. О будущем думаю… – еле слышно ответил он.
– Исповедуйся, сын мой! – и настоятель, поднявшись, набросил епитрахиль на голову монаха.
Артемий задрожал, и слезы потекли из глаз его, орошая бессильно лежащие на коленях руки.
– Успокойся, сын мой, да пребудет Господь с тобой ныне и присно и во веки веков. Аминь! Что смутило душу твою? Кто?
– Отец мой, настоятель, не знаю, что и сказать вам… При-виделась мне девушка красоты необыкновенной… ни один раз повстречалась на лесной тропинке… три дня назад сказала она: – Брат Артемий!… Не знаю, не ведаю, что и делать мне, потерял покой и сон, все мерещится мне ее образ и слышится голос. Живая ли она, видение ли духа лесного? А может, ангел смерти зовет меня на небеса? Или Дьявол искушает меня плотским в ущерб духу? – Артем уже опустился на колени и говорил громким шепотом, прерывисто.
Отец Феодосий вздохнул с облегчением, он уж испугался, не беда ли какая приключилась с его любимым учеником, хуже того – расстройство умственное или психическое. Всякое бывало на его веку. Не каждому по силам затворническая жизнь, добровольное заточение.
– Уверен, девочка откуда-то приехала в деревню, я ее встречал и на улице, и в храме Божьем. Неужели ты полюбил ее? Ведь ты давал обет девства, сын мой. Плотская любовь невечная, вечна только любовь к Богу, духовная и безгрешная. В 25 лет ты можешь распорядиться своей судьбой: продолжать служить Всевышнему или уйти в мирскую жизнь. Таков монастырский устав, ты знаешь его. Ты должен пройти это испытание. Дьявол искушает тебя, борись, сын мой! Я наложу на тебя епитимью: отправишься на пять дней в дальнюю часовню. Распоряжусь собрать тебе еду и питье, сейчас и пойдешь. Молись, не поддавайся зову плоти, ибо зов этот – дьявольское наущение. Дверь запирай на засов, чтобы зверь какой не напал на тебя, или бродяга не забрел. Через два дня пошлю братьев проведать тебя.
– Слушаюсь, отец Феодосий!
– Отправляйся с Богом! За воротами подожди.

Часовня была древняя, но крепкая, сложенная из камней на известняке. Был в ней и киот, и лампада, и топчан каменный, шкурами застеленный. Здесь отбывали монахи наказание за провинности. Первым делом монах Артемий затеплил лампаду, и тени задвигались по стенам, причудливо-дрожащие. Часовня была без окон, в ней было и днем темно, если дверь закрыта. Артемий прилег на топчан и незаметно задремал. Проснулся от того, что захотел есть. Он съел небольшой ломоть хлеба, запивая квасом, поднялся, отодвинул засов и вышел наружу. Ночь ласково приняла его в прохладные объятия, засияла звездным небом, задышала непонятными шорохами. И открылась ему Вечность. Россыпи звезд напомнили ему осколки елочных шаров из детства. Его почему-то охватила печаль от совершенной красоты природы. Он показался себе единственным живым существом в мироздании, и к печали присоединилось щемящее чувство одиночества. Он долго стоял, устремив взгляд в небо, пока от горного воздуха, насыщенного запахом леса, свежестью речной прохлады ни закружилась голова. Артем зашел в часовню, запер тяжелую, из тесовых досок, пробитых железом, дверь на засов, помолился, стоя на коленях, пока не начали слипаться глаза, лег на топчан и заснул мертвым сном, впервые за три дня мучительной бессонницы.
Проснулся поздно, бодрый и отдохнувший. Помолился, прочитав семь раз «Отче наш», съел ломоть хлеба, запил водой, отодвинул засов: в темницу хлынул ослепительный солнечный свет. Он прикрыл глаза: под веками плавали радужные круги. Умывшись в ручье ледяной водой, решил осмотреть окрестности. В часовне он был впервые, и наказан был впервые за семь лет жизни в монастыре.

02

Top Mail.ru