Арт Small Bay

03

Монах и Блудница
Светлана Ермолаева

Стоял август, запах разнотравья кружил голову, разноцветье радовало глаз. Пели птицы, гудели шмели, и Артемий бездумно и безмятежно поднимался вверх вдоль ручья, пока не оказался в густом малиннике. Крупные ягоды, уже переспелые, сами сыпались в ладонь. Малина была удивительно пахучей и растекалась сладостью во рту. Он пожалел, что не захватил с собой ничего, во что можно было собрать ягоду. Вдруг среди кустов мелькнуло что-то светлое. Он протянул руку и вытащил лукошко, застрявшее среди веток. Оно наполовину было заполнено ягодами.
– Странно, – вслух подумал он. – Ягоды совсем свежие. Здесь кто-то есть. Наверное, из наших, деревенских. Такое ягодное место не может никто не знать. Но почему лукошко брошено? Может, медведь появился? Эти сладкоежки обожают малину не меньше, чем мед. А если лукошко спрятано? Пожалуй, я верну его на место.

Едва он примостил лукошко туда, откуда достал, как раздался громкий треск ломаемых кустов выше по ручью. Артемий не побежал сломя голову, а спрятался, царапая лицо и руки о колючие заросли. Кто-то несся сверху с треском и шумом. Он слегка раздвинул ветки и увидел следующую картину: прижимая к груди обеими руками узелок, тяжело дыша, с безумным от страха взглядом мчался отец Алексий. Послышался рев, и в кустах показалась голова медведя. Огромными скачками он миновал то место, где прятался Артемий, и почти тотчас раздался шум падения его громоздкой туши. Артем с облегчением вздохнул: «Слава тебе, Господи, отцу Алексию удалось спастись…» Он сидел на корточках, выжидая, в какую сторону направится хозяин леса.

Медленно тянулись минуты, и внезапно раздался протяжный скулеж, похожий на детский плач. Артемий понял, что с медведем что-то случилось. Он поднялся и, подобрав полы рясы и обвернув их вокруг туловища, стал передвигаться на звук. Через несколько шагов он обнаружил лежащего на брюхе медведя, растянутого во всю длину могучего звериного тела и скребущего огромными когтями землю. Медведь увидел человека и заскулил еще громче и жалобнее, как будто надеясь на помощь. Он даже перестал скрести землю и лежал неподвижно, смирной позой демонстрируя, что он не опасен, и нападать не собирается, только помоги ему, человек. Артем, не подходя близко, обошел зверя спереди, сбоку и понял, в чем беда. Задней лапой медведя угораздило попасть в громадный трухлявый пень, выдолбленный посередине, где лапа и застряла, а он сам грохнулся всей тяжестью оземь. А поскольку плоскость была наклонной, то он как бы повис на пне и еще глубже утопил лапу. «Слава Богу, что я захватил топор, а не нож, как хотел. Пень нужно рубить, только так можно освободить беднягу,» – решил Артем и, спустившись вниз, к морде зверя, и стоя на безопасном расстоянии, громко сказал, обращаясь к медведю.
– Не реви, а то еще охотники набегут. Запросто прикончат тебя, такого беспомощного. Я сейчас спасу тебя. Потерпи, дружище!

Медведь как будто понял его и смирно положил голову на лапы и прикрыл глаза. Артемий вытащил из-за пояса небольшой топорик и поднялся к пню. Лезвие было острым, и щепки весело разлетались по сторонам. Рубить нужно было умеючи и осторожно, чтобы ненароком не задеть медвежью шкуру. Юноша мысленно порадовался, что за свою недлинную еще жизнь он перерубил длинные поленницы дров и дома, и в монастыре. Через некоторое время он склонился к пню и решил, что отрубил достаточно. Присев на корточки, он стал не спеша, где осторожно порубливая, где отгибая торчащую щепу, освобождать мохнатую лапу. Наконец, обмотав рясой руки, он ухватился за ногу и потащил ее из наполовину разрубленного пня. Вытащил, опустил и откинулся без сил и упал на спину.
Слышно было, как заворочался ниже пня освобожденный медведь. Страха Артемий не чувствовал, была безмерная усталость и безразличие. Он лежал с закрытыми глазами и ждал, что же будет делать медведь. Раздался треск ломаемых веток, сопение, смрадное дыхание ударило в ноздри. «Господи, спаси и сохрани!» – успел взмолиться Артемий, и в этот миг будто терка прошлась по его лицу. Он замер, не дыша. Слегка приоткрыв глаза, он увидел сидящего рядом медведя и понял, что тот облизал шершавым языком его лицо, выражая благодарность и ласку. Он решил не шевелиться, не полагаясь на медведя: зверь есть зверь. Прошло две-три минуты, хозяин леса заворочался, встал на три конечности, приволакивая раненую лапу, убрался с места происшествия, оставляя за собой треск ломаемых кустов.

Лежа на топчане, Артемий размышлял о случившемся: «Вы-ходит, есть хозяин малинника: отец Алексий. Но и топтыгин, видать, права имеет, он еще законнее хозяин, малинник-то в его владениях. Вот и вся история. Повстречались они, и возмутился законный хозяин, и бросился на охотника до чужого добра, и дал стрекоча наш поп! А что ж такого ценного у него в узелке было, что он прижимал его к груди, будто дитя малое спасал? Не может быть, чтоб там еда была! А ведь со свободными руками удирать легче и проворнее да и для обороны никак без них не обойтись… Загадка здесь какая-то, прости, Господи, любопытство мое. Лукошко явно спрятано было, а не уронено впопыхах. Уж не прячет ли поп какого бродягу или преступника? Не к нему ли направлялся с узелком, да не дошел, мишка помешал? А вдруг в узелке не еда была, а что-то другое? Но что может быть таких небольших размеров, что в куске ткани поместилось? Не икона же, размер другой…»

Он поднялся, отломил ломоть от каравая, очистил луковицу и, макая ее в деревянную чашку с постным маслом и солью, пообедал, попил родниковой воды, аж зубы заломило. Лукошко с малиной он все же забрал, и оно стояло в прохладе на каменном полу, будто в погребе, и запах ягод проникал во все углы. Малину он оставил на ужин. После усердной молитвы и поклонов Господу Богу он снова улегся на топчан, стал дремать и в приятной расслабляющей дреме его вдруг осенило: «В узелке были драгоценные вещи!». Он вспомнил угловатые очертания свернутой в узел ткани и подумал, что в ней могли быть небольшие кубки для питья либо чаши. Но куда поп их нес или откуда?

Поп был из пришлых, не деревенский. Мать рассказывала, что жена его заболела, почти умирала и попросила сюда ее отвезти. Здесь она и вылечилась травами, да так они и остались в деревне. Как раз батюшка-то свой, деревенский, внезапно умер, – вспомнил Артемий то, что рассказывала мать в длинные зимние вечера вместо сказок, которых она не знала, читать не умела, зато все знала о жителях деревни. А поскольку сплетничать не любила, а посудить-порядить хотелось, как любой женщине, она и рассказывала сыну деревенские истории и людские судьбы ее жителей. Под ее рассказы и засыпал крепким сном маленький Артемка. Не думал он, что запомнит все материны рассказы, а, оказывается, многое запомнил. “Да, внезапно умер батюшка, а не старый еще был, и здоровьем Бог не обидел, не жаловался никогда. А умирал, она рассказывала, страшно, глоток воды не мог сделать, все назад выливалось, и корчило его всего. Когда умер, черный был лицом, будто обгорелый. И приезжая травница не смогла спасти, хотя и поила его в начале внезапного недомогания отварами. Решили тогда все, что грибами батюшка отравился домашнего соленья. Большой любитель был. А приезжий подтвердил как человек грамотный и образованный, городской все-таки, что есть такая болезнь, ботулизм называется, в банках с некачественными соленьями отрава эта заводится, и нет от нее излечения, смертельная. Похоронили тогда попа, и отец Феодосий представление послал в Епархию на приезжего Алексея Ивановича Сохновича, испрашивая разрешение на введение его в должность священника. Оказалось, что Сохнович А.И. имел свидетельство об окончании духовной семинарии и не где-нибудь, а в самой Москве. Никто не хотел, наверное, ехать в этот отдаленный от цивилизации глухой медвежий угол, и пришло с нарочным благословение от архиепископа новому священнику, отцу Алексию. Вот так удачно все тогда устроилось.

Прижился новый поп в деревне, особенно жена его пришлась ко двору: лекарка. Все тайны она женские знала, всем с ней делились, многим помогала с женскими болезнями, и от нежеланных детей избавляла отварами, убивая зародышей в утробе матери. Правда, женщины, и молодые, и в возрасте, молчали, как могила. Случайно мать подслушала и не стерпела, рассказала Артемке, думая, что он не поймет ничего, а он, хотя и не понял, но на ус намотал и запомнил накрепко.
Все эти воспоминания промчались в голове за какие-то два с лишним часа, а в детстве рассказы длились целыми вечерами. «Грех ведь это великий – от детей избавляться. Наверняка не знает батюшка, иначе запретил бы жене заниматься не богоугодным делом. Не судите да не судимы будете, Бог им судья. Если у попа драгоценности были в узелке, то откуда они? По наследству достались? А может, краденые? Почему именно сейчас их извлекли на свет Божий?» – не думал не гадал Артем, что он вдруг окажется свидетелем чьей-то тайны, а уж тем более – отца Алексия. Ему и дел-то с ним не приходилось иметь, близко никогда не сталкивался, только поручения передавал от настоятеля да в хоре церковном пел изредка. Помнилось только, что неприветлив с ним был отец Алексий, колюче смотрел на него, говорил коротко и сухо, а с другими: кротость во взоре, елей на устах. Притворялся, что ли? А может, монах Артемий лично ему не нравился, бывает же такое, а может, не нравилось, что настоятель слишком благоволит к любимому ученику? Чужая душа – потемки, частенько повторяла мать, рассказывая иногда что-то неблаговидное о порядочном для всех жителе деревни. Она так наивно и простодушно удивлялась при этом, что становилась как будто ровесницей сына.

03

Яндекс.Метрика