Арт Small Bay

04

Монах и Блудница
Светлана Ермолаева

Артем пытался остудить пыл любопытства и жгучего интереса к чужой тайне? «Изыди, сатана! Это не Божьи чувства! Это искушение мне. С небес в бездну хотят меня низвергнуть бесы, слуги сатанинские. Святый Ангеле, предстояй окаянной моей души и страстней моей жизни, не остави мене, грешнаго, ниже отступи от меня за невоздержание мое. Не даждь места лукавому демону обладати мною…» Он молился, прося защиты у ангела-хранителя своего, как его еще мать учила, и прислонял горячий лоб к холодным плитам, молился, пока обессиленный не упал ничком и не забылся, ошеломленный от всего пережитого за еще незаконченный день.

Он не знал, сколько времени провел в забытье. Очнулся, пришел в себя, ощутив всем существом чье-то присутствие, открыл, еще не поднявшись с пола, глаза и понял, что в помещении светло, и свет этот – розовато-струящийся – от закатного солнца. Артем рывком сел и повернулся в сторону открытой настежь двери. И обомлел, и задрожал, и тело его будто пригвоздило к плитам, на которых он только что лежал. В проеме двери на пороге золотилось и сияло нечто неземное, божественно-прекрасное, как чудо.
– Ты – ангел? – осевшим от волнения голосом спросил он, по-прежнему неподвижен.
– Брат Артемий, это я, Илька! Вы не больны? Я принесла вам еды и кваса вкусного, домашнего, мама сварила.
От ее звонкого, отскакивающего эхом от каменных сводов часовни голоса Артем окончательно пришел в себя и подумал мельком, что сегодняшний день, полный тайн и чудес, надолго запомнится ему. Тем временем он поднялся с пола и жестом пригласил девочку войти.

– Входи, дитя! – ласково сказал он, наконец-то разглядев полудетские черты лица. – «О Боже, какая она юная и прелестная! Разве можно подумать о ней плохо, разве можно испытывать вожделение к ребенку? Как я посмел вообразить ее женщиной? Вот оно, дьявольское наущение, бесовское внушение… Равносильно, что пожелать ангела Божьего. О Господи, прости меня, грешного!» – он совсем успокоился.
– Как тебя зовут?
– Илька, – еще раз повторила девочка.
Она чинно сидела на топчане, держа на коленях маленькую корзинку, сплетенную из ивовых прутьев.
– Илька? А полное имя?
– Иллюзия.
– Какое необыкновенное у тебя имя! Ты знаешь, что оно обозначает?
– Никто не знает.
– Чья же ты дочь? А может, внучка?
– Я дочь Марии Лохвицкой.
Не сразу сообразил Артем, кто такая Мария Лохвицкая. И вдруг будто в сердце ударило: Машка-растеряшка! Боже, только не это!
– Откуда же приехала? – не своим голосом продолжил он расспросы.
– Меня привезли из города, из детского интерната, – она отвечала четко и грамотно, по-видимому, не первый раз ей задавали подобные вопросы. – Я закончила школу, а дальше там не оставляют.
– Сколько же тебе лет?
– Шестнадцать.
– Не может быть! – в панике вскрикнул брат Артемий. – Ты почти взрослая, тебе нельзя здесь находиться, уходи скорей, пока не стемнело…
Его охватила лихорадка. А из глаз девочки вдруг потекли обильные слезы, и, всхлипывая, она заговорила быстро-быстро.
– Не гоните меня… пожалуйста… я так долго шла… мне было так страшно… кругом были звери… змеи…, а я шла… хотела спасти вас от голода… в деревне говорят, что настоятель послал вас на верную смерть…, что здесь живет громадный зверь-людоед… я… думала… что умру… от страха… меня мама послала…

Наконец, она затихла, отставила корзинку и, подняв коленки, обвила их руками, положила на них головку-одуванчик. «Маленький воробышек… одуванчик… фея… нимфа… ангел…» – жалость и благодарность затопили сердце горячей волной, и Артем нечаянно погладил девочку по пушистым волосам. Она мгновенно встрепенулась, схватила его руку и стала покрывать быстрыми влажными поцелуями. Он выдернул руку и выбежал вон из часовни, сделал несколько поспешных шагов и упал в траву пылающим лицом. Чтобы ни произошло, он не мог оставить девочку одну темной ночью в лесу. Он будет лежать, как пес, возле порога и охранять ее.
Через некоторое время он поднял голову, прислушался: царила предночная тишина. Он встал, скинул обувь, босиком подошел к двери, переступил порог. Внутри было сумеречно, но не темно: горела лампада. Он вошел, постоял, всматриваясь, и понял, что девочка уснула. «Немудрено, столько страхов пережить! А я, жестокий, хотел прогнать ее, на ночь глядя. Бедный воробышек…» – с умилением думал он, мысленно благословляя спящую Иллюзию. Он тоже не знал, что за слово такое нерусское, ее имя. Обведя взглядом помещение, он увидел, что в углу, на низком, грубо обтесанном деревянном столе на белой тряпице разложена еда, принесенная нежданной гостьей. Артем подошел к столу, сел на низкую скамеечку: белели вареные яйца, помидоры и огурцы были нарезаны и лежали в деревянной чашке, наломаны ломти домашнего каравая, одуряюще пахло куриным мясом. Кусок мяса с кулак величиной лежал в алюминиевой миске. Большая алюминиевая кружка была наполнена доверху темным напитком. Артем взял кружку в руку, пахнуло медом, он сделал несколько глотков. Квас оказался вкуснее и ядренее монастырского. Бедный голодный монах уплетал за обе щеки, поглядывая на прелестную гостью. Насытившись, он обвел взглядом стол: «Боже, что я наделал? Я все съел и все выпил. А как же девочка? Чем я буду ее кормить? Вспомнив, что есть еще хлеб, малина и монастырский квас, он успокоился и решил, что разбудит Иллюзию на рассвете, накормит ее и проводит до тропы, ведущей к монастырю. Артем попытался встать на ноги, чтобы выйти из часовни и спать снаружи, как намеревался, но ноги почему-то отказали ему. Он не удивился, после всех треволнений могло быть и хуже, сполз со скамейки и тут же провалился в сон, успев подумать: «Слава Богу, что запер дверь». Больше мыслей не было.
Снился ему в эту ночь дивный, необычайно ясный и четкий, будто взаправдашний, сон. Он осязал, обонял, видел, ощущал, но при этом не участвовал в происходящем с ним, а как бы наблюдал со стороны, подглядывал, но в то же время испытывал совершенно незнаковые ему чувства. Душа и тело будто разделились. А снилось ему вот что.

Он лежал, совершенно обнаженный, на полу, на шкурах, а рядом с ним на коленях стояла Иллюзия, тоже обнаженная. Она наклонилась над ним, ее жаркие маленькие груди прижались к его телу, двигались, то приникая, то отстраняясь, ее нежные тонкие пальчики трепетали тем временем, как десятки бабочек, по всему телу, лаская и щекоча… Тело его изнемогает, внутри нарастают жаркие волны, болезненно-острое томление пронзает каждую клеточку… Он не понимает, что происходит, но желает продолжения, нетерпеливо подрагивая от каждого касания. Ему кажется, что Иллюзия проникает в него – внутрь и насквозь. Миг – и в нем взрывается вулкан, кипящий лавой извергнув наслаждение.
Проснулся Артем, едва забрезжил рассвет, сказалась привычка многих лет подъема в пять часов утра в любое время года. Потянулся сладко, зябко поежился и сел. Увидел остатки еды на столе, спящую девочку, себя на полу, на шкуре. Проснулась память, и время, вернувшись вспять, к воротам монастыря, с бешеной скоростью помчалось вперед. Артем неслышно поднялся, отодвинул засов, оглянулся: девочка продолжала безмятежно спать, свернувшись в клубочек. Выскользнул за дверь, бесшумно прикрыл ее за собой, пошел босиком к ручью, чтобы умыться, ополоснуться до пояса, пока гостья не проснулась. Наклонился над ручьем и едва не упал: закружилась голова. Он сел на камень, ощущая слабость и странную пустоту в теле.

Монах, брат Артемий был девственником, но в монастыре были разные люди разных возрастов. Были и такие, как он, были и другие, имевшие женщин до прихода в монастырь и принятия послушничества, а затем пострижения в монахи. Большинство, вероятно, занималось самоудовлетворением. Гомосексуализм карался изгнанием из стен добровольного заточения. На памяти Артема таких случаев не было, правда, один из монахов был изгнан за связь с деревенской блудницей. Была такая в деревне, держала в отдельно стоявшем от дома помещении, типа утепленной веранды, что-то вроде кабачка, где продавала на разлив самодельное вино, бражку, закупаемую оптом у бабки Мотри и нехитрую закуску из даров огорода, речки и леса: помидорчики, огурчики, плотвички вяленые, грибочки соленые и маринованные. Хлеб пекла сама, вино делала сама, была женщиной безмужней, бездетной, трудолюбивой, чистоплотной и безотказной по части мужского пола. Звали ее Анна, Анюта, анютины-глазки, пока мужики не сократили до короткого: «Пошли к глазкам»!» За связь с ней и выставил отец Феодосий монаха за ворота, чтобы другим неповадно было.
Молодой организм требовал своего, и разрядка изредка приходила во сне, без всякого участия разума и чувств, как естественная функция организма. Артем понял по своему состоянию, что и сегодня э т о произошло. Смутно припомнились необычные ощущения, но он нашел резонное, на его взгляд, объяснение: «Разыгралось воображение от присутствия прелестной нимфы, вот и все», – тем более, что воспоминания, расплывчатые и почти нереальные, совсем растворились в чистом воздухе и солнечном свете. Он с удовольствием умылся, вдоволь наплескался, разоблачившись до пояса. Почувствовав взгляд, обернулся: на камне сидела девочка Илька и безо всякого стеснения смотрела на него.
– Ты что? Ты зачем: – он торопливо натянул верхнюю часть рясы, опустил подол: – Поела?
– Нет. Я потеряла вас и подумала, что вы меня бросили…
– Ладно, только без слез, – не слишком мягко прервал он. – Пошли перекусим, что есть, и я тебя провожу до тропы.
Он сел на скамеечку, она опустилась на колени прямо на пол.
– Подложи шкуру, простудишься, – буркнул он.
Она послушно поднялась, принесла шкуру и уселась по-турецки, натянув на коленки платье. Но ее нежные бедра и светлые трусики так и притягивали взгляд монаха: «Не стыдно ей или еще не понимает, что нужно стыдиться?» Илька потянулась рукой к ломтю хлеба, и что-то засверкало у нее на тонком запястье.
– Что это у тебя?
– Что?
– На руке.
Она мгновенно стянула блестящую вещицу и протянула ему. Артем увидел браслет, ощутил его тяжесть, вгляделся в тусклую желтизну с вкрапленными по овалу мелкими камешками. Они и сверкнули в солнечном свете над столом. Брат Артемий, любознательный, начитанный, охочий до знаний понял, что у него в руках очень древнее драгоценное украшение из чистого золота и чистой воды бриллиантов, ибо золото потускнело, а камни нет.
– Илька, откуда у тебя эта вещь? – строго спросил он.
Девочка смотрела на него чистым, наивным взглядом медового цвета глаз и молчала. Он понял, что она ни сном ни духом даже не догадывается, что за сокровище он держал в руке.
– Я нашла эту штучку в ручье. Стала мыть руки, а она лежит на дне: железка с камушками. Они так сверкали! Я и надела на руку. Может, из наших женщин кто потерял. Я хотела обойти всех и вернуть хозяйке. Тяжелая для меня слишком. Я и не думала присвоить, честно-честно!
– Я знаю, кто это потерял, и сам верну. Хорошо?
– Ой, конечно, будьте так добры! Она мне совсем не нужна, у меня много украшений, да носить негде.

04

Top Mail.ru