Арт Small Bay

07

Монах и Блудница
Светлана Ермолаева

Начинало светать, а он был уже возле часовни. Вошел, затеплил лампаду, переоделся в домотканые штаны и рубаху, взял мешок и лопату и вышел. Место для тайника он нашел быстро. Укромных мест в лесной чащобе всегда полно. Земля была на удивление мягкой и податливой, как чернозем. Выкопав довольно глубокую яму, он спрятал на всякий случай лопату в кусты и направился в малинник, держа сложенный мешок подмышкой.
В этот раз он дополз до сундучка быстрее. Зажег свечу, откинул крышку, и несколько минут любовался переливчатой игрой десятков разноцветных камней, не в силах оторвать глаз, он перекладывал драгоценности в мешок и думал, кому же они принадлежали и как оказались в этом месте. Такое огромное количество не могло принадлежать одному человеку. Разве только царю. Или было награблено. На дне сундучка лежали золотые монеты. Артем зачерпывал их горстями и ссыпал в мешок. Наконец сундучок опустел, и он закрыл крышку, повесил замок. Обратно полз с передышками, мешок был тяжелый.

Закапывать яму было совсем легко, и он управился быстро. Аккуратно разложил по периметру вскопанной земли мох, прикрыл сухими ветками, отошел в сторону: место выглядело также, как и прежде, ничем не выделяясь. Лопату он спрятал более тщательно, подальше от тайника. В часовне переоделся, съел ломоть хлеба, запил квасом, потушил лампадку, вышел, плотно притворив дверь, умылся в ручье, перекинул через плечо холщовую сумку с одеждой и направился к монастырю.
Он вошел через калитку, к нему навстречу спешил настоятель.
– Поговорим здесь, сын мой. Удачно ли сходил?
– Да, отец Феодосий. Я все сделал так, как порешили. Я взял одну монету, вот она, на ней есть дата, но я не смог рассмотреть.
Настоятель опустил монету в бездонный карман рясы.
– Передохни и отправляйся в деревню, к матери зайди, в храм наведайся, чтобы поп тебя видел. Не хочу, чтобы он заподозрил тебя. Боюсь. Золото кого угодно с ума может свести, алчность – подруга преступлений. Ступай, сын мой!

Монах Артемий уже подходил к деревне, как на тропе появилась Илька, будто из воздуха материализовалась. Стояла, пронизанная солнцем, и не думала уступать дорогу.
– Здравствуй, брат Артемий! – звонко поприветствовала она.
– Здравствуй, девочка!
– Я не девочка, – также звонко ответила она.
– Кто же ты?
– Ты сделал меня женщиной, – Иллюзия смотрела прямо в глаза дерзко и вызывающе.
– О чем ты? – почти догадываясь, но отказываясь верить, шепотом спросил Артем.
– О ночи в часовне. Это был не сон. Ты взаправду взял меня.
– Значит, ты специально напоила меня, одурманила, ты, чертовка! Как ты посмела? Ведь я монах! По твоей вине я совершил великий грех. О Господи, почему ты допустил это?
– Причем тут Бог? Я люблю тебя. Да, я сделала это нарочно. Я знала, что ты никогда не пил зелье, я обманула тебя, я добавила в бражку сон-травы, меня попадья научила. Я знала, ты крепок в вере, и я никогда не смогла бы тебя увлечь. Я… поверь мне… только… из любви… прости… я еще больше люблю тебя, – она подошла к нему вплотную, закинула руки на шею.
– Прочь, бесовское отродье! – он схватил ее руки и с силой оттолкнул ее в сторону.
Она едва удержалась на ногах.
– Все равно буду любить тебя! Я тебя приворожу. Ты будешь моим! Ты забудешь своего Бога! – кричала Илька ему вслед.
Артем, подхватив подол рясы, бежал к деревне, охваченный ужасом и смятением. Запыхавшийся, с влажным от пота лицом он распахнул дверь родного дома, переступил порог и рухнул, как подкошенный – в черную яму беспамятства. Мать бросилась на колени возле него.
– Сынок, что с тобой? – она в страхе ощупала его с ног до головы, все ли цело, не ранен ли он, приложила ладонь ко лбу и тут же отдернула: лоб горел огнем.
С трудом она смогла уложить его на постель и бегом – к попадье.
– У него горячка, это не смертельно, но очень тяжело переносится в таком возрасте, – уверенно поставила диагноз лекарка. – На лоб – компресс из холодной воды с уксусом, и тело обтирайте почаще, обильное питье и настой из трав. Я пошлю с кем-нибудь.
– От чего это бывает?
– От сильного потрясения.
– Господи, что же случилось? Наверное, в монастыре. Может, с настоятелем повздорил, может, обидел его кто…
– Что гадать, Катерина Ивановна, очнется, сам расскажет. Бред у него может быть, не пугайтесь, при горячке это обычное явление.

Попадья ушла, а мать засуетилась, приготавливая малиновый морс, разводя уксус в холодной колодезной воде. Она раздела сына, обтерла всего тряпицей, смоченной в уксусной воде, положила компресс на горящий лоб, прикрыла обнаженное тело простыней, смочила сухой рот морсом. Зубы Артема были крепко сжаты, и она не смогла напоить его. Оставалось ждать. Не прошло и получаса, в дверь постучали.
– Входите! – крикнула хозяйка, обессилено сидя на стуле.
Вошла Илька с литровой бутылью в руках.
– Матушка попадья послала вам лекарство. По столовой ложке на стакан любой жидкости. Кончится, я еще принесу, – она, не отрываясь, глядела на больного.
– Спасибо, – суховато поблагодарила Катерина Ивановна: она недолюбливала дочь Машки-растеряшки, было за что.
Илька повернулась и вышла, со злорадством подумав: «Какие мы нежные! В горячку свалились. Подумаешь, девственность потерял, еще бы расплакался, как девчонка, монах в черных штанах. Попей-ка травку заговоренную, посмотрю, как ты сон потеряешь и голову тоже». За живое ее задели слова Артема: «бесовское отродье». Вряд ли она знала, что такое любовь, ее юную плоть пожирала похоть. Из интерната ее выставили за распутство, ее ангельская красота соблазняла всех: от малых до старых. В оболочке ангела безумствовал бес, бесовка. Юная потаскушка могла дать фору в искусстве совращения и разврата самой французской королеве Маргарите Наваррской, распутнице из распутниц. Не в бровь, а в глаз попал монах Артемий, обозвав Иллюзию «бесовским отродьем», и затаила она на него зло, хотя и бросало ее в жар при одном только воспоминании о стройном теле, спрятанном под проклятой рясой.

Трое суток метался в жару и в бреду Артем. Побывали у его бесчувственного тела и настоятель, и отец Алексий. Отец Феодосий принес квасу и благословение Божье. Не знал он, что и думать о причине внезапной болезни монаха Артемия. Ушел из монастыря здоровый, а домой явился больной. Выходило, что-то по дороге случилось, встретил кого-то. Не узнаешь, пока сам не расскажет.
– Даст Бог, поправится. Буду молиться за него. Не печальтесь, милая. Бог послал испытание сыну Артемию, Бог ему и поможет.
– Спасибо, батюшка, что пришли. Любит вас сынок мой, как родного отца.
– И мне он, как сын.

Отец Алексий рвал и метал. Кто опустошил сундук? Кто посмел украсть его сокровища? Три года он отдал этому проклятому краю – ради чего? Наконец-то он нашел то место, где спрятан клад, пролежал аж с ХVI века, со времен царя Ивана Грозного. Грех на душу взял, человека убил, рассказавшего про клад. Не поверил, конечно, но бумажку взял. Едва не рассыпалась она в пальцах, но он перерисовал все, до последней точки, и бумажку ту сжег. А владельца престарелого отравил, благо жена траву знала, которой отравить можно, и следов в организме не останется.
Отравил он Евграфа Семеновича, а вышло, что зря. План оказался липовым, видно, проверял его старик. Подался Алексей Иванович в те места. Один раз порыскал, другой с бумажкой в руках, ничего не нашел и понял, что зря угробил человека. Но веры в существование клада не потерял. Пришлось и священника отравить, чтобы его место занять. Клялся, божился он перед архиепископом тех мест, что его предки на кладбище захоронены, что возле деревни, и он, дескать, молиться хочет за упокой их душ безгрешных. Поверил его мольбе архиепископ и определил на должность священника прихода деревни Каменное гнездо.

Кто бы знал, сколько башмаков он истоптал в свободное от службы время! Слава Богу, жена – травница, лекарка, а он травы собирал. Никто и знать не знал, и не догадывался, что травы – лишь предлог. Он и на самом деле возвращался всегда с мешком трав, и жена его все деревню лечила. В травах он сам знатоком был, собирал их сноровисто, остальное время клад искал. Три года минуло, пока нашел. И в один день проворонил.
Кто же из-под самого его носа сокровища утянул? Кто такой умный-разумный? Неужели кто-то следил за ним и выследил? Не иначе кто-то нашел браслет или крест. Три человека за эти дни были в тех местах, все монахи. Братья Артемий, Григорий и Алексий, тезка его. Придется у всех троих допытываться. Только – как? Как себя не выдать, а их вывести на чистую воду? Придется обыскать их кельи. А начнет он с монаха Артемия. Этот парень почему-то не нравился ему больше всех прочих.

Катерина Ивановна открыла на стук дверь: за порогом стоял поп, отец Алексий.
– Проходите, батюшка, – радушно пригласила она. – Сынок вот мой приболел, вторые уж сутки в беспамятстве, бредит все, а то молится, бесовку какую-то поминает…
– На все боля Божья: и на болезнь, и на выздоровление. Отваром почаще поите, к вечеру попадья моя свежего еще принесет, не жалейте. Отчего же напасть такая? Может, в горах кого встретил, напугался?
– Не знаю, что и сказать, батюшка. Непонятное говорит. Про человеков вроде не сказывал, а вот про медведя упоминал, может, гнался за ним хозяин или напал. Но ран на теле нет.
– Вот как? Значит встречался он с лесным шатуном. Мне не сказывал, когда я заходил к нему в часовню. Когда ж успел столкнуться? – какая-то мысль забрезжила неясно в мозгу, и поп заспешил уходить, чтобы не отвлекаться разговорами и не упустить эту мысль. Благослови, Матерь Божия, на здоровье раба Божьего Артема…
Он поспешно вышел, а мать села к изголовью, сменила компресс. Снова начался бред. Потрескавшиеся от сильного жара губы несвязно выталкивали слова, фразы, руки метались по простыне, то вцепляясь в ткань, то пытаясь ее сбросить.
– …нет, нет… будь проклята, бесовка… отдай браслет… не говори… Господи, Господи, спаси меня… я горю… уберите камни… неужели я ослеп? Почему тьма кругом? Не вижу, ничего не вижу… они прокляты… поп убьет меня… не хочу… ведьма… оставь меня, прочь…
Катерина Ивановна поднялась, взяла кружку с морсом и отваром лекарственных трав и стала по глотку вливать сыну в рот, пока он не сцепил крепко зубы. Кое-как выпоила полкружки. Артем молчал.
– О ком это он? Кто из деревенских девок смутил его чистую душу? Бесовка, ведьма… Уж не эта ли юная финтифлюшка к нему приставать стала? Принесла ее нелегкая из города, мало нам своих сучек. Кто же знал, что Мария дочку родила от этого проходимца и в интернате оставила. Явилась – не запылилась, – вслух говорила мать Артема, гладя постельное белье, которое приходилось менять трижды за день: с больного сына пот ручьем лился. – Мало ей, блудошарой, кобелей деревенских, на монашка потянуло. Вот уж точно ведьма с бесовкой эта девка. Красивая и блудливая. Браслет какой-то упоминает, камни… Что за камни? Глаза слепят – блестят, что ли? Может, стекляшки какие разноцветные? Ничего не понять. Разве рассказать кому? Настоятелю он доверяет. Нет, лучше подожду, пока в себя придет и у самого спрошу.

07

Яндекс.Метрика