Арт Small Bay

01

Монахиня
Светлана Ермолаева

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛЕЛЬКА-ЯСНО СОЛНЫШКО

— Ну и что? — широко-раскрытые, небесно-голубые очи глядели наивно и простодушно.
— Как что? — женщина в милицейской форме, именуемая «инспектор по борьбе с проституцией», смотрела на Лельку не менее простодушно.
Она не понимала, как могла это девчонка, дочь учителей, торговать телом. Для нее, воспитанной на морали: «умри, но не давай поцелуя без любви» — соблюдавшей данный постулат в юности и впоследствии благополучно вышедшей замуж девственницей, — это было дико, это было преступно.

Лелька сидела нога на ногу, с сигаретой в зубах — для фасона, она вообще не курила, коленки голые, но весь вид ее, хотя и достаточно вульгарный, буквально вопил о том, что она ни сном ни духом невиновна.
— Вы состоите на учете, как женщина легкого поведения, — инспекторша, хоть убей ее, не могла выражаться грубо, но прямо, называя сидящую перед ней молодую женщину, почти девчонку, проституткой, — вас дважды ловили в гостинице «Центральная», причем однажды застали в номере ответственного лица из столицы. А сегодня вас задержали за хулиганские действия в ресторане, где вы сначала оскорбили, а затем плеснули вином в лицо уважаемого в городе человека, сотрудника аппарата горисполкома товарища Медведева. Вот прочтите показания свидетеля, — инспекторша протянула задержанной протокол опроса свидетелей.
Лелька, стряхнув пепел прямо на пол, услышала панический возглас: «Что вы делаете?», но, проигнорировав его, стала читать документ.
— Что, поприличнее этого жулика-официанта и свидетелей не нашлось? — проворковала она, закончив чтение.
— По закону любой гражданин, не проходящий в момент свидетельства по делу, может быть свидетелем, — заученно, уже в который раз за год службы в органах милиции, выдала инспекторша.
— Угу. Этот «голубой» пишет, что слышал, как я назвала своего соседа за столом «козел вонючий», но не слышал, за что, — похоже, задержанная неплохо знала обслуживающий персонал в ресторане гостиницы «Центральной». — А вам, — Лелька наивно и простодушно уставилась в глаза сидящей через стол женщине, — что важнее: как или за что?
— Причина определяет меру наказания.
— Мне стыдно повторять слова этого «уважаемого» человека, папашки Никодимыча, но правда — превыше всего, — патетически произнесла Лелька и тут же, потупив глаза, почти шепотом, будто сгорая от стыда, прерывисто, — он предложил мне… предложил... козел вонючий... кое-что сделать за французские духи «Шанель» номер пять… прямо под столом…
— Что именно?
Лелька поняла, что инспекторша не врубается. «Поди, новенькая, лихо ей придется», — подумала она, а вслух, также шепотом, еще и опустив голову, сделала постыдное признание.
— «Вафлю» за щечку предложил.
По тому, как инспекторша сначала побледнела, а потом шея и лицо ее до корней волос покраснели и вспухли, как ошпаренные кипятком, Лелька поняла: дошло. Она чуток перетрухнула и даже схватила со стола стакан с водой, собираясь, то ли предложить стражу порядка попить, то ли плеснуть в лицо: унять пожар. Пока она раздумывала, та сама выхватила стакан и залпом осушила.
— Вы лжете. Это оговор. Статья есть, — она явно была растеряна, пыталась собраться с мыслями, слишком невероятно было то, что она услышала. — Петр Никодимович не говорил такого, он не мог сказать, потому что он ответственный товарищ, занимает высокий пост, просто уважаемый гражданин… наконец…
— Что вы заладили «уважаемый, уважаемый...» Кто его уважает? Вы, что ли? А за что, собственно? За пост? Всего-то? Привыкли людей раскладывать по полочкам: раз пост занимает, значит, уважаемый и непогрешимый; раз проститутка или алкаш, значит — отбросы. И законы ваши этому принципу служат: наказание за то, что я, проститутка, посмела оскорбиться да еще и ответить на оскорбление. Да ваш не-погрешимый квартиру держит специально для нашей сестры, со справками к нему ходят. А вы «уважаемый...» — в ее голосе прозвучала неприкрытая горечь.
Глаза девушки потухли, уголки ярко накрашенного рта скривились в циничную усмешку. Взглядом, скользнувшим по инспекторше, она как бы отстранялась от всего и от жизни тоже. Уходила в себя.
— Устала я...
Инспекторша нажала звонок: встань передо мной, как лист перед травой. В дверях мгновенно возник милиционер: новехонькая форма и физиономия топориком. Оловянный солдатик.
— Отведите задержанную, — инспекторша тоже устала.
Лелька впервые оказалась в КПЗ — камере предварительного заключения. Не без любопытства огляделась: в углу спала, сидя на мягком месте и притулясь к стенке, женщина. Судя по виду и по легкому запашку одеколона, плавающему в помещении, одна из бановых: вокзальных проституток-фунфыристок. Флакон дешевого одеколона и — бери-пользуйся «прекрасной дамой» из отбросов общества. Больше никого не было. Лелька присела на нары. Ночь предстояла явно бессонная. Не привыкла Лелька-ясно солнышко спать без простыни, хрустящей от крахмала, без пуховых подушек... Да и без очередного клиента под боком тоже как-то непривычно показалось. И полезло в голову, будто часу своего дождалось, всякое-разное...

...Два года минуло с того памятного выпускного вечера, с той ночи в парке, когда она лишилась девичьей чести, ночи, превратившей благовоспитанную, скромную девочку Лилю в недалеком будущем в Лельку-ясно солнышко. Не сразу, конечно, но отсчет другой жизни Лелька вела именно с той ночи.
Вечер был в разгаре. После традиционных тостов под звон бокалов, фужеров и стук чайных чашек, наполненных шампанским, выпускники расшалились, как дети. Да они и были детьми — шестнадцати- и семнадцатилетние мальчишки и девчонки. Взрослая одежда — костюмы и галстуки на тонкошеих мальчиках; вычурные платья, мамины драгоценности и косметика на девочках — только подчеркивали юную неоформленность фигур и детскость в чертах лиц.
Одни танцевали в соседней комнате, где, усиленный динамиками, мощно ревел мужской голос, пытаясь, вероятно, не сплоховать перед не менее мощными звуками музыкальных инструментов. Кассетный «маг» принадлежал Славке Крученых, заядлому меломану. Другие парочками уединились в укромных уголках непривычно пустой школы. Самая отчаянная тройка мальчишек периодически исчезала, и снова появлялась все более веселой и раскованной. У них, наверняка, было припрятано нечто более крепкое, чем шампанское.

За длинным столом парами и группами сидели выпускники, родители и приглашенные на вечер. Лиля сидела в дальнем углу, как всегда, одна. У нее не было подруг ни в классе, ни во дворе дома, где она жила с родителями. Они работали учителями. Отец — физкультурником в соседней школе, мать вела литературу и русский язык в их школе в старших классах, была к тому же классным руководителем в 10 «А», где училась дочь. Александру Степановну не любили, и нелюбовь отражалась на Лилиных отношениях с классом. Ее сторонились слабые, сильные открыто издевались, их «шестерки» пакостили тайком. Когда Александра Степановна строгим голосом говорила: «К доске пойдет Лилия...», кто-нибудь из «шестерок» обязательно добавлял: «... с лилией на плече», насмотревшись недавно советского телесериала о трех мушкетерах. Класс дружно гоготал. Мать стучала линейкой о край стола. Лиля не обижалась, не сердилась на одноклассников, наоборот — по-своему даже оправдывала их. Дочерней любви к матери она не испытывала. Расскажи девочка, что Александра Степановна, со слезами в голосе проповедующая сострадание к падшей Сонечке Мармеладовой, превращается дома в тирана, упивающегося властью над двумя близкими людьми: мужем и дочерью, ей навряд ли поверили бы. Если поверили бы, то, возможно, и пожалели бы. Но бездейственная жалость только усугубила бы душевное страдание Лили. Она была гордой девочкой, потому и предпочитала терпеть все — издевательства в классе и тиранию матери дома, разумно полагая, что все когда-нибудь кончается, кончится и это. В школе она не будет учиться вечно, дома также не будет жить вечно.

И вот — последний звонок. На одно страдание в жизни становилось меньше. Тихо радуясь, Лиля незаметно для себя осушила два бокала шампанского. Хмель ударил в голову, ей захотелось, чтобы произошло что-то необычное, хорошее, может, даже прекрасное. Она оглядела присутствующих за столом. И натолкнулась на пристальный, заинтересованный взгляд. На нее в упор смотрел худощавый, с гладко зачесанными на правую сторону темными волосами юноша. Лиля несколько раз мельком видела его раньше, это был брат ее одноклассницы Соньки: Игорь Черников, студент второго курса художественного института. Она покраснела и опустила голову, руки замедленно стали разворачивать конфету.
— Разрешите?
Вздрогнув от неожиданности, она подняла взгляд: студент приглашал ее на танго. Лиля неловко поднялась и, задевая стулья, стала выбираться из-за стола. В комнате с «магом» топталась одна пара, остальные разбрелись кто куда в ожидании мощного рева местной или зарубежной знаменитости. Лиля ощутила себя пленницей в крепких и довольно тесных объятиях Игоря. Ее природная скромность запротестовала, и Лиля уперлась руками в грудь юноши.
— Разве я покушаюсь на вашу честь, милая девушка? — прошептал студент. — Виновато танго...
«Подумает, что я «синий чулок», — Лиля вскинула руки, и они, покорные, легли на плечи партнера.
Было за полночь, многие из родителей разошлись по домам, кроме тех, кто обязан был бдеть за детьми, чтобы, не дай бог, не произошло ЧП. Выпускники небольшими группами обсуждали, куда податься, чтобы по традиции встретить восход. Лилю никто не позвал. Она стояла возле раскрытого окна и с грустью думала, что пора домой, сожалея, что ничего необычного, а тем более — прекрасного, не произошло.
— Милая девушка, о чем вы грустите? Я готов развеселить вас, но не здесь, среди этой скучной публики. Пойдемте в парк, и я вам покажу чудо,— Игорь неслышно возник за ее спиной, и от его шепота зашевелилась прядка волос над левым ухом и защекотала кожу. Не оборачиваясь, она тоже шепотом проговорила, нас не должны видеть вдвоем, идите, я вас догоню на углу у булочной.
— Понял, — сказал студент и также неслышно, как и приблизился, ретировался.
Лилина мать, естественно, была одной из «бдящих» — правда, больше по своей воле, нежели по долгу классной. Она бдела за единственной дочерью. И все же Лиле удалось незаметно выскользнуть из комнаты, потом из здания школы. Она сняла туфли на высоком каблуке и босиком припустила через дорогу к булочной.

Когда они подошли к озеру в парке, Лиля действительно увидела чудо — спящих черных лебедей. Так поздно она еще ни разу не гуляла. Затем последовало второе чудо: Игорь извлек из внутреннего кармана пиджака маленькую сувенирную, в виде фляжки, бутылочку с коньяком. Лиля и шампанское-то выпила впервые в жизни, в их доме спиртного не бывало, как не бывало и гостей, которые без бутылки за стол не сядут. Лиля подозревала, что отец нередко нарушал «сухой закон», установленный в доме матерью. В такие дни он не входил в дверь квартиры, а прошмыгивал, как мышь или нашкодивший кот, и надолго запирался в ванной, вероятно, отмывая грех. Мать стоически молчала, накапливая энергию, как солнечный реактор, чтобы поутру разразиться громом ругательств базарной бабы, а иногда и приложиться к мужу карающей десницей. До очередного бунта в виде изрядного количества принятого на грудь спиртного она запиливала своего тихоню-физкультурника вусмерть высокопарными рассуждениями о вреде алкоголя на мозговые извилины, стращала его якобы уже наблюдаемыми ею симптомами деградации его и так не слишком выдающихся умственных способностей.

Второе чудо Лиля попыталась отвергнуть категоричным отказом. Но не тут-то было. Будущий художник, изощренный, как и всякий творческий человек, в словоблудстве, применил искусство уговаривания наивных девочек. Под бурным натиском юноши и великого Хайяма, стихи которого Игорь декламировал весьма и весьма проникновенно и вдохновенно, Лиля не устояла перед искушением отведать, как выразился Игорь, напиток, придающий женщине красоту, а мужчине — силу. Они выпили по капельке на «брудершафт». Поцелуй затянулся. Когда Лиле удалось вырваться из слишком сильных, так быстро подействовал коньяк, объятий, она с трудом перевела дыхание.
— Лилечка, ты веришь в любовь с первого взгляда? — голос Игоря призывал верить.
— Не знаю... — еле слышно ответила она. — Я еще никого не любила.
— Так полюби меня, я хороший.
— Так сразу? Я не могу. Я тебя совсем не знаю. Если бы мы повстречались, походили...
«Да она с неба свалилась, что ли, учителкина дочка? Или Сонька сбрехнула? А может, притворяется? Неужели я даром время потерял?» — Игорь не привык оставаться в дураках. Ее надо напоить, решил он и приступил к делу. С уменьшением количества спиртного во фляжке чувства Лили к Игорю возрастали. «Я могу полюбить его, — расслабленно думала она и с безрассудством «зайца во хмелю» продолжала: — он хороший, красивый, ласковый, я уже люблю его». Тут она вспомнила, что на выпускном вечере никому до нее дела не было, что дома ее ждет наказание за тайный побег, и почувствовала такую сильную признательность к Игорю, что приняла ее за любовь.
Была луна, и было небо, полное звезд. Одна звездочка стремительно покатилась вниз, на грешную землю...

Игорь думал, ах, дружок-коньячок, сослужил ты мне добрую службу, уломали мы с тобой девочку-недотрогу, а шептал другое: «Я люблю тебя, милая, нежная, чудная... Будь моей...» И она верила: «Он меня любит. — И убеждала себя: И я люблю его». И расслабилась, освободилась от всегдашней своей сдержанности, растворилась в необычных ощущениях первой близости. Была любовь...
Домой она вернулась под утро, открыла своим ключом дверь, прошмыгнула, как бы подражая отцу, в ванную. Там разделась, кое-как застирала испачканное белье и сунула его на самое дно корзины. На цыпочках проскользнула в свою комнату и уснула мертвым сном: хотелось, чтобы ничего не было, чтобы все осталось по-прежнему.
Проснулась Лиля от тяжести в голове и во всем теле, будто она спала, засыпанная камнями. В комнате раздавался визгливый крик.
— Проститутка! Отец, иди сюда! Быстро! Посмотри на это чудовище, на эту грязную тварь....
Слова падали, тяжелые, как камни, но физическое недомогание притупляло эмоциональное восприятие. Лиля тупо смотрела в потолок.
— Дрянь, подлая дрянь! Я ли ни холила, ни нежила, я ли ни умоляла блюсти чистоту и непорочность... — со слезами в голосе причитала мать.
— Ты что, мама? — Лиля с трудом села в постели.
— Я — что? — снова взвизг. — А это что такое?
Мать взмахнула перед лицом Лили белым платьем с побуревшим пятном на подоле. Девушка не умела лгать и притворяться, отпираться тоже было бессмысленно. Она молчала, опустив голову.
— Кто он? Как посмел? Я в милицию заявлю, его посадят за изнасилование несовершеннолетней, если он не женится. Кто?
С несвойственной ей усмешкой Лиля бросила:
— Да так, прохожий...
— Что-о-о? — донельзя пораженная мать нервно отбросила платье, оно плавно опустилось на пол.
«Как убитый лебедь, — подумала Лилия. — Пуля попала прямо в сердце». У нее было богатое воображение. Тут мать со всего маху ударила ее по лицу — раз, другой. Голова девушки мотнулась бессильно туда, сюда; крупные, как горошины, слезы непроизвольно потекли из глаз. Она, защищаясь, обронила тихо:
— А помнишь у Пушкина: «И милость к падшим призывал?»
— Не смей трогать Пушкина! Не смей осквернять святое имя! Ты не достойна... — неожиданно мать разрыдалась.
Лиля поняла, что непритворно. Случившееся с ней для матери было трагедией: проглядела собственную дочь.
— Лиля, доченька, подумай, скажи его имя, я заставлю его жениться, не позорь нас, меня... — униженно молила мать.
Такой жалкой Лиля ее еще не видела.
— Мама, я подумаю. Прости меня. Уйдите. Мне плохо, — девушка упала лицом в подушку.
Отец простоял молча: гнева не было, только жалость.
Игоря она не назвала. К браку, тем более, насильственному, она не была готова. Слава богу, последствий от близости во хмелю не оказалось. Александра Степановна смирилась, а Лиля не поняла, что преступила грань. Любовь выветрилась вслед за хмелем. Студент обещал позвонить, но, вероятно, опомнившись, струхнул: испортил девочку, которой и семнадцати нет.

Утро начиналось с раздраженного голоса матери:
— Когда ты, наконец, начнешь готовиться в институт? До каких пор будешь бездельничать?
— Успею, — отвечала Лиля, про себя уже решив, что обойдется без высшего образования.
У нее появилась цель: стать независимой и распоряжаться собой и временем, как вздумается. Она понимала, что нужны деньги и немалые. Целыми днями слонялась по городу, думала, как легче и быстрее достичь цели. Сначала независимость, потом занятие по душе. В один из жарких дней она набрела в центре города на кафе-мороженое «Снегурочка». Понаблюдав некоторое время — со скамейки напротив — Лиля заключила, что молодежь и люди постарше, заходившие вовнутрь, относятся, судя по одежде и раскованной манере поведения, к так называемой элите, то есть, независимы и при деньгах.
Она не без робости вошла в стеклянную дверь. Выхватила взглядом свободный столик в глубине зала, прошла, села, сделала заказ мгновенно возникшей перед ней стройной девушке в цветастом платье, в белом кружевном передничке и такой же наколке на светлых волосах. Медленно ела мороженое в тонкой золотистой вазочке и внимательно рассматривала порхающих, как бабочки, официанток. Все они были примерно ее возраста, роста, стройные, длинноногие, и все, без исключения, привлекательные. Их привлекательность выглядела естественной, от природы, ибо если они и пользовались косметикой, то весьма искусно. Солнце било в окна, и то тут, то там вспыхивали искрами, наверняка, настоящие драгоценные камни в серьгах, кулонах, перстнях, — вдетых в уши, обнимающих нежные шейки и сжимающих тонкие пальчики официанток.
Зачарованная мельканием, почти полетом, этих ярких, пестрых бабочек, разноцветными вспышками украшений, Лиля, на мгновенье забывшись, вообразила и себя среди них. А почему бы и нет? Кажется, я подхожу по всем статьям, подумала она и, отыскав взглядом табличку «Администрация», решительно направилась туда, за дверь, укромно прикрытую портьерами василькового цвета, втайне надеясь на удачу.

В кафе ее взяли с радостью. Одна из официанток выходила замуж за офицера и отправлялась вслед за мужем к месту будущей службы. Правда, перед оформлением директор, он же хозяин кафе Борис Львович, мужчина в годах, но одетый с иголочки, довольно приятной наружности, с приятной картавинкой в речи, пригласил Лилю в ресторан, коротко бросив: «У нас так принято». Лиля не посмела отказать будущему шефу. После ресторана, где Борис Львович, оказавшийся галантным ухажером, изрядно подпоил Лилю коньяком и шампанским, он завез ее к себе на дачу, якобы послушать музыку. Пьяненькая Лиля все ж сообразила, что не музыка нужна хозяину. Единственное, о чем она спросила, когда он уверенно раздевал ее донага: — А вы меня не обманете с работой?
— Глупышка. Деловые люди не нарушают своих обязательств. У нас так принято.
Потом он вызвал такси и, когда она садилась на заднее сиденье, что-то опустил ей в карман юбки. Дома она сунула руку в карман, вытащила это «что-то» на свет: сто рублей, одной бумажкой. Однако, подумала она, за такую-то безделицу... Борис Львович был опытным мужчиной, и Лиля ощутила в близости приятную истому и даже слегка вскрикнула. Да ты девочка совсем, шепнул он, завершая любовную игру. Так начался путь к независимости.

Лиля стала работать в кафе, среди ярких, пестрых бабочек. Их точка в центре города была престижной, и «бабочки», обслуживающие ее, были престижными проститутками. Лиля, поступив на службу, автоматически становилась в их ряд, с неофициальным, но высоким разрядом, с платой за услуги от стольника и выше, в зависимости от игривости воображения клиента. «Бабочки» работали с клиентами по графику на даче у Бориса Львовича или на частной квартире, снятой им же или — изредка, чтобы не мозолить глаза стражам порядка — по гостиницам. Клиентами были люди из «кресел» — свои и столичные, из деловых, редко — иностранные гости. Последние считались удачей, так как платили валютой. Борис Львович был не только хозяином кафе, но и содержателем подпольного борделя. Без его ведома «бабочки» на интимные рандеву не летали. Энная сумма их нелегального заработка оседала в его кармане. Зато скромная зарплата принадлежала официанткам полностью, безо всякой отмазки.
Лиля, как новенькая и свеженькая, вначале пользовалась некоторыми привилегиями. Борис Львович выбирал для нее клиентов поденежнее: девочке надо было одеться, обуться, обвешаться драгоценностями. Забирал он у нее меньше, зато сам изредка пользовался бесплатно. Клиенты были с причудами: то подай им товар в школьной форме, а значит, девочке нужно разыгрывать наивность, неискушенность, чуть ли не девственность; то обнаженную до предела, со страстями Кармен. Одним словом, проституция подавалась как игра, спектакль с множеством ролей, вплоть до монахини. Многие «бабочки» так и принимали свое ремесло: игра да и только! Еще и денежки платят да немалые.

Вначале Лиля, примерно, с месяц, работала в кафе и с клиентами тайком от домашних, притворяясь, что занимается у подружки. Это не могло продолжаться долго, и она призна-лась матери, что устроилась на работу в кафе, что заработки хорошие, что она будет вполне обеспечена. Мать на мгновение опешила, потом с презрением — полувопросительно-полуутвердительно — отчетливо выговорила: — Значит, моя дочь — проститутка?!
Господи, откуда она могла узнать, растерялась Лиля, но тут же опомнилась, решив, что узнать Александре Степановне неоткуда и не от кого — конспирация у них была не хуже, чем у подпольщиков времен войны, значит, слова матери есть не что иное, как ее собственное мнение, кстати, довольно расхожее, о профессии официанток.
— Зачем же так сразу? Обычная работа, как все. Кстати, довольно тяжелая, побегай-ка целый день с подносом... — Лиля говорила с матерью, как равная.
Ее слова несколько озадачили Александру Степановну. Может, к лучшему, что ее дочь пошла работать? Там все-таки коллектив, дисциплина... Да и довесок к домашнему бюджету, с нашей-то мизерной зарплатой, не помешает. А институт никуда не денется, она еще совсем девочка, только семнадцать исполнилось. Вслух спросила:
— Но почему иногда ты возвращаешься поздно? У вас, что две смены? Или кафе и ночью работает?
— Нет, смена одна. Но иногда мы всем коллективом ходим в кафе-бар, который работает до трех ночи, иногда в дискотеку. Мы молодые, нам хочется отдохнуть, развлечься, хочется, чтобы нас обслуживали. Ничего в этом плохого нет. Я не одна, с девочками...
— Ну, если так... — нерешительно произнесла мать и тут же задала более важный вопрос: — Надеюсь, часть зарплаты ты будешь отдавать на питание?
— Разумеется. Я думаю, ста рублей будет достаточно?
Мать мысленно ахнула, но голос ее не дрогнул:
— Вполне.
На том и сговорились. Появление дорогих нарядов, на пристрастный допрос матери, Лиля объяснила просто: мол, поскольку кафе у них престижное, официантки должны одеваться соответственно, и за наряды, пошитые в спецателье, они платят половину стоимости, вторую половину оплачивает администрация, умолчав о том, что и половина составляет весьма кругленькую сумму, несоразмерную с зарплатой официантки. В доме установился относительный мир.
Незаметно наступила осень — теплая, солнечная, с разноцветным ранним листопадом. Официантки сменили пестрые униформы на ярко-желтые, оранжевые, багряно-красные в унисон с природой. В один из дней сидевший за Лилиным столиком юноша, очевидно, желая завести знакомство, спросил ее имя. Она просто, не жеманничая, ответила:
— Лиля.
— Фи! — он притворно скорчил гримасу недовольства. — Какая же вы Лиля! Это что-то белое и холодное. Вы... вы... — он взглянул на яркий желтый кокошник, расшитый оранже-вым бисером, на секунду задумался и выпалил: — Вы — Лелька-ясно солнышко!
Лиля вспыхнула: приятное прозвище! Не то, что Катька-Хроменькая, одна из официанток, слегка припадающая на левую ногу, что, впрочем, нимало не смущало клиентов, наоборот — они находили в недостатке особый шарм. Тут же Лилия совсем некстати вспомнила: «Лилия с лилией на плече» — и даже плечами передернула от гадливости. Хотя сейчас, как никогда, она, промышлявшая древним тайным ремеслом, заслуживала это клеймо. Кто-то из «шестерок», сам того не ведая, оказался пророком. Прозвище, с легкой руки посетителя, приклеилось моментально. Вскоре и сама Лиля мысленно стала называть себя Лелькой, находя, что новое имя больше соответствует ее образу жизни. Что-то непутевое, бесшабашное и в то же время пикантное слышалось ей в этом панибратском — Лелька; что-то от Соньки-золотой ручки.

Месяцы пролетали, как часы. Днем — служба, вечером — бар, дискотека, ресторан, клиент. Изредка Лелька отсыпалась дома, слушала тихую музыку, читала что-нибудь остросюжетное. Молодость, конечно, неутомима, но иногда девушка чувствовала усталость. Возможно, душевную, но в такие моменты и тело казалось тяжелым, чужим. Пришедшая зима ознаменовалась новыми нарядами официанток: они превратились в сказочных снегурочек. Белые платья будто придали им чистоту и невинность, девушки выглядели невестами. В тот первый день, когда они сменили осень на зиму, многие тайком плакали в туалете, особенно Катька-Хроменькая, ей минуло двадцать два. Она была самая старая из них, непонятно, почему директор держал ее. Здесь явно была тайна, потому что потолок для официанток был двадцать лет. Катька за время работы убегала в туалет не один раз и возвращалась оттуда с припухшими глазами. Да уж, невесты, зло усмехнулась Лелька, поймав заплаканный взгляд Хроменькой. Ее в тот день волновали другие чувства: растерянность и непонятная злоба на все и на всех.
Деньжат она поднакопила, даже валюта была, а вот независимости, а значит, возможности распоряжаться собой, у нее не появилось. Иди, куда пошлют, делай, что прикажут. Работа в кафе — подай-принеси, ей уже начинала надоедать, а ремесло становилось обузой. Удовлетворение приносили только деньги: десятка к десятке, сотня к сотне, как кирпичи в фундаменте ее будущей независимости. Но когда это еще будет? А пока мелькали дни, похожие, как близнецы.
Как-то она возвращалась домой до полуночи, у клиента был билет на самолет. Возвращалась довольная, щедрый дядечка попался, хотя все и было наспех, второпях — из-за его билета на самолет. Лелька прижимала к груди сумочку с пачкой червонцев. Может, пару сотен отвалил, пачка приличная, размышляла она. Считать гонорар, как они называли нелегальные заработки между собой, было не принято. Клиент, чтобы создавать видимость добровольной, по обоюдному влечению связи, вообще должен был не заострять внимания на расчете. Открыть дамскую сумочку, положить в нее энную сумму, оговоренную заранее с хозяином девочки — секундное дело и никакой неловкости, еще и распрощаться поцелуем. Сегодняшний клиент так и сделал, и Лелька сквозь тонкую кожу сумочки, пока ехала в такси, прощупала, что пачка не тоненькая. Из машины, как всегда, она вышла за углом, чтобы — не дай бог! — мать не усекла такой роскоши: через день да каждый день на тачке. Свернула за угол, несколько шагов — и подъезд. Кто-то вышел ей навстречу. Лелька шарахнулась в сторону: мать? отец? вор?

— Лиля, не бойся, — услышала негромкий голос, показавшийся знакомым.
Она пристально вгляделась: на человека падал свет из окна первого этажа. Что-то дрогнуло в ней: может, нерв? или сердце? — когда она узнала Игоря. Хотя и оказался подонком, но ведь первый ее мужчина, объяснила она причину своей реакции.
— Ты меня узнала?
— Увы.
— Я несколько раз пытался тебя встретить, но все не удавалось. Ты, наверное, посменно работаешь? Или вечерами учишься?
Наивный Дон-Жуан, усмехнулась Лелька про себя, а вслух сказала:
— Да, что-то вроде этого. Зачем пожаловал?
— Ты на меня сердишься?
— За что, собственно?
— Я тебе не позвонил... Не мог набраться смелости...
— Ха-ха!- деланно рассмеялась Лиля. — Совратить невинную девочку — у тебя смелости хватило?
— Не обижайся, дело прошлое, но я тогда не поверил, что ты девочка. Пока... не убедился. Сестра мне говорила, что ваши девчонки, не все, конечно, еще в седьмом классе потеряли невинность.
— А насчет меня, что она говорила?
— Сказала, что с тобой никто не водится и еще, что мальчишки над тобой смеются: Лилия с «лилией на плече»... Ну, я и решил…
Ну, я и подумал...
— Тупой ты, даром, что студент.
— Лиля, прости меня. Я так мучился, я постоянно думал о тебе, я свихнулся от этих дум. Я ублюдок, подлец, ударь меня, если хочешь! Я раскаиваюсь, я заслужу твое прощение, клянусь! Скажи, ты встречаешься с кем-нибудь?
— Допустим, нет. А что?
— Я получаю повышенную стипендию и работаю дворником…
— Ну, что? Что?
— Давай поженимся!
— Что-о-о? — у Лельки челюсть отвисла: во, дает студент! — А любовь?
— Я люблю тебя, не могу тебя забыть…
— А я тебя нет. Никогда не полюблю, потому что ты подонок и трус.
— Я все понимаю, я виноват и заслужил эти слова. Но я постараюсь заслужить другие! Мы можем какое-то время просто повстречаться, лучше узнать друг друга… — он умоляюще смотрел на девушку.
Неужели он такой примитивный? А ведь тогда казался другим: умным, взрослым. Лиля осознала вдруг, как сама она изменилась за какие-то полгода: рано повзрослевшая, умудренная жизнью молодая женщина, не девушка, несмотря на возраст. Студент был ей неинтересен.
— Встречаться надо было раньше, юноша. А теперь можно только переспать разок-другой… — Лелька намеренно хамила.
— Ты стала другой… — растерянно выдавил Игорь, явно не ожидавший такого результата от встречи.
Лелька правильно истолковала его растерянность, небрежно продолжая:
— А ты, вероятно, ожидал, что я к тебе на шею кинусь, рыдая от счастья? Благодетелем себя возомнил? Как же! Подпорченная девчонка, куда ей деваться? Так сколько ты говоришь «бабок» получаешь? На что жену кормить будешь? — она разозлилась, и тон ее стал издевательским.
Игорь, похоже, не терял еще надежды, наивно полагая, что девушка выпустит пар и одумается.
— Полсотни степешка и сто рэ зарплата. И ты, наверное, работаешь. Для начала нам хватит. Жить можем у бабушки, она одна.
— Ага. Я, естественно, и за бабушкой буду ухаживать…
— Я могу и сам.
— Так. Окончишь институт, сколько будешь получать? Ведь ты будешь учителем рисования?
— Скорее всего. Ну, если часов наберу, то около двухсот.
— Ну да? — Лелька в притворном восторге сделала большие глаза.
— Да, не меньше.
— А ты знаешь, сколько я стою?
— Не понял.
— Ну, барахлишко, что на мне, золотишко, да и любовь моя недешево ценится...
— Сколько? — Игорь, казалось, начинал прозревать.
— Полтора куска с гаком, — Лелька встала в позу панельной шлюхи, уперев руку в бедро и слегка расставив ноги в стороны.
Игорь невольно отшатнулся, на лице возникла непроизвольная гримаса брезгливости порядочного человека, каким он себя, конечно же, считал.
— Что? Не ндравится? А ведь это ты, благодетель ты мой, толкнул меня на путь позора и разврата! Ты обесчестил невинную девушку! — Лелька задним числом разыгрывала оскорбленную добродетель, не замечая, что ее речь, с возвышенно-фальшивым пафосом, сильно напоминает речь ее матери. И снова— издевательски: — ДВЕСТИ рэ, говоришь? Да я на одно бельишко ежемесячно трачу больше. Так что, катись-ка ты со своим суконным рылом... Найди себе шлюшку подешевле и забавляйся...
Парень рванул от нее по улице, как от зачумленной. Она громко и неожиданно хрипло расхохоталась ему вслед. Ну, точно, сто восьмая с базара, одобрительно подумала о себе, вздохнула, вспомнила про пачку денег в сумочке и заспешила домой.

На этом Лелькины воспоминания оборвались. Оконные квадратики заметно посветлели: наступало утро. Хмель, а с ним легкомысленное отношение к тому, что она сидит в каталажке, исчезли. Лелька угрюмо поглядела в угол. Женщина все также спала сидя, по подбородку тянулась слюна, вид у нее был зачуханный, возраст неопределенный. Лелька брезгливо отвернулась: сажают, с кем попало. Зевнула раз, другой: неудержимо потянуло в сон. Она уютно свернулась в клубочек на нарах и мгновенно уснула, будто провалилась в бездонный колодец.

Проснулась насильственно: в камере стоял крик. Ее сестра по несчастью стучала кулаками в обитую железом дверь и орала, как оглашенная:
— Помогите! Помогите! Сдохну ведь, как сука последняя.
Колотун бьет, сердце не тикает... Менты подлые, отдайте фунфырь! Сдо-о-охну ведь... Отвечать будете по всей строгости закона.
В центре двери хлопнуло окошечко:
— Эй, угомонись, Шурка! Не помрешь, ты баба здоровая, тебя и ацетон не возьмет.
— А-а-а, это ты, бандеровец недобитый... — Шурка с презрением сплюнула на пол. — От тебя, падлы хохляцкой, помощи не дождешься, только пакости.
— Ну, ну, ты потише, шалава вокзальная, могу и за оскорбление при исполнении срок припаять.
— Ничего ты не можешь, мент поганый, потому как сявка ты и стукач.
Лелька давно уже сидела, широко улыбаясь: ей от роду не приходилось слышать такого колоритного диалога. Шурке, видать, полегчало от беседы с давним приятелем. Она уже не зло бросила через плечо, отворачиваясь от окошечка:
— Сгинь, морда сытая!
Вразвалочку подошла к нарам, с оханьем опустилась рядом с Лелькой.
— Ну, что, подружка, повеселила я тебя? Я еще и не так могу. Э-э-эх, полстопаря «Цветочного» бы! Уж я бы и спела, и сплясала. Замели вчерась, падлы, в скверике вокзальном, уснула я что-то, с устатку, видно. Один флакончик всего и выпила-то. Д-а-а, старость не в радость, — Шурка хлопнула себя по коленкам, тяжко вздохнула: А ты-то что здесь делаешь? Я-то старый кадр, из блатных еще — «Эх, шарабан мой, американка, а я девчонка да шарлатанка», «Эх, щи горячие да с кипяточечком...» Ну, колись, девка! Авось, помогу.
Лелька, не выдавая своего ремесла, откровенно рассказала незнакомой женщине о скандале в ресторане, о гнусном предложении «папашки».
— Ах, ты, козел вонючий! — возопила Шурка.
— Вот и я это сказала, — порадовалась Лелька единомыслию.
— Надо было еще в харю ему плюнуть, — продолжала возмущаться сокамерница.
— Я ему вино в морду плеснула.
— Ну? Молоток, девка! Умеешь за себя постоять. А что там тебе инспекторша плела? Мораль, поди, читала?
— И мораль — тоже. Она защищала Никодимыча, уважаемый человек, говорила, почти мэр города... А мне не поверила.
— Защищала, говоришь? Почти мэр? Тогда твое дело — порожняк. Закон будет на его стороне, даже если ты правду сказала.
— Ей-богу, правду, — перекрестилась вдруг Лелька.
— Свидетели есть?
— Откуда? Это же дело интимное, он мне на ухо прошептал...
— Ну, и пришьют тебе статью за оговор, если будешь упорствовать. Не знаешь ты этот подлый мир да лучше и не знать бы его тебе вовсе. Вон ты, какая светлая да красивая, не место тебе в нем. Когти тебе рвать надо, чем скорее, тем лучше. Тюряга тебе не грозит, ты ведь первый раз?
Лелька утвердительно кивнула.
— Значитца, отделаешься легким испугом по цене, от 30 до 50 карбованцев. Но! — Шурка подняла указательный палец вверх, как бы требуя особого внимания: — Все надо переиграть. Протокол инспекторша писала?
— Нет.
— Ништяк. Кайся, бей себя в грудь, говори, бес попутал, окосела и повело на подвиги, а этот хрен под руку подвернулся. Усекла, ягодка-малинка?
— Но он же гад!
— Для тебя. Для меня. Для остальных: светлая личность, уважаемый человек. Не рыпайся, девка, никогда супротив властей. Не нашего это ума дело. Сделаешь, как я говорю, всю жизнь меня благодарить будешь. Может, когда и фунфырик поднесешь, коли встретимся невзначай. Дело говорю, вот те крест! — Шурка и вправду истово перекрестилась.
Лелька невольно улыбнулась: что это они раскрестились обе? Или каталажка так влияет, что люди в верующих превращаются?
— Спасибо, я так и сделаю.
Со скрипом отворилась тяжелая дверь:
— Черняева, на выход!
— Ну, с Богом, девка! — Шурка совсем расчувствовалась и чмокнула Лельку в щеку. — Держи путь на волю, помни мои слова.
— Спасибо, Шура, до свиданья, — с искренней симпатией попрощалась Лелька.
Дверь за ее спиной затворилась с таким же скрипом. Больше они не встретились.

Лелька послушалась совета случайной сокамерницы, каялась отчаянно, невинно-простодушно глядя в глаза инспекторше. Та и не пыталась скрыть удивления по поводу фантастического перевоплощения вульгарной проститутки в саму невинность: прямо кающаяся Мария-Магдалина. Инспекторша также и радовалась: дельце чистое, штраф в размере пятидесяти рублей. Она уже благосклонно взирала на Лельку.
— Через час — суд. В камеру вернешься или в коридоре посидишь?
— Лучше в коридоре. Спасибо. Мне можно идти?
— Та-а-к, протокол подписали, объяснение есть, — с удовлетворением подытожила инспекторша. — Все, иди.

В суде Лелька, разрыдавшись, разжалобила пожилого судью. Наказание оказалось именно таким, какое ей уготовила Шура, — штраф в размере пятидесяти рублей. Не слишком-то дорого стоит «почти мэр», усмехнулась Лелька, но внутри. Внешне, услышав приговор, изобразила робкую улыбку навстречу судье.
Радуясь, что благополучно отделалась, и, поминая добрым словом Шурку из "КПЗ», Лелька поспешила домой. Дома пришлось соврать, что заночевала у подружки. Обошлось. А вот на службе Лельке пришлось туго. Борис Львович уже был в курсе. Едва она переступила порог кабинета, как он разразился руганью:
— Ты, такая-сякая, что себе позволяешь? — скривив гримасу, добавил: — Девушка...
Слово «девушка» прозвучало как: девка!
— У нас приличное заведение, хулиганки нам не нужны, а тесные контакты с ментовкой — тем более. Такого клиента оскорбила! Ты что, задницей думала?
— Но... — заикнулась было Лелька, удивленная подобной реакцией.
— Никаких «но», — жестко оборвал хозяин. — Даже если он и сказал что-то... Ты кто такая, чтобы оскорбляться? Может, дама из высшего общества? Я тебе могу напомнить, кто ты, если забыла...
— Не надо, — униженно попросила Лелька, еле сдерживая слезы.
— То-то. Знать надо свое место под солнцем и не строить из себя невинную девочку. Штраф заплатила?
— Заплатила, — понурилась Лелька.
— Мое наказание будет жестче. Месяц — на сухом пайке. Так ты нам всех клиентов распугаешь, дура. Иди. И чтобы подобное было первый и последний раз. Заруби себе на носу, иначе вылетишь отсюда в два счета, желающих навалом.
Лелька с опущенной головой вышла из кабинета.
Шли дни, а она все ходила, как в воду опущенная. Мать, не выдержав, спросила, как бы ненароком:
— Что с тобой? Ты не больна?
— Нет. На работе неприятности.
— Может, скажешь, какие?
— Не стоит. Сама справлюсь.
— Ну, смотри. Сама так сама.
Александра Степановна вздохнула с облегчением: ей не хотелось вмешиваться в дела дочери. Ежемесячный вклад в семейный бюджет как бы установил негласное соглашение на невмешательство в ее жизнь. Обеих такое положение вполне устраивало. Поплакаться Лельке было некому.

Свободными теперь вечерами она неприкаянно слонялась по городу допоздна, чтобы не вызвать у матери подозрений и лишних вопросов, не нужных ни Александре Степановне, ни Лельке. То редкий вечер дома, а то сидит сиднем. И Лелька бродила, благо, была весна, теплая и сухая. Как-то она забрела на окраину города, где среди частных домишек приютилась казавшаяся небольшой действующая церквушка. На закатном небе сверкали недавно позолоченные купола, на одном из них, самом большом, наверху выделялся темный крест. Девушка постояла и, долго не раздумывая, вошла вовнутрь. Когда глаза привыкли к полумраку, она с любопытством огляделась. Внутри церковь оказалась неожиданно просторной и, хотя было многолюдно, присутствующие как-то терялись под высокими сводами зала. Народ, как постепенно разглядела Лелька, был самый разный: как говорится, от стара до мала.
— Накинь платок, нельзя пред Господом с непокрытой головой, — прошептал кто-то слева от нее, и она нащупала в руках кусок ткани.
Лелька, не разглядывая, послушно накрыла голову. В зале было множество икон, и просто деревянных, и в окладах. Перед некоторыми из них горело множество свечей в огромных подсвечниках. Женщина в черном одеянии проворно и неслышно скользила от одного подсвечника к другому и собирала огарки. Входившие в церковь люди тут же ставили и зажигали от горящих свечей новые, покупая их у входа, справа от места, где стояла Лелька. Девушка прошла вперед, стараясь разглядеть, что происходит в глубине храма. Несколько человек стояли неподвижно, другие — цепочкой — медленно двигались к возвышению с длинным стеклянным прямоугольной формы ящиком. Нижняя часть ящика была обернута куском темной, отливающей блеском ткани, верхняя — была открыта, и люди, приближаясь, наклонялись и, что-то шепча, распрямлялись. Спустившись по трем ступенькам с возвышения, они целовали руку служителю церкви. Батюшка, припомнила в детстве слышанное слово Лелька. Цепочка растаяла, и началось движение: шуршанье, шарканье и шепот. Пожилой поп исчез, как и не было его.

Из едва приметной невысокой дверки в дальнем левом углу храма вышел высокий, стройный мужчина в черном. Лица Лелька не успела разглядеть, так как он скорым шагом, с опущенной головой, прошел в центр зала и встал спиной к прихожанам. Зато она увидела на высоком деревянном сооружении, похожем на пюпитр, большую раскрытую книгу. Воцарилась тишина. И вдруг — послышалось пение. Пел мужчина в черном. Приятного тембра, сильный голос мгновенно заполнил все пространство, каждое слово песнопения слышалось отчетливо, в конце каждой фразы, будто хрустальный колокольчик прозванивал. Голос проникал в самую душу, пробуждая в ней сокровенное, тайное и наполняя ее в то же время восторгом и страданием — боже, как прекрасно твое творение — жизнь! И как она скоротечна...
По лицу Лельки обильно, как никогда, текли слезы, смывая тушь на ресницах, разрушая тоненькими, едкими струйками грим на лице, разъедая помаду на губах. Лельке даже пригрезилось, что они омывают ее всю, с головы до ног, унося грязь с тела и души. Невидящими от слез глазами она смотрела перед собой. Слышались вздохи, всхлипы, молитвы шепотом, кто-то истово крестился стоя, кто-то опустился на колени и отбивал поклоны, касаясь лбом пола.
Замер, отдавшись в стенах эхом, последний звук. Певчий повернулся. Лелька поспешно протерла глаза платком и обмерла от неожиданности: до чего красив и молод был певец! Он стоял перед толпой прихожан, ярко освещенный свечами. На вид ему было лет двадцать пять. Смуглое лицо с небольшими усами и вьющейся бородкой придавали его облику мужественность. Темные до плеч волосы не умаляли ее. Взгляд глубоко посаженных глаз был добр и ласков. Его окружили верующие: он благословлял их. Лелька кинулась в гущу толпы, ловко пробралась вперед и оказалась лицом к лицу с певцом. Не зная, что сказать, что вообще надо говорить, она молча и пристально смотрела на него. Он на секунду задержал на ней взгляд, будто диво увидал, и тут же резко опустил глаза, скороговоркой прошептав:
— Храни тебя Господь, девушка!
Тут к нему прорвалась старушка и, со слезами схватив руку, приложилась губами и сказала: Благослови тебя Бог, дьякон Филипп. Чтоб твоя молитва дошла до слуха Господнего.
— Аминь! — отрывисто молвил тот и устремился к дверке.

Лелька, потрясенная до глубины души новыми, необычными ощущениями, и не заметила, как прошла через весь город пешком и очутилась перед своей квартирой. Открыла дверь, сбросила туфли, прошла в ванную, долго умывалась под краном. Мельком глянув в зеркало, удивилась, как помолодело и посвежело лицо, освобожденное от макияжа, омытые слезами глаза ярко блестели. В своей комнате она, не раздеваясь, легла плашмя на кровать, лицом в подушку, и забылась кратким сном.
С того вечера Лелька зачастила в церковь в надежде повидать дьякона Филиппа, а может, и поговорить с ним. О чем, она не знала. В один из дней ей повезло: знакомый силуэт мелькнул во дворе. Филипп проходил мимо небольшой группы богомольных старушек. Она опрометью кинулась навстречу: — Батюшка Филипп, поговорите со мной! Она произнесла вслух долго произносимые мысленно слова и оробела, не смея поднять глаз.
— Сестра, мне не положено беседовать с верующими наедине. Спаси тебя Бог, сестра, отврати разум свой от грешных помыслов, живи по законам Божиим и будет тебе благо и милость Божия, — с этими словами он покинул ее.

01

Top Mail.ru