Арт Small Bay

02

Монахиня
Светлана Ермолаева

С той встречи Лелька затосковала, взгляд стал печальным, она не улыбалась. Как-то к ней подошла Катька и, взяв за руку, завела в туалет: место для интимных бесед.

— Послушай, девушка моя, ты, часом, не втрескалась? — без обиняков полюбопытствовала она. — На себя не похожа.
У Лельки загорелись щеки и мочки ушей: Катькин вопрос застал ее врасплох.
— Не знаю...
— Как «не знаю»? Ты, девуля, не юли передо мной. Не таись. Кто он? Из посетителей или клиент?
— Нет.
— Нет? Может, принц заморский? Или чудище лесное, как в сказке про «Аленький цветочек»?
— Нет.
— Ну, что заладила «нет» да «нет». Я ведь женщина опытная, не вам чета. Вас, девчонок, насквозь вижу. Признавайся: влюбилась?
— Не знаю... может...
— Это не речь, а детский лепет. Значит, втюрилась.
Лелька болезненно скривилась от жаргонного словечка. Катька была не лишена проницательности, потому что сказала примирительно:
— Ну, ладно, ладно, не морщись. Вижу, дело серьезное: любовь. Кто же он, такой счастливый? — она снова не удержалась от банальности.
— Он в церкви поет.
— Вольный или послушник?
— Может, монах? — Лелька понятия не имела, кем мог быть Филипп.
— Ох, и угораздило же тебя тогда. Он же не мужик уже, — сочувственно брякнула Катька.
— Как? Почему?
— Потому. Их кастрируют, чтобы зов плоти не мешал слышать зов Бога — Иисуса Христа, — авторитетно заявила Катька, хотя сама слышала что-то насчет обета девства, да толком не знала, что он означает, вот и рассудила по-своему.
Лелька никак не ожидала, что Хроменькая обладает такими познаниями в области, скрытой для нее лично за семью печатями. На ее удивленный взгляд Катька отреагировала с горечью в голосе.
— Удивляешься, откуда, мол, потаскушка знает такие вещи? А что ты вообще обо мне знаешь? — спросила она, но, видно, тут же опомнившись, беспечно махнула рукой. — Впрочем, какое это имеет значение? Поболе я прожила, чем ты, и потруднее, не при маме с папой, а в детдоме, вот и знаю поболе, чем ты. Пустой номер, Лелька, монах и есть монах, ставь на своей любви крест. А чтоб крест силу возымел, чтоб забыла ты этого монаха поскорее, мой тебе совет: заведи любовника.
Лелька подумала, что один добрый совет ей уже помог однажды, не последовать ли другому? Может, и на этот раз он сослужит добрую службу. Может, и вправду, забудет она и певца, и голос его колдовской, сотворивший непонятное с ее душой? Видеть нельзя, говорить нельзя, нет, это не по ней. Была, не была, попробую! — решила она.
— Спасибо, Катя, на добром слове. Прости, если я тебе что обидное говорила, не со зла ведь, сама знаешь...
— Да что там. Мы же подруги... по несчастью.

Недели две после разговора Лелька присматривалась к парням и мужчинам, подыскивала объект для запланированного любовника. Как-то сидела в одиночестве в ресторане, поджидая клиента, тот задерживался, бесцельно разглядывала публику за столиками. Она уже заканчивала осмотр, когда взгляд ее метнулся назад, к столику, через два от того, где сидела она. Лелька уставилась в лицо сидящего, тоже в одиночестве, мужчины. Чем оно привлекло ее? Почему взгляд вернулся к нему, уже миновав? Темноволосый, с приятным смуглым лицом... Господи, ему бы усы и бородку! — в памяти возникло лицо Филиппа. Лельку охватило возбуждение, напоминавшее азарт охотника: это он, мой будущий любовник! Она лихорадочно обдумывала, как избавиться от клиента. Тут-то он, клиент, и пожаловал. Не присаживаясь к столику, наклонился к ней и сказал вполголоса:
— Свидание откладывается до лучших времен. Я срочно улетаю, извини, крошка. Вот, — он незаметно сунул ей в карман, но она увидела мельком, сложенную вдвое четвертную. — Покути без меня.
Вот удача так удача, обрадовалась Лелька, ну, теперь ты от меня не уйдешь. Господи, благослови! Лелька небрежным жестом, щелкнув пальцами, подозвала знакомого официанта.
— Славик, организуй, пожалуйста, по высшему разряду: икра, балык, коньяк, шампанское. Ну, ты сам грамотный. Фрукты обязательно.Чаевые — за мной.
Она черкнула на салфетке несколько слов и, когда Славик вернулся с подносом, уставленным закусками с двумя бутылками посередине, она подала ему записку со словами:
— Вон тому молодому, красивому, будь другом, передай...
— Сей момент! — Славик будто испарился.
Лелька наблюдала, как он незаметно положил возле пустой еще тарелки перед юношей салфетку, и сам отошел. Тот взял ее, развернул, через секунду глянул в Лелькину сторону, поднялся и с ленивой грацией знающего себе цену мужчины направился к ее столику.
— Вы разрешите?
— Да, конечно.
Лелька написала: «Не скоротать ли нам время вместе? Я угощаю».
— У вас, вероятно, праздник!
— Да, нечто вроде того. И мне захотелось отпраздновать его с вами. Надеюсь, вы не найдете мое желание предосудительным?
— Ни в коем случае. Напротив — польщен и рассыпаюсь в благодарностях, —приглашенный привстал и слегка склонил голову.
Лельке понравилась его ироничность, это обещало интересного собеседника. При близком осмотре она признала с некоторым разочарованием, что единственное сходство между Филиппом и незнакомцем — это цвет волос и лица. Молодой человек все еще стоял, не испытывая, казалось, ни малейшей неловкости.
— Меня зовут Феликс, — представился он и снова слегка наклонил голову.
— А меня Леля.
Они неплохо провели время в тот вечер. После ресторана Феликс проводил ее домой, поцеловал на прощание руку, попросил телефон и обещал позвонить. Лелька уснула, приятно взволнованная новым знакомством. Поведение Феликса было необычно привлекательным, что резко выделяло его из круга знакомых девушки, в большинстве своем не слишком умных, и от того, может, пошлых и развязных.
Они встретились еще два раза в том же романтическом стиле, а на третий — он пригласил ее к себе. У него оказалась отдельная квартира. Лельку тронуло, что он, имея хату, сразу же не потащил ее к себе в первую встречу. Она легко согласилась и не пожалела. Дома Феликс не изменил поведения, по-прежнему галантно ухаживал за ней, будто за девицей. Лелька впервые отдалась с радостью, свободно, и впервые испытала наслаждение от близости с мужчиной. Он благодарно осыпал ее поцелуями, что тоже было необычно.

Прошел месяц их ежевечерних, а иногда и ночных встреч. Лелька чувствовала себя влюбленной, нашептывала Феликсу разные нежности. Он был скуп на слова, но не на ласки. Неожиданно Лельку обуяла жажда делать Феликсу подарки, ей хотелось одеть и обуть его, как ребенка, с ног до головы во все, ею купленное, конечно же, у фарцовщиков. Феликс вначале противился, но вскоре уступил Лельке в ее причуде. Он в двух словах рассказал девушке о себе: родители живут в деревне, здесь только дядя, который помог ему купить эту квартиру, разумеется, на деньги родителей, оклад у него, простого инженера, сто двадцать рэ. Лелька посчитала, что ее возлюбленный достоин лучшей участи. Она совсем обезумела, буквально забрасывая его дорогими подарками. Денежки таяли, как вешний снег, но ее это нимало не заботило. Легко заработаны, легко и тратятся, придумала она в оправдание своего мотовства. Ее низкооплачиваемый в конторе любовник обожал вкусно поесть да и выпить был не дурак.
Лельке приятно было потакать его миленьким слабостям, хотя это тоже влетало в копеечку: цены в ресторанах все повышались. А где еще можно было поесть кетовую икру и поцедить французский коньяк?
На службе Лелька порхала и сияла. Катька несколько раз пыталась заманить ее в туалет для интимной беседы, но она только отмахивалась: «Потом, потом...» И продолжала сиять и порхать. Борису Львовичу соврала, что у нее небольшое воспаление по женской части, но требуется длительное лечение. Хозяин замахал руками:
— Лечись, лечись, потом справку принесешь, что здорова.
Таким нехитрым способом она избавилась от клиентов, пока не задумываясь, как же все образуется. Замуж за Феликса она не собиралась, мечта о независимости еще не исчезла окончательно. Ее вполне устраивали существующие отношения. К клиентам рано или поздно придется вернуться, привычка не считать деньги, наверняка, окажется сильнее любовной привязанности — все это Лелька знала и была готова к этому. Но ей так хотелось продлить любовное безумие и беспечное существование по принципу: живем один раз. И оно длилось уже больше месяца.

Вечером, в субботний день, она, как обычно, позвонила Феликсу домой, чтобы условиться о встрече. Телефон взяла женщина. Лелька подумала, что ошиблась номером. Набрала еще раз. Снова взяла женщина. Девушка ничего не понимала. Может, мать приехала в гости? А может, у Феликса появилась другая девушка? Лелька схватила тачку и через весь город покатила к любовнику домой. На продолжительный звонок в дверь ей открыла женщина в халате и фартуке.
— Вам кого? — заинтересованно спросила она.
— Мне? Феликса. А вы кто? Ой, вы, наверное, его мама? — осенило Лельку.
— Девушка, вы что-то путаете. Мы с мужем живем в этой квартире десять лет, детей у нас нет, никакого Феликса я лично не знаю.
— Как? — у Лельки, вероятно, был такой потерянный вид, что женщина, обернувшись, крикнула в глубину квартиры.
— Гриша! Иди сюда. Имя Феликс тебе о чем-нибудь говорит?
К порогу подошел мужчина в спортивном костюме, с любопытством оглядел незнакомую девушку.
— Да вроде где-то слыхал... А что такое?
— Девушка почему-то уверена, что он живет в нашей квартире.
— Но он на самом деле жил здесь, мы жили почти месяц, — Лелька пыталась доказать, что она не сумасшедшая.
Муж с женой уставились друг на друга в явном недоумении.
— Как? В нашей квартире жил какой-то Феликс и еще эта девушка... — женщина непонимающе смотрела на мужа.
— Простите! Может, вас в городе не было? — вдруг спросила Лелька.
— Да, нас здесь не было, мы уезжали в Крым в отпуск... Но квартира была заперта!
— Подожди, Люся, мы ведь оставляли ключ Егоровым.
— Да. Ну и что? Что ты хочешь этим сказать? Что Егоровы пустили в нашу квартиру квартирантов? Они порядочные люди, не смей так думать о них...
Назревал скандал, и Лелька кое-что начала понимать, но, чтобы сделать окончательный вывод, нужно было обдумать ситуацию в спокойной обстановке.
— Извините, я, кажется, ошиблась домом, — она стремительно помчалась вниз по ступенькам.
Сколько она ни думала — голова раскалывалась от боли — но додумалась лишь до одного: Феликс каким-то образом жил в чужой квартире. Он обманул ее. А в остальном? Разбитая случившимся, она приняла две таблетки снотворного и уснула, как мертвая.
Едва пришла на работу, бросилась к Катьке, схватила ее за руку, та не сопротивлялась, потому что на Лельке лица не было — и потащила в туалет исповедоваться.
— Все рассказала? Дура ты дура, звала ведь поговорить, а ты «потом, потом», А «потом» оказалось поздно. Денежки-то твои — тю-тю! Плакали денежки. Ну и любовника ты себе отхватила, всем на зависть...
— Я к тебе с горем, а ты... — Лелька заплакала.
— Ну, ну. Поздно плакать, девуля. Любовником твоим был Филька-альфонс. Когда-то сутенером начинал. Он таких дур, как ты, уже не одну обкрутил и нагрел не на один кусок. Сороку-воровку спроси, она тебе расскажет, как он ее за месяц на два куска раскрутил.
Работала в их кафе официантка, разительно похожая на актрису Зинаиду Кириенко в давнем фильме «Сорока-воровка».
Лелька от такой новости едва на ногах удержалась, хорошо возле раковины стояла, ухватилась за край, аж руки побелели.
— Да ладно тебе, не переживай так, не смертельно. Впредь будешь умнее. Деньги все равно не вернешь. Филька тем же фарцам продал твои дареные шмотки и уже где-нибудь на черноморском пляже нежится и посмеивается, тебя, дуру, вспоминая. А ты, поди, и спросить у него не догадалась, почему он ни разу сюда не зашел?
— Спросила. Он сказал, что поскандалил когда-то с директором и с тех пор — ни ногой.
— Ну, это не самое оригинальное из его вранья. До чего же искусный, пройдоха! — с восхищением воскликнула Катька и осеклась, увидев застывший взгляд Лельки. — Ну, подруга, не бери в голову. Все пройдет, как с белых яблонь дым...
У Лельки было такое ощущение, будто ее помоями облили ни за что ни про что, а так — забавы ради. И любуются — из отдаления, с черноморского пляжа, например: как она, не задохнулась от вони, не наглоталась нечистот?
— Господи, за что? — вместо крика хрип из горла выполз.
Бес попутал, а Бог наказал, подумала она, отлипла от стены и на деревянных негнущихся ногах пошла вон из туалета.

Обманутая, униженная, оскорбленная в лучших своих чувствах, Лелька возненавидела весь белый свет, особенно мужской пол. Сходив к гинекологу, принесла Борису Львовичу справку, что здорова. Было время отпусков, многие официантки заслуженно отдыхали от трудов праведных и неправедных в санаториях и домах отдыха, играя в необременительную любовь с одинокими непритязательными отдыхающими. Лелька трудилась за себя и за них, как каторжная. Втихую ненавидя клиентов, она растягивала губы в гримасе, имитирующей улыбку. Напивалась не в меру, под видом ласк царапалась и кусалась. Развратных старичков волновала эта имитация страсти. На самом деле это была подлинная злоба, неистовое желание причинить боль. Как причинил ей Феликс, Филька-сутенер-альфонс. Но старичков этим не проймешь, они только похохатывали, довольные, и прибавляли десятку-другую — за страсть.
За месяц Лелька собрала приличную сумму, больше той, что она потратила на подарки подонку. Отвращение к своему ремеслу, к похотливым взглядам и бесцеремонным рукам клиентов все туже стягивало ей что-то трепетное, что жило внутри. Девушке казалось, еще чуть-чуть и это что-то, стянутое, зажатое до предела, постепенно уменьшившееся в размере, вздохнет последний раз и умрет, растает в небытие. Да это же душа! — пронзила мысль. — Спаси ее, Боже! Ты всемогущий, ты всевидящий, все слышащий, услышь мою мольбу, отвори слух свой, исцели меня, очисти от греха. Ведь она погибает! Я погибаю... Что делать, господи? Научи, — Лелька не подозревала в себе такой способности: молиться. Она не знала ни одной молитвы, но слова текли сами собой, обращенные к Богу. Она лежала в своей постели, в темноте, уставясь невидящим сухим взором в потолок. Измученные нервы прибегли к самозащите: она уснула.

Ей приснился необыкновенный цветной сон. Она увидела себя в расписанных библейскими сюжетами стенах храма. Она — одна. Повсюду горели высокие свечи. Оробевшая, она, медленно ступая, двигалась в центр огромного зала в томительном предчувствии: что-то должно произойти. Внезапно она остановилась, будто впереди возникла невидимая преграда. Повернула голову влево, действуя как бы по чьей-то указке, и зажмурилась: из-за круглой, массивной, поднимающейся к куполообразному потолку колонны распространялось нестерпимое сияние. Когда открыла глаза, в двух шагах перед ней стоял человек. Сияние, уже не слепившее глаза, а притушенное полутьмой зала, шло от его одежды, ткань которой переливалась золотым блеском. Голову человека до самых плеч окружало подобие воздушно-струящегося золотистого венца. Лелька не знала слова «нимб». Это же Бог! — девушка не поняла, сама она так подумала, или кто-то шепнул ей в самое ухо. Я звала его, и он явился, — восторг и благоговение охватили Лельку. Она опустилась на колени, протянула вперед руки:
— Господи, я так грешна...
В ответ послышался невыразимо мелодичный ласкающий слух голос.
— Дитя мое, ты не более грешна, чем все люди. То, что ты осознаешь свой грех, наполовину уменьшает твою вину.
— Я не хочу больше жить во грехе. Я хочу стать чистой и непорочной, как... — Лелька запнулась, не зная, с кем она бы хотела сравняться в чистоте и непорочности.
— ... дева Мария, — Бог помог ей.
— Да-да, конечно, дева Мария. Что мне делать, Господи?
— У каждого свой путь к Богу. У тебя — через грех. Не греши… кайся... молись... читай Библию... Когда дух твой перестанет смущать суета, прими крещение. Уйди в монастырь, станешь матерью... жаждущим утешения... — голос, удаляясь, становился глуше и глуше, пока ни смолк. Воцарилась тишина. Лелькины руки бессильно повисли вдоль тела, голова склонилась вниз, и она распростерлась ниц на холодном, мраморном полу, как бы в беспамятстве повторяя: «уйди в монастырь… уйди в монастырь...».

Проснувшись утром, было воскресенье, Лелька вспомнила сон до мельчайших подробностей, до единого слова. Чудо-сон, вещий сон, подумала она. На самом деле скорее был не сон, а видения. Она сначала забылась вследствие перевозбуждения нервной системы событиями дня, и видения ясно запечатлелись в ее памяти, а потом уже крепко, без сновидений уснула. Ничто более не наложилось на видения забытья. От того и яркость зрительная, и памятливость слуховая, мозг-то бодрствовал! И природная впечатлительность, и способность к самовнушению способствовали тому, что Лелька твердо поверила: Бог явился через сон, чтобы спасти ее грешную душу. Огненными буквами мозг жгли слова: не греши... кайся... молись… Я не знаю молитв, спохватилась Лелька, я ничегошеньки не знаю о религии, о христианстве, об истинной вере... Он сказал: — Читай Библию. Наверное, это самая главная книга, из нее я узнаю все. Но где найти Библию?

Лелька наскоро позавтракала, родителей дома не было, уехали на огород, им в прошлом году выделили участок, и пошла по книжным магазинам. «У нас не бывает», — ответили в одном, в другом. В третьем посоветовали заглянуть в «Букинист». Что Лелька и сделала. В отделе «По договорным ценам» на витрине под стеклом лежала большая в черном переплете Библия. Лелька обрадованно ойкнула, но тут же, увидев цену, ахнула: тысяча рублей! Неужели я пожалею тысячу на необходимую мне книгу, если не пожалела большую сумму на этого гада, недостойного называться человеком? Она решительно обратилась к продавщице:
— Девушка, разрешите посмотреть Библию?
Продавщица сперва глянула с едва прикрытой усмешкой, но, отметив взглядом серьги с изумрудом, массивный перстень с этим же камнем, приветливо улыбнулась: оценила возможности покупательницы.
— Пожалуйста.
Лелька бережно взяла в обе руки книгу, подержала, как бы пробуя на вес — тяжелая! — и раскрыла наугад. Напрасно она вглядывалась в слова, потом в буквы, она не понимала текст. Продавщица от нечего делать — в отделе, кроме них двоих, никого не было, наблюдавшая за дорогостоящей покупательницей, сжалилась над ней.
— Это старославянский текст, его никто не понимает, кроме специалистов.
— Для кого же эта книга?
— Ну, есть немало фанатиков-коллекционеров. Им важно не читать, а иметь, тешить свое тщеславие: ни у кого нет, а у меня есть. Причём, о том, что у него есть, никто может и не знать, это им неважно. Чокнутые типы. Чаще всего одинокие: откинут копыта, и все их книжное богатство в доход государства, если не успеют завещать какому-нибудь провинциальному музею или сельской библиотеке.
Лелька не без интереса прослушала краткую лекцию специалистки, сведущей в покупательских душах. И не напрасно она это сделала. Продавщица, заговорщицки подмигнув, вплотную приблизилась к Лельке и спросила вполголоса:
— А вам Библия нужна или Евангелие?
— А какая между ними разница?
— Библия — это целое собрание книг, в ней все положения христианского вероучения, молитвы. А Евангелий всего четыре: от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна. Все они составляют Новый завет, который входит в Библию, помимо всего прочего.
На удивленный взгляд Лельки девчонка сказала:
— В том, что я это знаю, нет ничего из ряда вон. От безделья, что только ни читаю, все, что под руку попадет. Самообразование!
— Выходит, мне нужна Библия, — Лелька вспомнила слова Бога. — Ты так много знаешь, может, подскажешь, где можно приобрести? Цена меня устроит любая.
Девчонка прониклась уважением к покупательнице, тон ее резко изменился, в нем появился оттенок почтения:
— Попробую вам помочь. Сегодня, — она взглянула на крохотные часики, — вы уже никого там, я имею в виду «черный рынок», не застанете. Уже двенадцать. А вот в среду с утра идите в скверик возле цирка, книжники там собираются, спросите Жорика, его все знают, ему скажете, что от Милки из «Букиниста», и он вам из-под земли достанет. И обойдется вам недорого — сто, сто пятьдесят рэ.
— Спасибо большое тебе, — Лелька достала из сумки новый тюбик итальянской помады и протянула продавщице.
— Ой, какая прелесть! Это же жуткий дефицит, — девчонка явно не пожалела, что разговорилась с покупательницей.
Расстались они, довольные друг другом.

Он сказал: «Не греши…»
Вернулись из отпусков официантки. Загоревшие, посвежевшие, они пестрыми, яркими «бабочками» порхали по залу, перекидываясь шутками и хихикая над любым пустяком. Борис Львович спокойно принял сообщение Лельки об очередном недомогании и, широко улыбаясь, проворковал:
— Отдыхай, девочка, ты славно потрудилась.
Еще бы, подумала она, твой кошелек изрядно потолстел от моих трудов.
Она не без удовольствия обслуживала посетителей, словно предчувствуя близкую разлуку с ними, дружелюбно общалась с официантками — и с ними она расстанется, может быть, навсегда. В уме трудно созревало решение.
— Ну, что, оклемалась? — тронула за плечо Катька, улучив момент, когда их никто не слышал.
— Вполне, — спокойно ответила Лелька.
— Молоток! Праздник жизни для веселых и богатых, а не для унылых и горбатых. Ха-ха-ха! — расхохоталась Катька от своих нечаянно срифмованных слов.
Лелька улыбнулась с едва заметной снисходительностью: она уже не заблуждалась насчет Катькиной веселости, зная ее искусственность. Ее советчица не только прихрамывала, у нее была более серьезная причина, чтобы не быть веселой, а притворяться, причина, лишающая ее простой, но необходимой для любой женщины надежды: выйти замуж, родить ребенка. Женщина была бесплодна.
Из колонок, вмонтированных в стены, лился задушевный женский голос: «Скоро осень, за окнами август, от дождя потемнели цветы...»

В среду утречком Лелька заскочила в скверик возле цирка. Все получилось просто и быстро. Едва она сказала Жорику пароль, тот хмыкнул, зыркнул по сторонам и, выпалив «сей момент», юркнул в толпу продавцов и покупателей. Возник буквально тут же, как из-под земли, загородил Лельку и свой портфель широкой спиной, обтянутой «варенкой», от излишне любопытных, подумалось Лельке, взглядов. Приоткрыл портфель, сунул руку и, как фокусник, вытащил оттуда книгу в зеленоватом матерчатом переплете.
— Живо смотри и прячь.
Девушка мгновенно выхватила взглядом оттиснутое черными большими буквами слово Библия — щелкнул замок сумки.
— Сколько?
Жорик покосился на украшения:
— Двести.
— А Мила говорила, не больше ста пятидесяти.
— Че она соображает в нашем деле. Уменьшается количество — увеличивается цена — закон беззакония. У меня ведь не фабрика, сам не печатаю, через столицу достаю.
Лелька молча отдала две бумажки, по сто рублей каждая. Уж если тысячу готова была заплатить в «Букинисте», то о такой мизерной сумме и сожалеть нечего.
— Чао! Ты меня не видела, я тебя не знаю, — Жорик исчез также стремительно, как недавно появился — наверняка, под землю, к чертям в преисподнюю.
На работе Лелька оформила отпуск и на две недели подвергла себя добровольному заточению в четырех стенах. Она читала Библию. Ей никто не мешал, родители на две последние недели перед началом занятий в школе уехали к отцовской сестре в небольшую подмосковную деревеньку. Все сложилось удачно. Днем она читала, а вечером, когда темнело, выходила в небольшой безлюдный скверик через дорогу от дома, подолгу сидела на скамейке, осмысливая прочитанное. А осмысливать было что. Не все было понятно, и такие места Лелька помечала простым карандашом. По-видимому, нужен был человек, который помог бы ей разобраться в некоторых противоречивых высказываниях. Ей понравилась краткая мудрость Экклезиаста, хотя и здесь при всей внешней простоте философской мысли «Время убивать и время исцелять», значение было недоступно девушке. Кого убивать? И почему для этого должно быть определенное время? То же и с исцелением. Интуиция подсказывала Лельке, что ее уму и душе, вероятно, не хватает зрелости. И как же сопоставить один из самых незыблемых заветов христианской религии «Не убий!» с этим высказыванием? Это и другие противоречия утомляли девушку, но она терпеливо продолжала чтение.
Он сказал: «Читай Библию»...

Из отпуска Лелька вышла непохожая на себя: погрустневшая, сосредоточенная, на шутки-прибаутки не отвечала, молча выполняя свою окончательно опостылевшую работу «подай-принеси». Катька мгновенно отреагировала на очередное изменение настроения своей подружки. Один раз взявши шефство, она решила до конца нести свой крест: непростая девчонка эта Лелька, ох, непростая! Подошла, как подкралась, и на ушко:
— Что-то помрачнело ты, «ясно солнышко» ... Или заботы какие точат? Пойдем, курнем?
— Здоровья нет, — машинально ответила Лелька, тут же сообразив, что это, пожалуй, сойдет за главную причину ее действий в дальнейшем. И она продолжила: — С легкими не в порядке что-то. Врачи запретили.
— То-то я гляжу, похудала ты. Уж не чахотка ли? Ой! — Катька вовремя спохватилась, что не то несет. — Прополис надо попить, говорят, хорошо помогает при таких болезнях. У моих знакомых пасека, хочешь, достану?
Катька поверила сходу. Все бы так, подумала Лелька, вслух сказала:
— Спасибо, Катя. Я тебе скажу, если понадобится. Я сейчас на уколы хожу и лекарства пью.
На том и разбежались. После обеда ее вызвал Борис Львович.
— Слышал, легкие лечишь? Что-то хворая ты стала, зачастила с болезнями, — его тон не предвещал хорошего. — Клиенты обижаются, давно тебя не видели. Где, пытают, «ясно солнышко»? Что у тебя с легкими? Не заразное?
— Пока нет, но все может быть. Если сильно простыну, может, и чахотка начнется, — Лелька удивлялась, как легко и даже вдохновенно она лгала.
По лицу хозяина она видела, что и он, пройдоха отменный, поверил в ее болезнь.
— Ну-ну, так уж и чахотка. Туберкулез у нас, а не чахотка. До чего же безграмотные у меня девочки! И о чем только вы с клиентом говорите!
— А мы не говорим. Мы сексом занимаемся. Тут мы грамотные, — в Лельку как бес вселился, захотелось напоследок потешиться. — Как думаете, хозяин, грамотные? Вы ведь всех попробовали, кто самый грамотный? — и она дерзко уставилась прямо в глаза директору.
Борис Львович явно растерялся: такой Лельки он не знал. Всегда покладистая, наивно-простодушная, она нравилась ему больше других. А тут...
— Ты что, девочка, белены объелась? Ты что себе позволяешь?
— А почему бы и не позволить? Все оплачено: и смех, и слезы, и любовь, — Лелька подбоченилась, ее несло: — Что, не нравится? А моим телом торговать нравится? Денежки получать нравится? Сам бы попробовал!
— Ах, ты, неблагодарная! — взбешенный Борис Львович подскочил к Лельке, больно схватил за руки повыше локтей и затряс, как плодовое деревце.
Лелька опомнилась, глаза ее вдруг наполнились слезами. Не проливаясь, они застилали взгляд.
— Простите, — прежнее простодушие послышалось в слове, и Борис Львович мгновенно смягчился.
— Прямо беда с вами, вечно капризы, истерики. Ладно, девочка, ты ничего не говорила, я ничего не слыхал. Не настаиваю, но предлагаю подумать: или — или. Или ты выздоравливаешь и наверстываешь вынужденный простой, или — нам придется расстаться. А жаль...
Хроменькая, сама того не ведая, подала Лельке великолепную идею, которую та принялась развивать. Через неделю она позвала свою наставницу в «место для бесед».
— Знаешь, дела у меня неважные. Амбулаторное лечение не помогает, врач предлагает лечь в больницу, а потом, может, и в тубсанаторий на полгодика, — обречено, сопровождая слова тяжкими вздохами, поведала Лелька о своей беде.
— Мне тебя жалко. Такая здоровая, веселая девчонка была, любо посмотреть, а сейчас... — по-своему посочувствовала Катька. — И как тебя угораздило?
— Я еще в детстве трижды болела воспалением легких.
— А-а-а, ну, тогда, конечно, тогда и вправду дела хреновые... Слушай! — видно, Катьку осенила интересная идея, она повеселела. — Может, ты продашь свой бордовый блузон? Пока то да се, может, и мода переменится, потом вообще выбросишь. А я поношу еще. А?
Лелька едва не рассмеялась, довольная, что задуманное ею так легко может осуществиться. А задумала она распродать все дорогие наряды и украшения, но не знала, как подступиться к Катьке с просьбой о помощи в таком деликатном деле. А та сама предложила! Лучше и не надо.
— А я и не подумала об этом. Расстроилась сильно. Действительно, зачем мне вещи и драгоценности? Как еще дела сложатся. Может, и вообще больше не понадобятся...
— Ты что, Лелька? Помирать собралась, что ли? Выздоровеешь, новые справишь.
— Я не про то. Может, долго придется в санатории пробыть. Я слышала, там годами лежат.
— Ну, это которые совсем неизлечимые. А тебя вылечат, вот увидишь! Так продашь? — Хроменькая гнула свою линию.
— Ну, конечно. Все покупай, что нравится.
— Вот здорово!
— Только... Кать, что не возьмешь сама, помоги продать, ладно? Я слышала, у тебя на барахолке и в скупке знакомые есть... — Лелька просительно и чуть-чуть униженно заглянула в Катькины хитрющие глаза.
— Нет проблем! Таскай потихоньку на работу, я разберусь. Никому — ни звука! А то налетят разные сороки-воровки...
Видно, Катьку обуяла жадность, когда засветила надежда поживиться за Лелькин счет. Дружба дружбой...
— За свою цену не продадим, не надейся, — она уже мысленно прикидывала, как получить навар побольше.
— Я и не надеюсь. Ты в этом деле разбираешься, тебе и карты в руки, — Лелька знала, что Катька ее надует будь здоров, но выхода не было, не самой же торговать на барахолке. На такие подвиги она не способна. — А блузон тебе за труды, бесплатно.
— Ой, спасибо! Уж я постараюсь, — Катька от избытка чувств даже чмокнула Лельку в щеку. Про себя поразилась щедрому подарку, почти сотню стоила вещь, и решила обобрать подругу по-божески.
Теперь все вечера подряд Лелька сиднем сидела дома, продолжая чтение, пытаясь осилить своим умом непонятное: «Измыйтесь, отымите лукавство от душ ваших. Научитеся добро творите, и приидите истяжемся, и аще будут грехи ваши яко багряное — убелю их яко снег. Но князи не покоряются, — общницы татем любящие дары, гоняще воздаяние — сего ради глаголет Савоаф: горе крепким, — не престанет бо ярость моя на противныя».

Мать долгое время воздерживалась от вопросов, наконец, не выдержала.
— Что, подружки замуж повыходили, а дискотеки позакрывались? — с ехидцей спросила она.
— Нет, — серьезно ответила дочь, не принимая полушутливого тона перепалки. — Мне просто расхотелось забавляться, любой праздник когда-то кончается.
Мать молча смотрела на Лельку, не узнавая ее: не только тон, но весь ее вид, строгий и тоже серьезный, просто вопили о том, как она резко изменилась. Александра Степановна не знала, радоваться ей или огорчаться. Поскольку они не были достаточно близки с дочерью, она предпочла и дальше не вмешиваться в ее личную жизнь, решив, что, если Лилия взялась за ум, вреда от этого не будет.
— Любой праздник — это радость, чувство краткое и скоропреходящее, — изрекла Александра Степановна, наверняка, цитируя чьи-то слова.
У Лельки с недавних пор появилась другая радость, не от праздника — радость познания самой себя через чужие — пророческие — мысли о душе человеческой. Она радовалась, когда находила в себе качества, угодные Богу; страдала, когда ощущала, как велик ее грех, как унизила она свою душу блудом. Униженные да возвысятся!

В знакомую церковь она пришла в воскресенье, ближе к полудню. Суета ее больше не смущала, она обрела душевный покой, а значит, была готова принять крещение. Понаблюдав некоторое время за тремя женщинами в темных платках, сидящими за невысоким барьером справа от входа, Лелька поняла, к кому из них нужно обратиться. Еще раньше она приметила дверь в самом углу слева с краткой табличкой: «Крещение с 12 до 3 ежедневно».
— Я хочу креститься, — подойдя к пожилой женщине, негромко сказала девушка.
— Давайте ваш паспорт.
Лелька протянула документ. Женщина записала данные паспорта в толстую канцелярскую книгу.
— С вас семнадцать рублей, за обряд и крестик.
Зажав в руке крестик на плотном желтоватом шнурке, Лелька вошла в дверь.
Невысокого роста, приятно кругленький, с редкими седыми волосиками поп ходил, размахивая кадилом и неразборчиво бормоча молитву, вокруг Лельки и выдраенного до блеска круглого латунного средних размеров чана, наполненного прозрачной водой. Это была купель. Поскольку Лелька давно вышла из младенческого возраста, а для взрослых не было предусмотрено емкости, ей не пришлось окунаться в воду. Поп приостановился в своем кружении, нагнулся над чаном, захватил горстью воду и трижды окропил стоявшую девушку:
— Крестится раба божия Лилия...
Когда он надевал на шею Лельки шнурок с крестиком, предварительно окунув его в купель со словами: «Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твое», она близко увидела усталое лицо попика с повисшей на носу каплей пота и умилилась до слез: «В поте лица твоего ешь хлеб твой».

Шла по улицам неторопливо, будто боясь расплескать в себе что-то необыкновенно драгоценное, необходимое, как воздух, для ее дальнейшей жизни. Состояние восторженности и умиления, овладевшие ею, создавали ощущение причастности к другому миру: миру безгрешных.
Осень стояла дождливая, стылая. По утрам и вечерами над городом стлался туман, да и днем нередко пелена висела, зыбясь под моросящим дождиком. Лица людей разом потеряли краски, и все выглядели одинаково бледными, казались до предела уставшими. Лелька шла, вглядываясь во встречных, к сердцу теплой волной подкатывала жалость: зачем люди рождаются на свет? чтобы мучиться? Проходя мимо «Центральной», она приметила девицу, змейкой выскользнувшую из двери. Та, скосив глаза влево-вправо, и, вероятно, не увидев поблизости тех, кого опасалась, скорее всего — стражей порядка, приостановилась на краю тротуара, распрямилась, приобрела горделивую осанку и, слегка скривив рот, надменно посматривала на прохожих. Затянутая в натуральную кожу, она имела дорогостоящий вид. Когда небрежно поправляла черную шляпку с короткой вуалью, на пальцах сверкнули кольца. Лелька безошибочно определила: «проститутка». И в ней вспыхнула мгновенная жалость: «Спаси ее, господи!» И ради этого — тряпья и побрякушек — поганить душу? — задумалась она, вспомнив и себя, свой восторг по поводу каждой приобретаемой вещи. Ей стало стыдно, и она ускорила шаг.

В кафе, как всегда, было уютно, пахло ванилью. Официантки прихорашивались в туалете, кто-то курил первую сигарету. Катька слегка подтолкнула Лельку к выходу. Они устроились за одним из столиков.
— Ну, девуля, везучая ты. Расхватали твои вещички моментом. «Фирмы»-то в магазинах — тю-тю! Один ширпотреб для рабкласса. Но не для нас, слава богу! Золотишко тоже неплохо пристроила в «Ломе», по высшей цене взяли, бухгалтерша там... — Катька осеклась. — Ну, тебе это ни к чему. Аукцион закончен, вот монеты.
Катька, как фокусник, достала из-под фартука сверток, секунда — и Лелька держала в руках тугую пачку сотенных, взирая на нее в немом изумлении.
— В банке наменяла, — довольная произведенным эффектом, небрежно бросила Хроменькая. — Ровно семь кусков, можешь пересчитать.
— Я тебе так благодарна, Катя. Что бы я без тебя делала...
— Да ладно, чего уж там... Для кого-то такие делишки —труд, а для меня — забава. Что решила?
— Увольняюсь, сегодня заявление отдам, ложусь в больницу на обследование, а потом видно будет.
— Ну, с богом! — Катька встала. — Надо идти, еще попрощаемся.
По ее последней суховатой фразе Лелька поняла, что ее подружка потеряла к ней интерес.
Борис Львович, прочитав заявление, окинул Лельку беглым взглядом, отметил, что она похудела и посерьезнела. От греха лучше подальше, поди, и вправду чахоточная. Хорошо, я с ней давно не забавлялся, как чувствовал, подумал он и черкнул на листке: «Уволить по собственному желанию».
— Жаль, девочка. Искренне тебе сочувствую, — он напустил на лицо скорбь, но тут же заменил ее на грусть, поняв, что переборщил.
— У меня никто не умер, — усмехнулась девушка.
— Я о твоей болезни.
— А что, она смертельная?
— Нет, что ты! Просто ты молода, красива, зачем болеть таким девочкам? Им надо веселиться, радоваться жизни, брать от нее все. Отдавать же совсем немного и то – себе в удовольствие, — он хихикнул: глазки замаслились.
Лелька вскинулась было, едва не брякнув пару ласковых этому кобеляке, да вовремя спохватилась, сказала смиренно:
— Спаси вас Господи!
Борис Львович шарахнулся от нее с опаской. « Да она еще и тронулась». Он построжал лицом и махнул рукой:
— Ну, иди, иди, девочка. В конце недели расчет получишь.

Все было готово для задуманного. Родителям Лелька написала записку: «Я уволилась. С месяц отдохну на море, потом видно будет», приложила к ней две сотни. В понедельник, едва за матерью, затем за отцом хлопнула дверь, девушка начала собираться. На самое дно дорожной сумки, предварительно обернув бумагой и упаковав в пластмассовую коробку, она положила Библию и аккредитивы, сверху несколько пар белья, кое-что из одежды. Приобретенный заранее билет и небольшую сумму денег Лелька запрятала подальше, во внутренний карман широкой черной юбки, застегнув его двумя булавками. Густые, темные волосы собрала в пучок, натянула на голову темно-серую вязаную шапочку, надела черный платок, темно-серые осенние сапоги, окинула на прощанье взглядом комнату и не ощутила жалости, хотя и уходила из дома, быть может, навсегда. В прихожей она оставила записку с деньгами на видном месте, мельком подумав: «Откупаюсь, отрекаясь». Вышла из квартиры, спустилась по лестнице, на минутку задержалась возле подъезда. Неяркое солнце медленно выплывало из-за серой крыши дома напротив. Лелька неторопливо, а может, и нерешительно направилась к автобусной остановке, но, завидев вынырнувший из-за угла автобус, ускорила шаг, потом побежала, на ходу заскочила в переднюю дверь, которая плотно сомкнулась за ее спиной. Не смогла Лелька обернуться и последний раз взглянуть на родной дом, поймать взглядом свое окно на третьем этаже.

02

Top Mail.ru