Арт Small Bay

03

Монахиня
Светлана Ермолаева

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЕСТРА ЛИДИЯ

Я – монахиня, вся в черном,
Но душа моя светла.
Я жила в миру греховном-
В нем я грешницей была.

Была любимой и любила,
Теряла ум в безумной страсти!
Так в жар бросало и знобило
От этой пагубной напасти!

Небольшая, но тяжелая калитка неслышно затворилась за девушкой. Она очутилась на вымощенном камнями дворе. Навстречу шла женщина в черном. Как во сне, ступала Лилия по длинному, едва освещенному коридору с низким потолком за шедшей впереди фигурой, каждый ее шаг отдавался гулким эхом.
В светлой, с высоким узким окном комнате она осталась с глазу на глаз с настоятельницей монастыря. Оказавшись на свету, ловушка невольно зажмурилась. Подняв веки, увидела прямо перед собой суровое лицо с темными, в глубоких впадинах глазами, с маленьким тонкогубым ртом. Голос пожилой женщины прозвучал неожиданно громко, с некоторой певучестью:
– Дочь моя, по своей ли воле ты пришла сюда?
– Да, – коротко ответила Лилия.
– Не мимолетно ли твое чувство уйти из мирской суеты? Не обида ли движет тобой? Или ты бежишь от разочарования в дружбе, в любви, в близких тебе по крови людях?
– Нет, это обдуманное решение. Я не нашла смысла в суетной жизни, я устала душой и телом. Я хочу обрести покой.
– У нас суровые условия существования и строгие правила поведения. Путь к Богу тернист и долог. Чистота и святость любимы им, они спасают душу человеческую для вечного блаженства. Даже помыслы не должны быть греховными. Все, без утайки, нужно поверять духовнику нашего монастыря.
– Я не изменю своего решения.
– Ну, что ж. Твоя воля, господи, – игуменья перекрестилась, плавно развернулась и, подойдя к столу, что-то тронула на нем рукой.
Лилия уловила мелодичный звон где-то поблизости. В ту же секунду в комнату вошла женщина, встретившая ее во дворе.
– Отведи сестру в келью рядом с сестрой Липой, снабди ее Псалтырем и Правилами, запри на трое суток, еду подавай трижды. А ты, дочь моя, коли решение твое твердо, выучи наизусть Правила и две уставные – молитвы: Иисусову и Богородичную, они отмечены в молитвеннике. Ступайте!

В первый же день в келью пришла сестра казначея, забрала все вещи, кроме белья, и деньги, которые Лилия получила в сберкассе прежде, чем прийти сюда. Вечером уже знакомая женщина в черном зажгла свечу на высоком, он доставал Лилии до груди, но небольшом по размерам столике со скрещенными ножками и перекладиной между ними, вероятно, для большей устойчивости. Сооружение было довольно хруп-ким и могло выдержать лишь толстую Библию, но не вес опершегося, скажем, на него человека. Читать можно было только стоя. Женщина удалилась, и Лилия оглядела келью еще раз – при свете свечи. Потолок, стены и пол были деревянными – потемневшие и кое-где потрескавшиеся доски выдавали древность постройки. Две стены были пустые, а на третьей, против входа, висела деревянная полка с несколькими толстыми книгами: Житиями святых – Лилия уже разглядывала их днем. Деревянная лежанка с небольшим возвышением для головы была покрыта темно-коричневым плотным куском ткани. В углу на киоте – икона с изображением Христа. Лилия, слегка возбужденная от новых впечатлений, шепча короткую, сразу запомнившуюся молитву: «Господе, Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя!», приблизилась к иконе. Колеблющийся огонек свечи оживлял лик Христа, очеловечивал его, располагая к общению, как с живым. Его добрый, полный понимания взгляд, казалось, выражал и одобрение: ты выбрала верный путь, дочь моя.
– Господи, благослови! Укрепи дух мой, стремящийся к тебе, – Лилия опустилась на колени. – Дай мне силы вынести все тяготы и преодолеть все соблазны бесовы на пути к тебе.
Снизу вверх смотрела она на Христа, слова лились произвольно – из самой глубины души. Вера в Его силу, надежда на Его помощь и любовь к Его добродетелям руководили ее поведением. Проснулась она от удара колокола, взглянула на крошечные наручные часики и не увидела стрелок: тьма была плотная и густая. Прежде, чем замертво свалиться от усталости, Лилия потушила свечу. «Это, вероятно, полунощница», – она начинала пользоваться уже запомнившимися богослужебными терминами.
Прошло довольно много времени, может, с час, тьма не редела, Лилия молилась лежа. Бесшумно отворилась дверь, запертая снаружи на засов, на пороге возникла темная фигура. «Сестра Апраксия», – узнала девушка и, резко поднявшись с постели, едва не застонала в голос. Уснула она вчера сразу и спала крепко – на правом боку – до удара колокола. Непривычное к твердому тело от резкого движения едва не разломилось на части. От боли на мгновенье потемнело в глазах, но усилием воли Лилия подавила стон и замерла, стараясь не шевелиться, чтобы не потерять сознание. Апраксия приблизилась и, наклонившись, поставила что-то на колени. Монахиня зажгла свечу, и Лилия глянула на часы: шесть утра. На коленях стоял металлический поднос с куском хлеба и эмалированной кружкой со слабо заваренным чаем.
– Засветает, потуши свечу, – Апраксия исчезла также неслышно, как появилась.
Лилия нехотя жевала хлеб, запивая теплым несладким чаем, аппетита не было. Да и мудрено было ему появиться, если она имела обыкновение пить по утрам сладкий черный кофе и съедать бутерброд с сыром или колбасой, иногда с икрой – подарком щедрого клиента. «Коли взялся за гуж...» – отличительными чертами характера Лилии были упорство и последовательность, начатое она привыкла завершать. Съев до крошки хлеб и выпив до капли чай, она поставила поднос на край постели, не без усилий поднялась на ноги и, разминаясь, стала вышагивать взад и вперед по келье, одновременно поднимая и опуская руки и слегка поворачивая вправо-влево голову. С десяток раз присела, отбила с десяток поклонов – состояние улучшилось. «Ничего привыкну. Ишь, разнежилась, ублажая плоть, а значит, потакая Сатане», – осудила свои мирские привычки Лилия и встала перед иконой и начала молиться пылко: своими словами.

Скоростным методом, так подумалось Лилии, сестра Апраксия обучала ее правильно молиться, креститься, класть поклоны, немногословно отвечая на вопросы ученицы, малейшим движением не выдавая своих чувств. Хотя при ее внешней бесстрастности можно было предположить их отсутствие вообще, что являлось одной из главных монашеских добродетелей. Лилия оказалась усердной в учении, и Апраксия заметила не без одобрения:
– Усердна ты не по виду. Короче путь усердных к Богу.
Вечером третьего дня Апраксия сводила ее в баню, тут же в монастырском дворе. Девушка с удовольствием помылась, до красноты растираясь мочалкой. Как заново родившись, такое было ощущение легкости и чистоты тела и души, она надела сложенное в аккуратную стопку монашеское одеяние: подрясник из грубой льняной ткани, плащ без рукавов, закрывающий всю фигуру: символ отделения от мира. Голову Лилия неумело повязала черным платком. В келье, куда сопроводила Апраксия, ей захотелось спать, и она присела на край постели.
– Сейчас придет настоятельница, мать Глафира, погоди, – сказала женщина, угадав ее состояние расслабленности после бани.
Она перевязала платок сидящей девушке, низко надвинув его па лоб – до самых бровей – и удалилась.
Лилия все-таки задремала сидя, потому что вздрогнула и открыла глаза, ощутив чье-то присутствие в келье.
– Встань, дочь моя, – строго и торжественно прозвучал громкий певучий голос матери Глафиры.
С трудом перебарывая сон, Лилия медленно поднялась.
– С сей минуты ты становишься послушницей. Ты должна беспрекословно подчиняться уставу и исполнять, столь же беспрекословно, различные послушания: выполнять определенную тебе работу в соответствии с уставом: «не работающий да не ест». Сестра Апраксия доложила мне, что ты проявила усердие в изучении молитв и Правил. Тебе будет трудно, но я предупреждала тебя. Для спасения души нужно презреть плоть свою, приучив ее довольствоваться малым и в пище, и в одежде, и во сне. Я расскажу тебе о примере послушания.
«... Дочерна опаленный египетским солнцем мужчина насыпает в корзину песок и, отойдя на несколько шагов по раскаленному камню, высыпает его на землю. Возвращается, наполняет корзину снова и тем же размеренным шагом относит ее. Одна горка песка уменьшается, другая – растет. Иногда мужчина передыхает, но и тогда не прячется в тень, а упрямо стоит на яростном солнце. Его лохмотья пропылены, руки по-трескались, и раны на них гноятся. Тщательно собрав последние песчинки, пересыпав последнюю щепотку, он на минуту останавливается у большой кучи, снова наполняет корзину и начинает перетаскивать песок на прежнее место. Лицо его непроницаемо, пересохшие губы чуть заметно шевелятся, заученно повторяя молитву. Смысл заключается в бессмысленности труда: так старец-наставник проверял выдержку мужчины, будущего монаха Пахомия, вырабатывая у него высшую монашескую добродетель – отречение от собственной воли, абсолютное послушание». Так гласит одно из древних преданий. У нас менее суровые послушания: самый обычный физический труд, нужный монастырю и способствующий укреплению духа. А сейчас – спи, дочь моя, – с этими словами мать Глафира покинула келью.
Лилия, как подкошенная, упала на постель.

Около полуночи, символическое монастырское утро, специальный «будильщик» проходил мимо келий, звеня колокольчиком, и поднимал спящих. Лилия еле-еле оторвала голову от жесткого изголовья, и полусонная вышла из кельи. Из дверей по всему едва освещенному коридору, как летучие мыши, выскальзывали темные фигурки со светлым пятном на месте лица. Послушницы и монахини малой схимы шли в храм, находящийся в монастырском дворе. Главный вход для верующих находился за воротами. Сестры проходили через специальный – внутренний вход, прямо из коридора попадая в церковь. После службы – молитв и поклонов – последовал перечень занятий для каждой сестры. Перечень назывался «служба наступившего дня», его зачитала высокая, худая, как жердь, женщина – одна из старших сестер.
– Сестра Лилия, кухонные работы, – услышала новая послушница.
Затем все вернулись в кельи. Спать не разрешалось, нужно было выполнять «келейное правило»– читать молитвы и отбивать поклоны. Лилия с непривычки путалась в словах молитвы и простояла без поклонов долгое время. Наконец вполне очнувшись ото сна, она начала бить поклоны перед иконой, потом подошла к молитвеннику и стала читать все молитвы подряд. Ближе к утру ее неудержимо потянуло в сон. Тут-то сестра Лилия впервые испытала, что есть борьба с соблазном. Шепча одними губами молитву, она бессчетно ходила взад и вперед по келье. Глаза слипались, колени подгибались, из боязни упасть она вынуждена была присесть на край постели. Огонек свечи расплывался в сплошное желтое пятно, которое уменьшалось и уменьшалось, пока ни вспыхнуло крошечной золотой точкой.
Удар колокола как подкинул девушку, и она мгновенно оказалась возле двери. Снова служба в храме: заутреня. Из храма, разделившись по двое – старшие впереди, остальные за ними – сестры вошли в трапезную. С едва слышным шелестом одежд они размещались на двух скамьях по обе стороны длинного, грубо струганного стола. Лилия шла последней, без пары, не поднимая глаз. Она ухватила взглядом край скамьи и села, глядя на стол, отполированный временем и усердием послушниц и монахинь до блеска. Она слышала, как разносили еду. После команды старшей сестры: «Принимайтесь!» – раздался легкий стук алюминиевых ложек. Перед Лилией было пусто. Она растерялась, но тут же решила, что, вероятно, так положено, и продолжала сидеть с опущенной головой, глядя в стол.
– Сестра Лилия, подвиньтесь.
Она приподняла голову и, повернув ее влево, на голос, едва не прыснула: все сидели кучно на дальнем конце стола, она же оказалась на отшибе, за два метра от завтрака. Удерживая улыбку, она встала и пробралась к своей порции.
На кухне она драила песком, чистила содой нехитрую кухонную утварь: котлы для первого и второго блюд; большую эмалированную кастрюлю для чая, алюминиевые миски, кружки, ложки. Потом перебирала и мыла горох для пустой гороховой похлебки, чистила картошку для жиденького пюре на обед, мыла квашеную капусту на ужин. Кроме нее на кухне было еще двое сестер: одна повариха, другая – помощница. Раздавали еду дежурные сестры, которые также назначались ежедневно. Лишь односложные указания поварихи изредка нарушали общее молчание. Лилия, не будучи разговорчивой, вполне спокойно отнеслась и к молчанию на кухне, нарушаемому редким словом, и к тишине, царящей вокруг.

Около полудня она пообедала на кухне и снова – скребла и мыла не только посуду, но и стол после обеда. Около трех часов – служба в храме, вечерня. Оттуда – в трапезную, ужин. Снова – в храм, на так называемое «общее правило» – те же поклоны и молитвы, но вместе с верующими. У Лилии с непривычки кружилась голова, шумело в ушах от непрерывного шепота сестер и своего собственного. Лишь около семи вечера она вошла, наконец, в келью одна. По уставному порядку дня до полуночи она должна была спать. Но сна не было, хотя Лилия и прилегла на постель. Тело, наливаясь усталостью, тяжелело, в ушах приглушенно раздавалась целая какофония различных звуков: шепот, шелест, шарканье, скрежет – изредка перебиваемая ударом колокола – то коротким и резким, то долгим и протяжным. Весь день девушка провела с опущенными вниз глазами, и поэтому в памяти запечатлелись лишь звуки.
Потекли дни, неотличимые один от другого – в труде и молитвах. Короткий сон не давал отдыха возбужденному мозгу и телу, не имеющему навыка к бесконечным поклонам. Зато Лилию не беспокоили воспоминания, молитвы загнали их в дальние закоулки памяти. Несуетность и размеренность монастырской жизни, скудная пища – только-только для поддержания бренной плоти, простая одежда привлекали новоявленную послушницу, давали ей надежду, что со временем она полностью отрешится от мирского.

Октябрь выдался дождливый, холодный. Лилия выполняла очередное послушание: чистила и подметала монастырский двор. Каменная ограда монастыря с наружной стороны была обсажена могучими, по виду столетними дубами. Они отстояли друг от друга и от ограды метра на три, их стволы, не меньше, чем в два обхвата человеческих рук, утоньшаясь кверху, густой кроной вздымались высоко над оградой, местами касаясь ее концами мощных ветвей. С них-то и осыпались кучно дубовые листья и гроздья желудей. Лилия трудилась с удовольствием, даже дождь не был ей помехой. Сестра Апраксия, ставшая наставницей и советчицей – везло ей на советчиц! – принесла непромокаемый плащ с капюшоном и калоши. Лилия, как заправский дворник, размахивала метлой, сметая в кучи листья и желуди, потом большим жестяным скребком складывала их в тележку и, запрягшись вместо лошади, откатывала тележку за монастырские ворота, в ближний лесок, в сопровождении Апраксии. Они занимались этим до пяти утра, почти в полной темноте. Были во дворе и три клумбы с лекарственными растениями, обложенные камнями. Все нужное было давно собрано, а ненужное Лилия сгребла граблями и погрузила в тележку. Перекопала землю и разрыхлила ее, предварительно расколотив большие куски тыльной стороной лопаты – любо-дорого посмотреть. Лилия про себя дивилась: откуда у нее такие способности. Родители вроде интеллигенты, правда, тетка деревенская. В нее, что ли? А может, далекие предки обрабатывали землю мотыгой? И это передалось через гены к праправнучке? Во всяком случае, Лилия даже слегка возгордилась, но вовремя вспомнила, что гордость, по священному писанию, – порок, а не добродетель.
– Бог в помощь, сестра, – возле нее стояла Апраксин. – Ладно у тебя получается, душа радуется, на тебя глядючи. С молитвой любая работа спорится...
Она испытующе глядела на послушницу.
– Истинно так, сестра Апраксия...
Лилия не подняла глаз, иначе вместо положенной печали в них могла обнаружиться радость – радость от вида взрыхленной ее руками земли, насыщаемой водой, – дождь шел довольно крупный, от влажного запаха, бьющего в ноздри. Увлеченная трудом, Лилия забыла о молитве. Под испытующим взглядом Апраксин губы ее беззвучно зашевелились: «Господе, Иисусе Христе, сыне божий...»

К вечеру поднялся холодный, пронизывающий до костей ветер. Лилию продуло насквозь: она не ушла со двора, пока ни закончила всю работу. «Будильщик» в полночь ее не добудился, доложил игуменье. Та, обдумав наказание, по-церковному епитимью, направилась в келью послушницы. Неслышно приблизилась к постели, и едва бросив взгляд на лицо девушки, поняла: она – в беспамятстве. По хриплому, сухому дыханию из приоткрытого рта с обметанными по краям губами, покрасневшему из-за сильного жара лицу можно было предположить воспаление легких.
Мать Глафира едва притронулась кончиками пальцев ко лбу Лилии и резко отдернула, будто обжегшись, руку. Игуменья была искусной врачевательницей-травницей, умела лечить и излечивала многие болезни. Она вернулась к себе, вызвала сестру Апраксию и, отдав ей кое-какие распоряжения насчет сестры Лилии, поспешно склонилась над сундуком со множеством мешочков и свертков.
Трое суток возле пребывавшей в беспамятстве Лилии попеременно дежурили сестра Апраксия и сестра Анна из соседней кельи, изредка заходила игуменья. Отвары из трав, клюквенный напиток, бесконечные молитвы сестер должны были, вне всякого сомнения, вырвать Лилию из беспамятства. К исходу третьих суток она зашевелила губами: «пи-и-ть» и приоткрыла невидящие глаза. Сделав несколько глотков – сестра Апраксия одной рукой держала кружку, другой приподняла ее голову, Лилия вдруг глянула вполне осмысленно и спросила:
– Что со мной?
– Ты простудилась,– солгала Апраксия, как научила игуменья. И тут же зашептала истово: – Господе, Иисусе Христе...
Во время болезни Лилии приехал духовник из соседнего монастыря – пожилой мужчина с добрым взглядом серых глаз и кроткой улыбкой на полных розовых губах. Она еще не вставала, выздоравливала медленно: утерянный в сильном жару вес и физические силы нечем было восстанавливать: еда была та же, что у здоровых. Отец Феоктист, так звали духовника, вошел к ней и сходу предложил:
– Покайся, дочь моя, во грехах своих...
Она молчала, не зная, что считать за грехи.
Отец Феоктист, вспомнив, что перед ним новенькая, начал сам задавать вопросы:
– Тоскуешь ли по мирской жизни?
– Нет, отец мой.
– Ублажаешь ли плоть ленью и тайным приемом недозволенной пищи?
– Нет, отец мой.
– Молишься ли ежечасно?
– Да, отец мой.
– Не соблазняют ли тебя бесы в сновидениях? Не снится ли тебе плотский грех?
Лилия густо покраснела и опустила глаза: не раз ей снился Филька проклятый, не раз поднималась среди ночи, чтобы замолить свой грех перед Господом.
– Грешна, отец мой.
– Все мы грешны перед Господом, дочь моя, – устало, а может, и заученно пробубнил духовник.
Он подошел к изголовью и опустил на голову грешницы епитрахиль – узкий передник с крестами. Лилия очутилась в полной темноте. Она замерла, ожидая продолжения таинства исповеди. Приглушенно бубнил над ее головой голос духовника: он читал очистительную молитву. Закончив чтение, снял епитрахиль, что означало отпущение грехов, очищение души от скверны. Лилия и вправду почувствовала себя легко, будто душа ее, чистая и возвышенная, освободилась от тяжести плоти. Она выздоравливала, и молодой организм, несмотря на лишения, стремился к жизни.

В течение многих дней Лилия постоянно, днем и ночью ощущала заботу двух сестер, назначенных игуменьей ухаживать за ней. Теплое чувство благодарности, которое она не имела права высказывать, распирало грудь, и однажды, не сдержавшись, она схватила руку сестры Апраксии и приложилась к ней губами:
– Благослови тебя Господи, сестра, за доброту твою.
Та неспешно отняла руку и, ничем не выдав своих чувств, сказала, как всегда, строго и бесстрастно.
– Наш долг – помогать болящим, утешать скорбящих, – и с этими словами вышла из кельи.
Лилия задумалась: неужели эта женщина не испытывает никаких чувств? А может, она обладает способностью владеть собой, изображая полнейшее равнодушие? Чувства – это мирское. Значит, стремясь к очищению, а затем и спасению души, нужно истреблять их в себе. Так же, как и мысли. Как бы то ни было, девушка на себе испытала «любовь к ближнему», проповедуемую Библией. И порадовалась соответствию между словами заповеди и поступками окружающих. Не то, что в миру...
В начале ноября – подходил к концу месяц со дня ее прихода в монастырь, она, улучив момент, обратилась к игуменье с просьбой.
– Мать Глафира, разрешите мне написать родителям о том, что я здесь.
– Я пришлю тебе бумагу и ручку. Письмо передашь мне через сестру Апраксию.
Лилия написала несколько строк, что она в монастыре, и пусть родители ее не ищут, не тратят напрасно время, она пришла сюда по собственной воле, и государственный закон на ее стороне.
Александра Степановна, поверив записке, не беспокоилась о дочери, да и некогда было: началась кампания школьной реформы. Коллектив учителей выбрал ее завучем, и ей приходилось буквально разрываться между уроками в школе, прибавившимися обязанностями по учебной части и бесконечными совещаниями то в районо, то в гороно.
Когда в руках оказался конверт со знакомым почерком и без обратного адреса, ее охватило тревожное предчувствие: что-то случилось с дочерью. Она поспешно надорвала конверт, достала тетрадный листочек, прочла раз, другой, не веря своим глазам. «Не может быть! Она с ума сошла. Чушь какая-то. Да у нас и монастырей давно нет, – мысли заметались, как пчелы в потревоженном улье. – А если, правда? Что делать? Вернуть, немедленно вернуть! Что она понимает, дура дурой, девятнадцатый год всего...»
Александра Степановна машинально надела пальто, туфли, взяла зонт – лил дождь – и вышла из дому, прихватив с собой письмо.

Дежурный милиционер, им случайно оказался тот, который дважды задерживал Лельку в гостинице, прочитал короткое письмо, и его удивленный до предела взгляд вскинулся на стоявшую перед ним женщину:
– Проститутка в монашки! Впервые сталкиваюсь...
Александра Степановна не дала ему договорить, с возмущением прервав незаконченную фразу:
– Что вы себе позволяете? Моя дочь – честная девушка. Как вы смеете? Я буду жаловаться! Сам ты кобель... – она вдруг разрыдалась.
– При исполнении... оскорблять... – милиционер начал подниматься со стула с обиженным видом, но спохватился: мать могла не знать о тайном занятии дочери. Он сел, налил из графина воды:
– Успокойтесь, гражданка! Ваша дочь состоит на учете как женщина легкого поведения. Я могу показать соответствующий документ: учетную карточку с ее данными. У нее и привод был в милицию за хулиганство.
– О господи! – вскрикнула Александра Степановна и рухнула на стул.
«Точно не знала», – подумал милиционер, пожалев бедную мать: родители частенько узнают нехорошие новости о своих детях последними.
Перед мысленным взором женщины замелькали сотенные купюры: ежемесячный вклад дочери в семейный бюджет, ее дорогие наряды, кольца, серьги, цепочки...
– Что же это... Как же... Почему я не спросила? Почему мне не пришло в голову, откуда у нее столько денег...- Александра Степановна тихо заговорила сама с собой.
Милиционер поднялся со стула, подошел к ней со стаканом в руке.
– Успокойтесь, гражданка! Выпейте воды...
Она подняла на голос невидящий взгляд, непонимающе посмотрела на стакан с водой, взяла его дрожащей рукой и выпила, стуча зубами о край: ее била дрожь.
– Мы, к сожалению, ничем вам помочь не можем. Она ведь совершеннолетняя, и закон на ее стороне. Вы можете сами съездить к ней и попытаться уговорить вернуться домой, если ей, конечно, разрешат свидание с вами.
– Там что, тюрьма? Что значит «разрешат»? Я – ее мать.
– Там хуже тюрьмы, – милиционер с искренним сочувствием смотрел на заплаканную растерянную женщину.
Сумев взять себя в руки, Александра Степановна встала.
– Простите, я пойду, мне нужно обдумать и решить, что делать.
– Ну, отец, дожили мы с тобой – до такого позора! – Александра Степановна уже вполне пришла в себя и начала разговор в своей обычной учительской манере: в расчете на аудиторию. – Наша дочь, оказывается, проститутка. – И она рассказала мужу о письме, о посещении милиции, о том, что она узнала там о Лилии.
– Что будем делать? – после короткого молчания спросила она.
Евгений Иванович сидел, как пригвожденный к стулу, ссутулившись и опустив голову. И молчал. Дочь своей неразговорчивостью пошла в его породу.
– Ну, что ты молчишь, как истукан?– Александра Степановна повысила голос, акцентируя внимание аудитории на слове «истукан». – Что люди скажут, если не дай бог, узнают? А у меня на работе? Что скажет коллектив? Мой авторитет...
Неожиданно муж вклинился в ее монолог, обронив с едким сарказмом:
– А что скажет Марь Иванна?
– Какая Марья Ивановна?
Александра Степановна не понимала и не принимала ни юмора, ни иронии, ни тем более – сарказма. Она все воспринимала всерьез. Евгений Иванович встал со стула, молча вышел из комнаты, через минуту хлопнула дверь. «Опять напьется», – подумала она равнодушно, как о постороннем.

Он вернулся через час, трезвый и угрюмый, разделся, прошел на кухню, где жена готовила ужин, демонстративно выставил на стол бутылку водки. Потом достал из корзины луковицу, очистил, разрезал на части, поставил рядом солонку и положил ломоть черного хлеба. Глядя на его приготовления и вспомнив деревенскую родню мужа, Александра Степановна подумала: «Как был мужиком неотесанным, так и остался». Но поведение Евгения Ивановича было из ряда вон – он впервые в жизни, за двадцать совместных лет, принес в дом выпивку, и это не только поразило ее, но и напугало. Она молча наблюдала, как он со знанием дела открыл бутылку, налил водку в граненый стакан и, предварительно с силой сделав выдох, выпил содержимое – почти целый стакан – в один прием. Круто посолив лук, кинул его в рот и начал жевать, отщипывая от ломтя хлеба небольшие кусочки и тоже отправляя в рот. При этом он сосредоточенно глядел прямо перед собой. Видно, мысли его были заняты более важным делом. Наконец он перестал жевать и пристально посмотрел на жену: она, насупясь, как ребенок, стояла у плиты лицом к мужу.
– Ну, что, учительница, на чьем примере ты воспитала дочь? На идеале русской женщины – Ростовой, у которой до замужества перебывало несколько мужиков? Или, может, ты слишком сильно сострадала падшей Сонечке Мармеладовой, вызывая у нашей дочери умиление и желание пасть, чтобы испытать твои чувства на искренность? – каждым словом он будто бил Александру Степановну наотмашь по щекам: правой, левой, правой, левой.
Она даже головой мотнула дважды, настолько явственным было ощущение. Впервые муж говорил с ней таким грубым тоном, и слова его были жестоки.
– Я сам онемел и оледенел рядом с твоей бесчувственностью, коровьим равнодушием. Ты, как актриса, изображаешь чувства, которых у тебя нет. Думаешь, никто этого не видит, не знает? Твои ученики, наверняка, ненавидят тебя, ведь они, как никто, чувствуют малейшую фальшь. Бедная Лилька, как холодно ей было в нашем доме – живых трупов, – и он резко перешел с гневной интонации обличения к жалостливой, не замечая некоторой неискренности в своей обличительной тираде. Все двадцать лет и он дудел в одну дуду со своей супругой.
– Ты виновата в том, что случилось.
– А ты где был? – Александра Степановна уже оправилась от шока и с привычным чувством превосходства – интеллигенции над деревней – смотрела на мужа.
– Ты мать...
– А ты отец...
Перепалка могла бы затянуться до бесконечности, если бы непривычный к большим дозам спиртного Евгений Иванович ни отяжелел от выпитого. Его развезло и неудержимо потянуло в сон. Он, шатаясь, поднялся из-за стола и по стенке, по стенке двинулся в спальню. Засыпая, он представил Лильку маленькой большеглазой девочкой, которую он учил делать «мостик» – выгибаться в талии и, становясь на руки, удерживаться на всех четырех конечностях. Лилька была плотненькая, и упражнение давалось ей с трудом. Она пыхтела, краснела и, продержавшись в «мостике» на счет «раз, два», на «три» плюхалась попкой на мягкий матрасик, с обидой поглядывая на отца. Он, посмеиваясь, спрашивал:
– Ну, как, дочка, будешь гимнасткой?
– Нет, – она надувала губки.
– Это почему же? – продолжал он шутливый допрос.
– Туго, – и две слезинки выкатывались из голубых глазенок.
Евгений Иванович со всей силой первого отцовства любил Лильку, уделял ей много времени, пока мать не забрала воспитание в свои жесткие, иногда и жестокие руки. Постепенно Лилька отдалялась от отца, но и с матерью у нее не возникло душевной близости, поскольку Александра Степановна своей суровостью не располагала к проявлению родственных или просто человеческих чувств. Лилька стала взрослой, непонятной и как будто чужой. Жена как чужая, дочь как чужая – и Евгений Иванович стал потихоньку попивать. Сегодняшний его бунт был бессмыслен, и он понимал это: все в доме останется по-прежнему. У него самого нет ни сил, ни желания что-либо менять в устоявшемся однообразии их совместной жизни. В глазах закипали слезы – страдания и бессилия. «Бедная моя Лилька, там, где ты сейчас, еще холоднее, чем в нашем доме», – и он уснул с мокрыми дорожками на щеках.
«Пусть лучше монахиней будет, в этом, по крайней мере, позора нет. Да и кто узнает? Если кто и спросит из знакомых, скажу, что в деревню к тетке уехала жить», – думала Александра Степановна, лежа в зале на диване. Не пожелала она спать рядом с пьяным и грубым мужиком, своим мужем.

Март стоял морозный и снежный. Сестра Лилия исполняла послушание в монастырской библиотеке. На деревянных стеллажах от пола до потолка стояли книги: старые, ветхие – в тяжелых, кожаных переплетах и в окладах из металла; новые – с резким запахом типографской краски. Девушка начала уборку с самой верхней полки: не спеша, поднималась на стремянке и брала – по одному – толстые пергаментные свитки. Спустившись вниз, с осторожностью – уж больно ветхи они были – клала свиток на стол и, постепенно разворачивая, обметала его специально предназначенной для этой цели мягкой пушистой кистью. И молилась, молилась, молилась...

Уже полгода сестра Лилия находилась в монастыре. Она изменилась и внешне, и внутренне. Внешне – сильно исхудавшая телом и осунувшаяся лицом, которое все больше становилось похожим на лик святой, еще и великомученицы: бледное, с заострившимися скулами и впалыми щеками, со скорбно поджатыми губами. Лишь глаза остались прежними, той Лельки, которая пришла сюда в пасмурный октябрьский день. Да и то, если бы она посмотрела прямо и открыто, как прежде. Глаза сестры Лилии были постоянно прикрыты веками и смотрели в пол или в землю. Лишь в келье, наедине с собой, сидя на постели, она глядела иногда прямо перед собой отрешенным, ничего не выражающим взглядом – так смотрят новорожденные или сумасшедшие. Ее тело как бы потеряло чувствительность, оно не ощущало ни жара, ни холода, ни боли – от жесткой постели, от бесконечных поклонов. Оно приспособилось.
Недосыпание и недоедание действенно влияли на мозг. Он постепенно утрачивал самостоятельное мышление, его работоспособность становилась целенаправленной: запоминание молитв и священных писаний, запретительных заповедей и разрешенных послушаний. Сознание послушницы постоянно сталкивалось с регламентированной повторяемостью действий, всегда было заполнено уставной деятельностью и занято молитвой – оно застывало, костенело. Смирение и послушание, доведенные до абсурда, полностью исключали какую-либо самостоятельность, будь то действия, оценка происходящего или решение.

Вся эта, еще в далекой древности разработанная система подавления человеческой личности в монастыре, оставалась несокрушимой и поныне. Бездумность, бесчувственность и беспрекословное подчинение чужой воле – игуменьи или старших сестер – считались величайшими добродетелями «слуг божьих». Если один из трех «бесов» выходил из повиновения, епитимья была жестокой: многодневное заключение в келье – «до воли игуменьи», на хлеб и воду, «сухо да яст». Существовали наказания и за мелкие нарушения, например, благочиния в церкви: переходила с места на место, переминалась с ноги на ногу, без нужды вступала в разговор – а нужды разговаривать в храме устав не знает; опоздание к общей трапезе; нерадивое исполнение послушания. В таких случаях замечание делалось наедине, но чаще – накладывалась епитимья в виде публичных поклонов.

Сестра Лилия наказаниям еще не подвергалась, наоборот – за свое смирение и послушание пользовалась благосклонностью игуменьи и старших сестер. Мать Глафира выделяла ее из всех остальных и подумывала о досрочном принятии новой послушницей обетов. «Сестра Лилия послужит хорошим примером для некоторых нерадивых послушниц. Станет монахиней, назначу ее старшей сестрой – вместо Апраксии. А ту переведу в экономки, она неглупа, к тому же в миру работала экономистом. Но прежде надо испытать будущую монахиню вне монастыря. Мне как раз нужно в город Н..., в тамошнюю церковь. Сестра Лилия оттуда родом. Рискованно, конечно, но зато после у меня не будет ни малейшего сомнения в ее готовности к принятию обетов», – приняв решение, настоятельница нажала кнопку в углу стола.
С минуту поглядев на Лилию – с опущенным к полу взглядом и безвольно повисшими вдоль тела руками – мать Глафира порадовалась: «До чего же смиренна! Слава тебе, Господи, за паству твою».
– Дочь моя, завтра после заутрени в Н. отправимся с божией помощью. Дела у меня там, вдвоем поедем. Послушание в тамошней церкви отбудешь. Иди с богом, соберись...
Ничто не дрогнуло в душе Лилии после слов игуменьи. Лишь пальцы путались, когда складывала в узелок Библию, краюху хлеба, вареные яйца да щепотку соли – сухой паек на дорогу. Да после полуночи молилась, как заведенная, у себя в келье перед иконой: «Господи, спаси мою душу грешную...»
Остановились в Н. в доме священника. Все приезжие, слуги божии, у него размещались. Жил отец Федор с женой просторно – дом из пяти комнат, ел сытно – огород и живность разная содержались в хорошем пригляде. Лилия отца Федора сразу узнала: он крестил ее. Попадья была дородная, моложавая, на вид суровая женщина. Хозяйством занимались две монахини, как оказалось, ее бедные родственницы. Они двигались бесшумно, и голоса не подавали; их старательность была похожа на угодливость. По-видимому, попадья была сурова не только на вид.

Полуношницу здесь не служили, но спать ложились рано, поднимаясь к шести на заутреню. Лилия первую ночь в чужом доме не спала, уже привыкла к монастырскому распорядку, – и читала Библию. Поместили ее в маленькую комнатушку, больше похожую на кладовку, с железной кроватью, застеленной суконным одеялом, с киотом в углу – с Богородицей. «Пресвятая дева Богородица...» – шептала Лилия богородичную молитву, шептала громко, чтобы заглушить посторонние мысли. Сломался распорядок, сломалось что-то внутри послушницы, что-то, дававшее ей отрешенность от мыслей и чувств, от собственной воли. Лилия боролась с искушением изо всех сил, до изнеможения отбивая поклоны: «Изыди, сатана...» Сатана искушал воспоминаниями, казалось, забытыми напрочь, выбитыми из памяти бесконечной молитвой.
Лилия, по приказу матери Глафиры, исполняла послушание в церкви: с утра торговала крестиками, образками и свечками, после полудня – до вечерни, вместе с женщинами-прихожанками, прибирала в храме. На общее вечернее богослужение собиралось много народу. Приезжие – цепочкой – тянулись к святым мощам, чтобы, приложась к ним, утолить боли телесные и душевные. Справа и слева от входа без конца вспыхивали восковые свечки. Лилия неслышно скользила между прихожанами, убирая огарки, зажигая потухшие свечи, губы ее шевелились в усердной молитве: «Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя...» От монотонного движения у нее кружилась голова, от шепота окружающих звенело в ушах.

И вдруг!.. Лилия остолбенела: знакомый мужской голос зазвучал с амвона, набирая высоту и силу, в полной тишине. Будто молния сверкнула в мозгу: «Филипп!» Так она и простояла, остолбенелая, пока не растаял в высоких сводах храма последний звук:«Аминь!» Будто кто понуждал ее, Лилия стала пробираться вперед – к певцу. Толпа перед ней молча расступалась. Она остановилась в двух шагах, подняла взгляд и смотрела неотрывно: Филипп закрыл книгу, взял ее в руки, прижал к груди и медленно повернулся с опущенным взором, собираясь удалиться из храма. Лилия стояла ни жива ни мертва: «Посмотри!» И он посмотрел сначала мельком, потом, будто припоминая что-то, пристально, но недолго – насколько было возможно, чтобы не навлечь на себя гнев божий: знакомое девичье лицо в черном, низко повязанном платке. Мгновенная тень пронеслась в его взгляде и исчезла: он был потрясен. Ступая быстрее, чем обычно, удалился из храма.
Лилия, подавив в себе желание уйти из опустевшего, как ей показалось, храма, вернулась к своим обязанностям и, собирая огарки, зашевелила губами. После ужина, к которому не притронулась, помолившись перед Богородицей, присела на кровать. В мозгу неотступно присутствовало видение: высокая, в черном, фигура Филиппа, его равнодушный, а затем вспыхнувший светом узнавания взгляд. «Он узнал меня, он помнит меня... О господи, спаси меня!» – словесный сумбур рождался из сумбура чувств и мыслей, внезапно – коварными врагами – напавших на Лилию. Обретенная было отрешенность от мирского рушилась с ужасающей скоростью, будто поток, унося за собой остатки смиренной оцепенелости тела и души.
– Изыди, сатана! – словами она гнала видение прочь.
«Единственный, – грешила в мыслях. – Радость моя...»
К утру Лилия начала приходить в себя: «Сатана искушает. За тем ли бежала от мира, чтобы поддаться первому же соблазну? Укрепи меня, господи, в служении тебе». В церковь она пришла внешне спокойная, хотя внутри – все кипело, вызывая лихорадочный румянец на щеках и легкую дрожь пальцев, когда она протягивала очередному покупателю крестик или свечку. До обеда она не подняла глаз и ни разу не встала с табуретки за конторкой в углу храма.

Голос Филиппа звучал особенно проникновенно – он пел для той, которая жила в памяти с первой встречи. Тогда он напрасно ждал ее день за днем, месяц за месяцем. Когда она заговорила с ним во дворе церкви, Филипп испугался. Несколько дней назад его назначили дьяконом в этот приход – из-за голоса. А за три месяца до назначения он принял пострижение в мужском монастыре, дав обеты: нестяжания, девства и послушания. Он ревностно следовал им. И вдруг – эта девушка с ее просьбой, ее глаза, чистые и радостные. Возможно, сказалось трехгодичное пребывание в монастыре, но она представилась ему ангелом во плоти. Он едва не поддался искушению – поговорить с ней, и только страх перед гневом божиим помешал ему. Вчера он увидел ту девушку, он узнал ее, но не поверил глазам: неужели она стала монахиней? Всю ночь он молился, и всю ночь думал о ней, о незнакомке.
Лилия всей душой растворялась в проникновенных звуках молитвенного песнопения, не вслушиваясь в содержание. Она опять собирала огарки, дважды – забывшись – обожгла пальцы. Низко склонив голову, она то улыбалась блаженной радостной улыбкой, то строго поджимала губы: два голоса раздваивали ее сознание.
– Это бесовское наваждение. Молись, и молитва прогонит его. Бес в образе мужчины соблазняет тебя, – сурово молвил один из них.
– Это – любовь. Не гони ее, дай волю своим чувствам,–ласково уговаривал другой.
Окончилось богослужение, верующие разошлись, храм опустел. Лилия вместе с двумя женщинами – они появились из боковой двери с ведрами и тряпками – занялись уборкой помещения. Углубленная в свои ощущения, она не заметила, как осталась одна. В одном из углов зала еще горели свечи, и она подошла, чтобы погасить их.
– Сестра... – темный силуэт возник из-за колонны.
Лилия вздрогнула от неожиданности, но не испугалась:«Господи Иисусе...»
– Сестра, – повторил Филипп, – скажи мне имя твое.
– Лилия, – не поднимая глаз, прошептала девушка.
– Ты монахиня?
– Нет, послушница.
– Я помню тебя… с того дня…
– Зачем? Грех тебе, монаху, думать о женщине. Грех говорить нам...
– Я отмолю и за себя, и за тебя, – Филипп растерялся: он не ожидал такой холодности. – Ты тогда хотела...
– Сейчас я ничего не хочу. Уходи, – слова были не ее, кто-то повелевал ею, заставляя произносить не то, что хотелось, что проносилось в мыслях.
Заскрипела тяжелая входная дверь. Филипп поспешил к боковой дверце. Вошел церковный сторож, добрый, улыбчивый старик.
– Ты что, дочка, по сю пору тут? Трудилась али замолилась?
– Заработалась, дедушка, – Лилия вздохнула с облегчением: слава Богу, что сторож.
– Ну, ступай с богом, я запирать буду.
«Что делать?» – всю ночь промучилась Лилия. А под утро, разбитая бессонницей, обреченно выдохнула:
– Будь, что будет, – и пошла на послушание.
Вечером она намеренно дождалась, когда женщины уйдут, и с нетерпением огляделась по сторонам: где Филипп. Его не было. Прошло полчаса, он не появлялся. Открылась дверь, и вошел сторож.
– Это ты, дочка? – он зашарил по карманам. – Куда же он запропастился? Только был и нету. 0т, пень старый, поди, в котухе забыл. Слышь, дочка, подмоги старику, а? Ключ оставил в избе на столе. Силы нету туда-сюда гонять... Сбегай, родненькая! Ох-хох-ох! – старик, охая, опустился на табуретку.
«А если Филипп сейчас придет? А тут вместо меня дед? – Лилия шла к выходу. – Ничего, сообразит что-нибудь».
– Я мигом, дедушка, – и она скользнула за дверь.
Изба деда, которую он называл котухом, низкая, с одним окошком, с тяжелой бревенчатой дверью, да труба, как пенек, на низкой крыше. Она ютилась возле высоких церковных ворот с маленькой калиткой. В будние дни верующие ходили через калитку, а по праздникам отворялись ворота. Лилия вошла в избу. Внутри стлался голубоватый свет. Ночь стояла погожая, и полная луна ярко светила через не занавешенное окошко. Девушка прошла к столу, на нем стояли кружка с водой и миска с остатками еды. Ключа не было. Она задумалась: «Где он может быть? Дед, наверно, запамятовал...»
– Лилия, – шепот Филиппа оглушил, как взрыв. – Не бойся, это я...
Она молчала, не оборачиваясь, чтобы не выдать радости, затопившей ее внезапно – едва не до потери чувств.
– Любимая, где ты была раньше? Почему я не встретил тебя в той, мирской жизни? Все сложилось бы по-другому... лучше... – руки Филиппа едва касались ее плеч.
Лилии казалось, что жар от его ладоней прожигает ее насквозь, и огонь мучительно охватывает тело. Она задрожала, круто повернулась и в полубеспамятстве припала к Филиппу, бессвязно шепча то ли слова любви, то ли молитву. Платок сбился, и Филипп бережно гладил ее, успокаивая, будто ребенка, по голове. От его ласки Лилия расплакалась и, всхлипывая, подняла залитое слезами лицо.
– Что мы делаем? Грех-то какой... Зачем? Зачем ты пришел сюда? Бог накажет нас, – душа девушки разрывалась между Господом и любимым мужчиной.
– Не думай об этом. Мы свободны от брачных уз, а значит – не прелюбодействуем. В нашей любви нет греха, – Филипп наклонился и стал осушать поцелуями ее мокрое от слез лицо.
Лилия слабела духом и телом, и готова была покориться, уступить ожившей и восставшей против умерщвления плоти. Их поцелуй длился бесконечно, порабощая остатки разума, руки Филиппа проникли под рясу и бесчинствовали с робкой настойчивостью.
«Я люблю его, я хочу его, о, как я хочу его, никогда такого не было, – и тут она поймала себя на мысли, что лжет: такое было с Феликсом. – Нет, не надо...»
И вслух она выкрикнула:
– Нет! – и стала с силой отталкивать Филиппа, разрывая его объятья.
– Что? что? – он глядел на нее обезумевшим от вожделения взором.
– Господи Иисусе... спаси меня от искушения... исполни меня благодати... – заклинала Лилия молитвой свою бунтующую плоть.
– Ты не любишь меня, – Филипп наконец понял, что его отвергли: – Богова невеста осталась верна своему господину и душой и телом. Что ж, богу богово, а нам, слугам его, лишь в мыслях владеть желаемым. – Филипп будто говорил сам с собой, глядя на Лилию отсутствующим взглядом.
«Как помешанный», – подумала она. И была недалека от истины: насильственно оборванная страсть после многих лет воздержания вызвала в мужчине мгновенное затмение разума.
– Я вас любил так искренне, так нежно, о, я вас любил... – он поднял правую руку, потер лоб, как бы что-то припоминая. – Что это я? Зачем я здесь? Прочь отсюда! Я вас... – он развернулся, подскочил к двери, с размаху ударил в нее кистями рук, едва удержался на ногах, когда дверь распахнулась, и понесся через двор, развевая полами рясы.
Дед, положив голову на скрещенные руки, спал на конторке. Ключ лежал тут же. Лилия тихонько тронула его за рукав.
– Дедушка, а, дедушка...
Тот, всхрапнув, поднял голову.
– Ты, дочка? А я задремал чуток... Ключ-то вот он, память у меня дырявая, видать... – по его бегающим туда-сюда глазам было видно, что дед лукавил.
«Ох, дедка, ты подстроил все, а Филипп тебе подсказал»,– разгадала Лилия несложную загадку. В доме у священника все спали, и она на цыпочках, сняв обувь, прокралась в свою клетушку. Не было сил ни думать, ни молиться. Она уснула, как убитая.
– Дочь моя, ты поздно вернулась...
Лилия, будто ее за веревочку дернули, мгновенно поднялась и, опустив глаза, встала перед игуменьей.
– Я молилась...
– Посильно ли тебе ночное бдение?
– Мне посильно все, что угодно богу.
Мать Глафира, Лилия чувствовала ее взгляд, испытующе смотрела на нее. Коротко вздохнув, спросила:
– Не хочешь ли ты повидать родителей?
– Нет, матушка, – осознав, что ответ прозвучал слишком резко, смягчила его последующей фразой: – Ни к чему нарушать их покой.
– Сегодня потрудишься во дворе, попадья скажет, что делать.

Лилия все с теми же двумя женщинами, наемными работницами, красила забор, отделявший церковь с небольшим двориком и плодовым садом от городского сквера с одной стороны и базарчика с двумя рядами прилавков и расположенными вокруг них ларьками коопторговли – с другой. День был теплый, солнечный, сад зеленел травой и едва распустившимися клейкими листочками на деревьях. Запах зелени мешался с резким запахом краски, кружилась голова. Углубленная в себя, Лилия машинально, но аккуратно водила кистью по гладким, предварительно проолифленным доскам забора, стараясь не разбрызгивать голубую краску по земле. Возле них, больше мешая, чем помогая, крутился дед-сторож.
– Ну, бабоньки, и мастерицы же вы – любо-дорого глядеть. Вот бы мне в избу такую,– и он молодецки стрелял глазами в плотно сбитую темноволосую женщину с приятным округлым лицом.
Она смущенно хихикала, отворачивалась, но нет-нет да скашивала взгляд в сторону бравого еще деда. Лилия вспомнила, как он вчера кряхтел и жаловался на старость, и улыбнулась про себя: «Ох и притворщик же ты, дедка!». Сегодня он распрямился и – петух петухом – расхаживал вдоль забора. Какой-никакой, а ухажер, и женщины, невольно взбодрившись и повеселев, быстрее задвигали кистями.
– Ну, лапушки, может, избенку мою покрасите, побелите к Пасхе-то? Я, ить, рассчитаюсь по-купечески, не поскуплюсь. И угощение поставлю, – он опять стрельнул глазами в предмет своего внимания, – и заморского вина куплю али нашего церковного кагору у батюшки выпрошу, скажу, мол, премию мне давай за добросовестное несение службы. А, лапушки-лебедушки мои?
Темноволосая женщина, не выдержав, вступила в игру и, замахнувшись кистью, с напускной строгостью сказала:
– Ах ты, греховодник старый! Ты зачем порядочных женщин на грех склоняешь? Зелье бесовское предлагаешь?
– Какой же грех в том, что приятно? Разговеемся во славу господа нашего Иисуса Христа! Али, милая бабонька, Авдотья Никитична, память у тебя отшибло? Христос-то наш вином не брезговал, и ученики его тоже не отказывались…
– Не кощунствуй, Иван Емельянович! Не одни мы. Вон монашка-то донесет попадье, та тебя зараз вытряхнет отсюда, – серьезно сказала Авдотья, с опаской поглядев в сторону Лилии.
Лилия, услышав ее слова, внутренне сжалась от стыда: «Что люди-то о нас думают... Разве мы доносчицы?» Но тут же вспомнила строку из священного писания: «Обличи грехи брата своего». И обидно ей стало, отступила она на несколько шагов вдоль забора и не слышала дальнейшего разговора. А дед тем временем бочком-бочком вслед за ней, подошел вплотную и шепотом: «Спрячь», – а сам сунул бумажку ей в pyкy. «От Филиппа», – догадалась Лилия и спрятала записку на груди. Огляделась осторожно, не заметил ли кто, и пошла медленно, бросив на ходу: «я сейчас», в сторону уборной в дальнем углу сада.

Радость от каждого слова, написанного рукой любимого, будоражила ее, набегая румянцем на бледные щеки, оживляя блеском глаза. «Любовь моя, прости! Я напугал тебя своей страстью. Но я не повинен в этом безумье, желание обнимать, целовать тебя, слиться с тобой воедино было выше моих сил. Я слишком долго ждал тебя, я потерял голову, когда прикоснулся к тебе... Прости, ради бога! Впредь я не забудусь, я буду молиться на тебя, святыня моя. Умоляю, приди после полуночи туда же», – он писал с великой предосторожностью, не называя ее по имени и не указывая место свидания. Трижды перечитала девушка любовное письмо и, разорвав его в мелкие клочки, бросила через забор.

03

Яндекс.Метрика