Арт Small Bay

04

Монахиня
Светлана Ермолаева

Они стояли в лунном свете в двух шагах друг от друга, и девушка заметила что-то белое, мелькнувшее перед глазами, когда Филипп протянул было к ней руки, но опустил их и даже спрятал за спину.
– Что с рукой? – спросила Лилия.
– Поранил... слегка... – он замешкался с ответом и лишь усилил ее подозрения.
«Неужели покалечился?» – она ужаснулась. В памяти замелькали прочитанные и слышанные случаи изуверств монахов над своей плотью, когда распаляется похоть. И отсечение пальцев отца Сергия...
– Покажи, – похолодев от дурного предчувствия, попросила она.
– Пустяки... ничего серьезного... – сопротивлялся Филипп.
Но она уже завладела его рукой и разматывала белую тряпицу. Размотав, торопливо ощупала пальцы: «Слава богу, целы». Филипп тихонько застонал. Лилия перевернула ладонь тыльной стороной вниз и едва не закричала в голос: на месте кожи бугрилось кровавое месиво.
– Что... ты сделал... – она еле шевелила онемевшими вдруг губами.
– Свеча горела на столе... – с усилием, нехотя выдавил он.
Лилия поняла, что он держал руку над пламенем: «О господи, за что ты испытываешь меня?» Она тихо заплакала, роняя слезинки в кровавую рану, Филипп с трудом сдерживал стон: соленые слезы жгли, как угли. Но он не убирал руку. Лилия бережно и умело перевязала рану.
– Горе ты мое, – закончив перевязку, она присела на лавку: после пережитого ноги не держали ее.
Филипп тоже присел – на расстоянии. После долгого молчания Лилия заговорила первой.
– Филипп, единственный... – ее голос дрожал и рвался.– Я хочу сохранить мою любовь к тебе до самой смерти, она умрет вместе со мной. Но я не буду твоей телом, прости. Я перенесла слишком много разочарований в мирской жизни, тело мое мертво для наслаждения. В монастыре – в постах и молитвах–я обрела душевный покой, отреклась от суетности, от желаний, не испытывала соблазнов. Ты, будто бес, смущаешь мой дух. Я не могу... Я не хочу разрушать в один миг то, что создавалось часами, днями, месяцами. Я не хочу грешить, а тем более – возвращаться в погрязшее в пороках общество. Забудь меня или вспоминай, как сон... – она еще не договорила, как Филипп оказался перед ней на коленях.
– Лилия, ты святая, я сам искушаем бесом, я оскверняю твою чистоту и непорочность, прости...
Бог свидетель, каких усилий стоило Лилии сохранять суровость и не потерять самообладание: разум одерживал верх над чувствами. Спасение души и служение богу продолжалось.
– Не ходи за мной – она встала с лавки, пошатываясь, и неверными шагами направилась к двери.
Филипп простонал:
– О господи, за что?
– Матушка, я умоляю вас, уедем отсюда, – глаза Лилии синим пламенем полыхали на известковой белизны лице, скрещенные руки она изо всех сил прижимала к груди.
Настоятельница зорко глянула в поднятое кверху лицо и опустила взгляд:
– Что с тобой, дочь моя? Ты видела мать?
– Нет... бес искушает... смятение во мне... я не хочу...
«Похоже, замешан мужчина, может, старый знакомый. Не могла она за три дня нового знакомства так забыться. Она серьезная девушка, доказала это своим поведением. Несмотря на прошлое... Как же я проглядела? – мать Глафира перебрала мысленно лица церковных служащих, и тут ее осенило: – Филипп! Он, больше некому. Замутил разум, бес окаянный!»
– Будь готова к отъезду, дочь моя. Завтра после заутрени и выедем – с Богом! Иди к себе и молись, молись!
Лилия, сразу успокоившись, вышла из комнаты, где по приезду проживала настоятельница. С час простояла в своей каморке на коленях – молясь: «Отче наш...»

Потянулись монотонные монастырские будни. Прошел месяц, и Лилии уже казалось, что ничего не было, что, может, сон был или болела она. Но вот выздоровела, и все забылось. Нет, не было Филиппа, не было любимого, не было единственного. Никогда! Господи, как тяжко! Освободи меня от памяти! Выжги каленым железом прикосновение его рук, его губ... Ложь, нет любви! Но любовь пела свои сладкие песни, едва Лилия открывала глаза, просыпаясь, плела свои искусные сети, стягивая тело девушки надежней, чем власяница. Плоть порой одолевала дух, и Лилия изнывала от томления. Бес похоти впивался в ее тугую, как у девственницы, грудь, обжигал огнем живот и бедра... Изыди, сатана! Лилия морила себя голодом, изнуряла молитвами, но бес, хоть во сне, да делал свое дело.
Как-то Лилия проходила мимо комнаты игуменьи, остановилась, размышляя, не исповедаться ли. Дверь была слегка приоткрыта, она приблизилась и уже приготовилась ее толкнуть, как услышала голос сестры Апраксии.
– Сегодня у нас богомолка была из Н. Новости рассказала.
– Хорошие ли?
– Дурные, матушка. У попадьи дочка нагуляла... срам-то какой... И дьякон у них запостился. Красавец такой был... А голос какой!
Погребли уже.
– Уж не Филипп ли?
– Он, матушка.
«Что?» – Лилии показалось, что она крикнула, а на самом деле она еле шевельнула губами, уперлась рукой в дверь и опустилась без чувств на пол – через порог комнаты матери Глафиры. Сестра Апраксия тут же засуетилась возле нее, выхватив откуда-то из-под рясы ампулу с нашатырным спиртом, отломила головку, прихватив подолом, и сунула под нос Лилии. «Значит, я угадала правильно. Это был Филипп. Покарал его господь. Иль он сам себя голодом уморил? О-о-ох, грехи наши тяжкие...» – увидев, что Лилия начала приходить в себя, мать Глафира прервала свои мысли.
– Отведи ее в келью да присмотри за ней хорошенько. Никого не пускай. А что будет говорить тебе, потом мне поведаешь, – она полностью доверяла Апраксии и могла на нее положиться в любом деликатном деле.

Лилия три дня металась в горячке, и три дня не отходила от нее Апраксия, поила клюквенным квасом, меняла на голове мокрое полотенце. О многом узнала она из горячечного бреда послушницы. Но что правда, что вымысел – поди, разбери. Да и разбирать ни к чему, бог разберет, когда срок придет. Рассказала Апраксия настоятельнице, что шептала много раз Лилия: «Филипп, любимый!» Мать Глафира и сама уже знала об этом. Об остальном – о Лельке-ясно солнышко, о Феликсе, еще о многом – и рассказывать не стоило, ибо игуменья всю подноготную обо всех знала. Умолчала Апраксия и сама толком не зная, почему. Мила ей была Лилия, мила и все. А может, старшая сестра свою юность вспомнила, далеко не безгрешную? И поняла, и посочувствовала. Зачем девчонке душу травить? И так много пережила, бедняжка... Впервые Апраксия нарушила одно из монастырских правил: доносить каждое слово.
А Лилия после горячки будто с того света вернулась. Взгляд потухший – душу там оставила, что ли? Пустота внутри. Если первые месяцы пребывания в монастыре ей приходилось насиловать себя, утомляя ум и тело постом и молитвами, то теперь отрешенность от окружающего становилась ее естественным состоянием.

... Проходили месяцы, годы.
Лилия слыла идеальной послушницей. Труднейший и важнейший из обетов – «превыше поста и молитвы» – послушание давался ей без особых усилий: Она привыкла исполнять любое указание, не рассуждая, и пользовалась особым расположением настоятельницы. Больше года сестра Лилия провела в библиотеке, приводя в порядок древние рукописи и книги, составила подробный каталог, в котором, кроме названия и имени автора, излагалось краткое, но достаточно полное содержание.
Что ей было непонятно, например, написанное старославянским языком, она спрашивала у матери Глафиры. Многое она прочитала. О многом думала. Может, и чтение отчасти способствовало тому, что она беспрекословно подчинялась приказам старших сестер. Не раз она вспоминала древний рассказ о старце, который велел ученику посадить рассаду капусты вверх корешками. Ученик подумал, что его учитель совсем одряхлел, путает, но, любя старца, не возразил ему. Капусту же посадил, как следовало. Прошло время, и старец пришел в огород. Ученик, ожидая похвалы, показал ему принявшиеся ростки. Но наставник оказался очень огорчен:
– Я же велел тебе сажать корнями вверх!
– Но, отче, ведь ничего бы не выросло...
– Ошибаешься, сын мой, выросло бы, выросло бы твое послушание.
Мать Глафира не могла нарадоваться, наблюдая поведение Лилии в церкви, в трапезной, иногда – поглядывая тайком – в келье. Лилии минуло двадцать пять лет, и мать Глафира решила готовить ее к пострижению. Хотя минимальный возраст для женщин был сорок лет, но исключения из общего правила, как и везде, бывали. В монастыре как раз освобождалось штатное место: по старости уходила с работы сестра Феодора, оставаясь только на пропитании. Игуменья получила согласие Лилии, причем, та дала его, не задумываясь: нужно испытать и это. Зачем, такой вопрос не пришел ей в голову.

В один из дней мать Глафира продиктовала молодой женщине заявление на имя епархиального архиерея, которое Лилия написала аккуратно и разборчиво, без ошибок. Приложив ее заявление к своему прошению: «В виде исключения...», имея в виду возраст постригающейся, настоятельница отправила оба документа с нарочным, он появлялся в монастыре в определенные дни недели, принося и забирая почту. Церковные служители не доверяли государственным отделениям связи. Получив через несколько дней разрешение от вышестоящего начальства, мать Глафира назначила день пострига. Подготовить Лилию должна была сестра Апраксия, ее наставница.

После обязательной бани ей было разрешено отдыхать до пяти утра, не присутствуя на службе в полночь. Лилия проспала крепко, без сновидений. Проснулась от того, что ее тронули за плечо. За ней пришла сестра Апраксия, чтобы отвести ее в притвор храма. Босая, в грубом подряснике – «власянице», она стояла там, низко наклонив голову. Началась служба, она по-прежнему стояла отдельно, как прови-нившаяся, не допущенная к «полному церковному общению». В определенный момент службы, услышав шепот Апраксии: «nopa», она приблизилась к царским вратам и трижды припала к ногам матери Глафиры.
– Что пришла ты, сестра, припадая святой дружине? –
спросила игуменья.
– Желая жития постнического, – ответила Лилия.
– Тверда ли ты в намерении стать монахиней?
– Да.
– Тверда ли ты в намерении блюсти обеты: нестяжания, девства и послушания?
– Да.
На аналое перед игуменьей лежали Евангелие и ножницы. Она трижды указывала Лилии на ножницы, та трижды брала и подавала их. Дважды игуменья отталкивала руку послушницы и только на третий раз взяла ножницы.
– Смотри, ты взяла ножницы от Евангелия, значит, обеты даешь самому Христу. Пострижение приемлешь святое и нерушимое. Нарекаешься новым именем: Лидия.
Мать Глафира крестообразно постригла волосы Лилии. К «новоначальной» подошли две монахини и помогли надеть форменные одежды. Все они черные – знак смерти и печали, знак отречения от мира. Все монастырские скорбно стояли вокруг новоявленной сестры Лидии с горящими свечами в руках. С появлением каждой новой части облачения женские голоса негромко пели: «Господи, помилуй!» А у сестры Лидии, ставшей монахиней, плыли в мозгу где-то вычитанные строки:

А завтра я дрожащими устами
Произнесу монашества обет. _
Я в божий храм, сияющий огнями,
Войду босой и рубищем одет...

После пострижения сестра Лидия также продолжала исполнять различные послушания, но из «черных» они превратились в «белые». Сама не работая, она наблюдала за работающими и должна была наказывать нерадивых. Ей это не нравилось, и она старалась не замечать, как некоторые отлынивают от работы. Следила она и за порядком в храме, не гнушалась порой и сама собрать огарки. Не раз торговала иконами и крестиками. Переход на легкий, необременительный труд сказался на Лидии отрицательно. У нее появилась возможность наблюдать за окружающими, она стала различать лица, запоминать имена, узнавать сестер по походке, по голосу. Вместо усугубления отрешенности с ней произошло непредвиденное: возвращение способностей мыслить и чувствовать. Внешне она сохраняла прежний облик: потупленный взор, сурово поджатые губы, но внутри зарождалась жизнь.
Сестра Апраксия перешла в экономки, как замыслила мать Глафира, а сестра Лидия стала старшей. К ней в помощницы приставили сестру Софью, тощую шпингалетку с юрким взглядом на крысиной мордочке. Она так и шныряла по сторонам серыми глазками, так и мелькала то тут, то там ее вихляющая фигурка. Лидия поняла, что Софья – доносчица. И точно, едва ли не на второй день ее пребывания в должности Софья стукнула в дверь кельи.
– Что? – спросила Лидия.
– Сестра Анна опять выпимши. Нужно сообщить игуменье, она епитимью назначит.
– Вот ты и сообщи, – сдержанно сказала Лидия, хотя ее поразило, что и здесь, в этих стенах, можно быть «выпимши».
– Не положено. Мне, – раздельно и не без злорадства в голосе возразила Софья.
– Ладно. Иди.

Время было за полночь. Лидия нехотя отворила соседнюю дверь, вошла в келью сестры Анны. Послушницы не было, и она вернулась к себе. С час она просидела, раздумывая, на жесткой постели. Обостренным слухом вскоре уловила шелест платья, скрип двери. Она поднялась.
– Сестра Анна, где ты была? У игуменьи? – Лидия прямо смотрела в неестественно блестевшие глаза послушницы.
– Чего я у нее забыла? – дерзко спросила Анна и не менее дерзко добавила: – Где была, там сплыла.
Лидия ошарашенно молчала: «Ну и ну! Да этой девчонке палец в рот не клади, откусит и не ахнет». Она и забыла, что существует нормальная человеческая реакция на бесцеременность. Вспомнив, порадовалась, что и она не лыком шита. Подошла к Анне поближе и гаркнула:
–А ну, дыхни!
Та от неожиданности моргнула и машинально выдохнула: «х-х!»
– Водку пила?
– Не-а. Сами гоним, сами пьем. Со спиртным напряженка в городе, – Анна говорила без малейшего смущения.
– И часто употребляешь?
– Бывает... частенько... – сестра Анна откровенничала с явным удовольствием. Эта «чокнутая», как сестры прозвали между собой Лидию, оказалась нормальной и вполне пригодной к общению. Вот уж поистине приятная неожиданность! Как-никак начальство, а с такой и поладить можно: авось, не донесет.
– Зачем пьешь-то?
– Привычка.
– И давно она у тебя?
– Да, пожалуй, что с тринадцати годков, – Анна слегка ерничала, забавляясь Лидиным изумлением.
–Как же? – Лидия спросила с искренним сочувствием.
– А вот так...
И Анна рассказала свою историю.

ИСТОРИЯ АННЫ

Они с братом, Пашка старше ее на три года, родились в нормальной семье. Все было хорошо, пока родители ни начали пить. Пьяный отец попал под машину и умер, не приходя в сознание. Мать с горя совсем запила, а потом уже и не с горя, а потому, что не могла бросить. Пашка рано пристрастился к выпивке, бросил школу, менял работу – с грузчика на дворника и обратно. Как-то пришел домой с двумя дружками- собутыльниками. Анна делала уроки. Ей едва минуло тринадцать. Брат насильно заставил ее выпить, а когда она вырубилась, дружки по очереди делали из нее женщину. И пошло-поехало, жаловаться было некому: кому она нужна со своей бедой? Пашка еще пригрозил, что придушит, как кутенка, если что. Дружки появлялись и исчезали, Пашка в обмен на выпивку предлагал сестру. Едва дождалась Анна своего совершеннолетия: а куда бежать? Христом-богом умолила мать Глафиру взять ее в монастырь. Здесь она вполне счастлива. Правда, когда заловят пьяненькую, или Сонька-курва донесет, наказывают. Ну, да это цветочки по сравнению с теми ягодками, что ей пришлось откушать в миру.
– А где же ты берешь?
– Не выдашь?
– Зачем?
– А так... из любви... к ближнему... – вдруг с горечью проговорила Анна.
– Вот те крест! – Лидия перекрестилась.
– Горбун приносит, «будильщик» наш.
– А деньги?
– Деньги? – Анна хмыкнула и, зло сузив глаза, рубанула наотмашь: – А натура на что?
«Господи, что же это делается-то?» – Лидия мысленно представила Квазимодо, как она окрестила «будильщика», увидев его в первый раз.
– Благослови тебя господи, сестра... – Лидия направилась к двери. – Да... Софья мне сказала, что ты выпивши.
– Вот тварь худосочная. Ты сама доложи игуменье, иначе из доверия выйдешь. Сонька все равно выдаст и меня, и тебя. Меня накажут, а тебя могут с должности снять. Мне не привыкать, а тебе держаться надо, мы с тобой, гляжу, поладим. Не дай бог, Апраксия вернется. Вот зверюга!
– А мне она показалась заботливой. Дважды за мной ухаживала, как родная.
– Ей Глафира приказала. Она ее боится.
– Почему?
– Потому что Апраксия в женском лагере, сначала в конторе экономистом, а потом надзирательницей стала. Грехов на ней – за день не пересчитать. Вовремя она оттуда смылась, а то под суд бы загремела. А Глафира и спрятала ее тут, вот и служит ей зверюга не за страх, а за совесть. В монастыре, не в тюрьме. Там и прирезать могут. А было, видать, за что, иначе деру бы не дала. Так что, доложи, обо мне не печалься.
– Посмотрим...
Лидия от нахлынувшей на нее информации будто тронулась маленько и до утра просидела, как истукан, не в силах собрать разбредавшиеся мысли.
На следующий день к вечеру ее вызвала игуменья.
– Почему не доложила об Анне?
– Факт не подтвердился. Оговорить невинного – грех на душу взять, – Лидия не мигая смотрела на кончик носа игуменьи: смотреть в глаза было не положено.
– Ты заходила к ней?
– Да. Она молилась.
– Нужно было заставить ее признаться.
– Но как?
– А ты у сестры Апраксии спроси: она тебя научит. Ступай... пока...
Лидия, напрягши фантазию, вообразила, как могла Апраксия вырывать признания у грешниц, и ей стало не по себе.

На полунощнице не было ни Софьи, ни Анны. Правда, через несколько минут Анна появилась. Стоя позади всех, она истово крестилась и била низкие поклоны. «Не иначе вчерашний грех замаливает», – подумала Лидия. Но она ошиблась. О том, что Анна замаливала, она узнала от нее самой через несколько дней. По сговору с горбуном (тот накинул Софье мешок на голову и затащил ее в кладовку с грязным бельем) Анна измолотила фискалку, приговаривая шипящим шепотом: «не доноси, сука, не доноси, сука». Софья отлежалась, разбирательства не было, поскольку желающих отомстить за доносы было много. Анну не разоблачили. Возможно, сама Софья догадалась, кто был ее палачом, потому что оставила безобидную в общем-то пьянчужку в покое, даже стала избегать ее. На других же доносить не перестала. Для того и держала ее мать Глафира в монастыре и подкармливала тайком у себя в комнате. Да не впрок, видно, был прикорм, не прибавляла в весе Софья-доносчица.
После полуночи Лидия обязана была делать выборочный обход келий. Как-то она, сама того не желая, так тихо вошла к сестре Антонине, что та, как стояла перед иконой на коленях, шепча что-то быстро и невнятно, так и продолжала стоять и шептать, явно не ощущая присутствия человека за спиной. Лидия посмотрела в угол, где находилась икона, и заметила, что к ней прислонена фотография. Ей показалось это странным, и она прислушалась к шепоту Антонины: «Васенька, Иванушка, как вы там без меня, голубчики мои? Скоро, скоро свидимся, немного осталось, потерпите, родненькие мои...»
– Сестра, – обратилась Лидия к коленопреклоненной женщине.
Та вздрогнула, оглянулась, вскочила с колен и метнулась к иконе. Фото мгновенно исчезло в складках рясы. С испугом она глядела на старшую сестру.
– Не бойся меня, – ласково шепнула Лидия и подумала: «Вот еще одна тайна».
Антонина молчала, на щеках разгорелись два ярких малиновых пятна. «Уж не больна ли она? – Лидия вспомнила, что много раз слышала лающий кашель Антонины. – Туберкулез?»
– Я не боюсь. Мне все равно, – наконец выдавила из плотно сжатых губ женщина. – Можешь доложить...
– Что вы все заладили «доложить, доложить». Я этим не занимаюсь.
– Почему же тебя старшей назначили?
– Я не просилась.
– Странно... Все знают, что игуменья назначает тех, которые послушно исполняют ее приказы, в том числе и о доносительстве.
– Я этим не занимаюсь, – еще раз твердо заявила Лидия. А про себя подумала: «Вот влипла, так влипла». Пелена спадала с ее глаз. Неужели мать Глафира подумала, что я буду доносить? Осчастливила должностью, дала власть, чтобы верней погубить?
Антонина недоверчиво наблюдала, как менялось выражение лица старшей сестры – от растерянности к сосредоточенности. «Похоже, она не такая, как Апраксия. Разве проверить?»
– Послушай, сестра, – обратилась она к Лидии, – хочешь, я покажу тебе фото?
– Да, я хочу, чтобы ты доверилась мне.
Не из пустого любопытства, а из внезапно возникшей симпатии к смуглолицей, зеленоглазой женщине с родинкой над верхней губой заинтересовалась она странной молитвой, обращенной к фотографии.
– Вот, – Антонина протянуло фото. – Это мои любимые люди: муж и сын.
– А ты? Почему ты здесь? А не с ними? – удивленно воскликнула Лидия, внимательно разглядывая фото.
Оно состояло из двух половинок, наклеенных на картон. Справа: черноволосый, цыганистого вида мужчина в белой сорочке с воротником «апаш», изображенный в артистической позе: подбородком он опирался на согнутую в локте руку с длинными изящными пальцами. Рука покоилась на спинке стула. Слева – на второй половинке – хорошенький мальчик с большим, черным в белый горошек бантом на шее.
– Васенька был оперным певцом. Я пришла в театр статисткой, а он был уже известным...– Антонина всхлипнула.

ИСТОРИЯ АНТОНИНЫ

Они полюбили друг друга, поженились, родился Иванушка. Их счастье длилось чуть больше пяти лет. Муж полгода умирал на ее глазах– у него обнаружили рак горла. Если бы не Иванушка!.. Едва ли она перенесла бы горе. Она начала постепенно приходить в себя после смерти мужа, и тут тяжело заболел сын. Она дневала и ночевала в больнице, но все же не уберегла ребенка: мальчик умер. Умер не от болезни, медсестра поставила ему не тот укол. Антонина едва не задушила ее – эту молоденькую вульгарную бабенку с вечной сигаретой в ярко накрашенных губах. С какой радостью она оказалась бы в тюрьме! Но ее попытались упрятать в психбольницу. Она возненавидела весь мир. Ее соседка по квартире, истовая богомолка, надоумила пойти в монастырь. Здесь она уже пятнадцать лет.
– В детстве и юности я болела воспалением легких. Врачи постоянно предостерегали меня от сильной простуды. А здесь... Ты сама знаешь... У меня туберкулез, правда, не заразный. Мать Глафира пыталась меня лечить, но я выливала все отвары из трав, что она готовила для меня. Я не хочу жить. Зачем? Они ждут меня – там. Вот я и молюсь, чтоб скорее... Бог все видит, он поможет, – Антонина взяла карточку из рук Лидии, подошла к иконе и поставила на прежнее место. – Оставь меня, сестра. Иди с богом...
Лидия, страдая от невозможности чем-то помочь, как-то ободрить несчастную женщину, шла по коридору к себе. «Да, для нее, пожалуй, смерть будет единственным избавлением от мук. Пятнадцать лет– наедине с таким горем! С ума можно сойти. Как она, должно быть, любила и мужа, и сына, если с их смертью и сама потеряла желание жить. Сгорает, как свеча», – Лидия вспомнила яркий, нездоровый румянец на щеках Антонины.
Оказалось, что Софья затаила зло на Лидию из-за сестры Анны. Ее мелкие пакости выводили из себя. То она неизвестно каким образом пересолит суп, и Лидия вынуждено останется без обеда; то спрячет лист с перечнем послушаний, и старшая сестра в растерянности бекает и мекает перед подчиненными, пока сообразит, кого куда направить на работу. Но хуже всего было то, что Софья стала подслушивать и подглядывать за ней. Игуменья молчала, и Лидия решила, что «крыска», прозвище Софьи среди сестер, собирает на нее нечто вроде досье или, выражаясь по-современному, компромат. Лидия боялась не правды, а клеветы. А «крыска» обожала плести небылицы и наговаривать на людей то, чего и в помине не было. Ей лично Софья доносила постоянно. Сама была бестолковой и ленивой, а сестер третировала за нерадивость, причем от имени Лидии. Пришлось той наказать свою помощницу: на сутки запереть в келью на хлеб и воду. Сестры поглядывали на свою начальницу с одобрением и благодарностью.
Как-то перед общим вечерним богослужением Анна шепнула ей на ухо: «Понаблюдай-ка за Стефкой». Лидия учуяла легкий запашок спиртного и невольно скривилась.
– Да ладно, ладно...– буркнула та и отошла.
Стефка, или сестра Стефания, была молоденькая изящная девушка с красивым личиком, на нем выделялись агатовые глаза – огромные, бездонные, загадочные. Отец у нее был русский, мать – полька из старинной дворянской семьи. Ее история была довольно заурядной: бросил возлюбленный. Начитавшись предварительно романтических историй, Стефания сбежала от родителей и от позора в монастырь. Анна недавно рассказывала Лидии о судьбе этой девушки. Они теперь частенько вели длинные разговоры – шепотом, прячась от Софьи.

Вечером в церкви Лидия тайком наблюдала за Стефанией. Та, потупив взор, добросовестно молилась и клала поклоны, как и положено послушнице. Но старшая сестра заметила, как дважды она, слегка повернув голову, скосила глаза, явно выглядывая кого-то в толпе прихожан. «Интересно, кого?»– заинтересовалась Лидия. А выглядывала Стефания светловолосого, ясноглазого юношу, который через некоторое время появился в дверях и бочком-бочком стал пробираться поближе к ней. Лидия хорошо различила, как загорелись щеки девушки, как губы невольно заулыбались. Юноша наклонился – он был довольно высок ростом и худощав, и что-то шепнул в самое ушко Стефке. Потом оба молились и кланялись с таким видом, будто знать не знали друг друга. «Ну и плутовка», – Лидии было смешно. И в монастыре молодость брала свое. Для некоторых, возможно, его стены были временным пристанищем. Зарубцуются душевные и телесные раны, и затоскует затворница по той проклятой «суете сует», от которой скрылась. И захочет вырваться, как птица из тесной клетки–из монастырских стен. И Бог не удержит, ни пост, ни молитва не смирят жажду жить, даже страдая и мучаясь.
Лидия резко открыла дверь кельи сестры Стефании. Та от неожиданности вскочила и поспешно, и суетливо спрятала что-то на груди.
– Ты получила письмо? – спросила Лидия.
– Нет! То есть, да... – Стефания явно не была готова, чтобы выкрутиться.
– Если «да», о нем, конечно, знает мать игуменья. Если «нет», что же ты тогда спрятала? – Лидия играла роль начальницы.
Вероятно, у нее недурно получалось, потому что Стефания побледнела, губы задрожали, и она, сложив руки, ладонь к ладони, перед собой как бы в мольбе, тихо сказала:
– Это письмо. Но оно пришло не почтой, мне передали...
– Не тот ли блондин, который вился возле тебя в церкви?
– Вы видели? Я пропала. О господи! Не губите! – она вдруг опустилась перед Лидией на колени.
Та отшатнулась от неожиданности.
– Ты в своем уме? Встань сейчас же! Ничего я не видела. Не хочешь – не говори. Переписываешься, видишься, а зачем сюда явилась? Бесов тешить? Распутничаешь? – Лидия переигрывала, и, почувствовав это, резко повернулась, чтобы уйти. – «И чего я привязалась к девчонке? Завидно, что ли?»
– Я не распутница. Я люблю его и всегда любила – он у меня первый и единственный. Но у нас было горе, мы расстались, думали, что навсегда. А вот не получается...

ИСТОРИЯ СЕСТРЫ СТЕФАНИИ

Когда Стефания забеременела, они решили, по обоюдному согласию – избавиться от будущего ребенка. Девушка воспитывалась в строгости. Родители не вынесли бы позора от единственной дочери. Срок был уже большой, Стефания носила свободного покроя платья и блузки, благо такая была мода, и потому удавалось скрывать полноту талии. В больницу обращаться было поздно. По совету более опытного в делах подобного рода друга ее возлюбленного Олега, Стефания механическим путем – с помощью проволоки – произвела на свет выкидыша, скрюченного человеческого эмбриона. Олег закопал его на пустыре. Стефания, пока это все происходило, едва с ума не сошла от боли и страха, от вспыхнувшей вдруг ненависти к себе и к Олегу. «Убийцы!» – терзалась она. Случившееся и развело их, отбросило друг от друга в брезгливом презрении и отвращении.
– Он нашел меня через полгода и ходит, ходит – каждый день. И говорит и пишет, что любит. И я его люблю.
– И что же? Что тебя держит здесь? – спросила Лидия.
– Я боюсь. Он один раз оказался трусом. Если бы вы видели, как он трясся тогда – от страха за себя! Маменькин сыночек! Могу ли я после этого положиться на него в трудную минуту? Не бросит ли он меня, спасая свою шкуру? – Стефания рассуждала, как взрослая, умудренная опытом женщина.
«А ведь девчонка! – с удивлением подумала Лидия –Где же она набралась ума-разума? Не здесь ли?» Будто прочитав ее мысли, Стефания продолжала.
– Я здесь многое узнала, многое поняла. Мне помогли выжить. Особенно сестра Павлина, она такая добрая, чистая, как святая. Она мне как мать. Если бы не она... Я ведь хотела голодом себя уморить, как говорят, запоститься...
Лидия вздрогнула, услышав знакомое слово, но воспоминания не пришли. Она слишком устала от чужих драм, чтобы вспоминать еще и собственную.
– Я думаю, думаю, молюсь и думаю. Голова болит, – голос у девушки стал тонким и жалобным, как у ребенка.
– Думать надо. Второй раз здесь не спрячешься, не примут. Решать надо твердо: раз и навсегда, – Лидия будто сама себе говорила; стояла, не глядя на Стефанию. – Благослови тебя Бог!
Девушка наклонилась вдруг и коснулась холодными губами ее руки. Лидия очнулась.

Заболела сестра Павлина. Молоденькие послушницы любя прозвали ее «миротворица». Низенькая, тугая и круглая, как колобок, женщина за пятьдесят была человеком добрейшей души. Все без исключения относились к ней одинаково хорошо. Даже Софья не доносила, когда видела Павлину, уплетающей сдобу. Сестра Павлина собирала после общей церковной службы поминальные булочки. На кухне сушили из них сладкие сухарики к чаю. Зная слабость «миротворицы» к домашним сдобам, повариха всегда откладывала ей самые свежие.
Лидия вошла в келью, пропахшую травами. На табурете возле постели стояли приготовленные игуменьей снадобья. У Павлины было обострение бронхита, она страдала им лет десять. Лидия протянула больной кружку с горячим молоком.
– Пейте, – она почему-то не могла обращаться к Павлине на «ты», хотя и допускала нарушение.
Та стала отхлебывать из кружки небольшими глотками, дуя на молоко. На лбу медленно выступала испарина. Лидия забрала пустую кружку, поставила на пол, помогла женщине улечься, накрыла ее теплым одеялом, со всех сторон подоткнув его – в келье было прохладно.
– Мне уже лучше, – слабым голосом проговорила Павлина, как бы извиняясь за свою беспомощность.
– Бронхитом чаще болеют заядлые курильщики,– зачем-то сказала Лидия. Может, оттого, что цветущий вид сестры Павлины не вязался с тяжелым заболеванием?
– Я до тридцати лет понятия не имела о болезнях. А после лагеря целый букет образовался: и бронхит, и радикулит, и пиелонефрит. Одним словом, инвалид, – она улыбнулась своему каламбуру.
– Какой лагерь? – донельзя пораженная спросила Лидия, хотя догадывалась какой. Но поверить?
– Да уж не пионерский...
– Но почему?
– Долгая история... Тебе, дочка, отдыхать надо. Иди с богом!
«Вот еще одна трагедия» – подумала с печалью Лидия, и остановилась у двери кельи сестры Анны: «Как она там?» Дернула за ручку и вошла. Анна сидела на постели понурая, чем-то опечаленная.
– Что с тобой? – с тревогой спросила Лидия.
Эта непутевая девчонка нравилась ей. Чем, она бы не смогла ответить. И на лицо не ахти, один нос чего стоит – длинный и слегка розоватый, явный признак злоупотребления крепкими напитками. И груба, и нахальна. Зато правдива и смела до отчаянности. Может, этим?
– А ничто. Похмельный синдром, как выражался один умный, но ужасно нескромный мужичок, – в голосе прорывалась злость.
«Интересно, на кого?» – удивилась Лидия. Вообще-то Анна не была злой, хотя язычок порой, как змеиное жало.
– Какая муха тебя укусила? – миролюбиво, не обращая внимания на вызывающий тон, продолжала допытываться Лидия.
– Горбатая. «Сухой закон» устроил, гад. Получил втык от Глашки и затюхался, как лист от ветра.
Лидия уже научилась понимать ее речь, густо усеянную жаргонными, а иногда и матерными словечками. С ней Анна не притворялась: какая есть. Не нравится, дуй отсюда.
– Вот пойдет будить, а я к нему на хазу потопаю. Имею догадку, где тайничок у моего Квазимодки, – Анне ужасно нравилось называть горбуна этим нерусским именем. Лидия как-то проговорилась, что горбун напоминает ей одного из героев французского романа «Собор Парижской богоматери».
– Ох, Анна, гляди, как бы ни поперла тебя Глафира из монастыря за «аморалку», – предостерегла начальница, не заметив, что заговорила нормальным языком – без ханжества. – Слушай, а за что Павлина сидела?
– А ты разве не знаешь?
– Откуда?
– Странно, что Глафира тебя не просветила. Я думала, она все «дела» тебе выдала.
– Какие дела?
– А у нее на каждую из нас папочка есть с подробной биографией.
– Как же так? А мне говорили, что здесь не принято выспрашивать о прошлом.
– А никто и не выспрашивает. Наша надзирательница... Ой! Настоятельница... другим путем сведения добывает. У них разветвленная сеть подпольных богомольцев с партбилетами в разных госучреждениях, в том числе и в «ментовке», и даже в самом Комитете.
– В каком комитете?
– Где шпионов ловят.
– Не может быть!
– Ты мне не веришь, что ли? Я и о тебе все знаю. «Дельце» твое читала. Да ты что? – Анна бросилась к ней, схватила за талию: у Лидии в глазах потемнело от услышанного, и ноги подкосились.
– Сядь-ка! Ты что-то, мать, не в себе. Когда пришла, на тебе лица не было, а сейчас совсем расклеилась, – Анна хлопотала вокруг старшей сестры со стаканом воды в руке.
Лидия сидела, выпрямившись, и глядела, не мигая, прямо перед собой. Анна набрала в рот воды и брызнула ей в лицо. Лидия отвела голову назад, вытянув шею, непонимающе посмотрела на послушницу.
– Ты что?
– Тебе было плохо. Вот я и привожу тебя в сознание. А если ты насчет «дельца», то учти – я не «крыска». Кроме меня, ну и Глафиры, конечно, никто не знает. И не узнает, Христом-богом клянусь.
Лидия начала подниматься.
– Я тебя провожу, – придерживая ее за талию, Анна довела свою начальницу до самой постели и хотела уложить ее.
– Иди, Аня. Я сама.

Едва за девушкой закрылась дверь, Лидия заплакала: беззвучно текли слезы и падали на рясу.
Несколько дней спустя на одной из ночных посиделок с Анной Лидия узнала историю сестры Павлины. Та работала главным бухгалтером на торговой базе. Начальником была женщина, упорно наживающая личное состояние за государственный счет. ОБХСС стало известно об этом раньше, чем коллективу базы. Когда проводили ревизию в бухгалтерии, обнаружилось множество «липовых» документов. Как Павлина ни отказывалась, что она-де ни сном ни духом, дотошный следователь предпочел состряпать «дело» и на нее. Раскрутить групповое хищение соцсобственности– это вам не фунт изюма! А что при этом пострадал невинный человек, так то издержки производства. Так Павлина оказалась в женском лагере.
– Она и там умудрялась «мир творить», – улыбнулась Анна. – Представляешь, пыль до потолка, зековки сцепились,а наша «миротворица» тут как тут: «Милые, жить надо в согласии с самим собой и друг с другом. Места на земле всем хватит. Зло укорачивает жизнь, а добро удлиняет». Ну, и тому подобное.
– И как? Слушались ее? – с любопытством спросила Лидия, заинтересованная рассказом.
– Когда как. Бывало, что и слушались, а бывало, и в лицо плевали, а то и тумаки навешивали. Народ-то разный. Чаще – злой... – будто тень набежала на оживленное лицо девушки.
– А здесь? Какой Народ? Злой или Добрый?
– Здесь, как в миру, может, стычек только поменьше. Общения почти нет, в церкви только стоим кучно–божье стадо. На работе говорить запрещено да и каждый делом занят, не до болтовни. А человеческое: пороки и достоинства – разве оставишь вместе с одеждой за порогом? А ты ведь не первый год здесь... И такой вопрос задаешь... – удивилась Анна.
– Я вот с тобой только заговорила. И то по службе, а не по желанию. Как старшей стала... – Лидия будто оправдывалась.
– Ну да? Сколько лет молчала и не спятила? Обет что ли давала?
– Нет. Желания не было, хотела от суеты отречься. Забыть все.
– Удалось?
– Не знаю. Может, отчасти. Если бы можно было не думать...
– Ишь, чего захотела. Не думают те, кто на четвереньках. Или за кого другие думают.
– А ты философ.
– Ага, доморощенный. Зафилософствуешь, чтоб с тоски да от никчемности своей не удавиться. Если бы не Павлина... Приду к ней, наревусь и, вроде, дальше жить можно. Эти-то, на досках, молчат, – Анна кивнула в сторону иконы. – А наша «миротворица» и приголубит, и утешит, и совет даст. Главное, не судит никого. Каждого понять хочет, и хоть словом добрым, но помочь. Душа-человек. Она и Антонину из петли вытащила. Та все равно помрет скоро, чахотка у ней. Зато бог ее приберет. А самой себя жизни лишать: дьявола тешить.

Лидия диву давалась, как в Анне сочетались наивность и цинизм, любовь к одним и ненависть к другим. Хорошая она? Плохая? Не ответишь однозначно. Так и любой человек: неистребима его суть с вечной борьбой добра и зла. В ком-то побеждает добро – Павлина, в ком-то зло – Софья. Анна же балансировала на грани между злом и добром. Обстоятельства вынуждали ее оступаться: шаг в одну сторону – зло, шаг в другую – добро, и снова – на грань. Тяжко ей, должно быть, оттого и пьет.
Все обитатели монастыря, кроме должностных лиц, делились на три группы, каждой из которых руководила назначаемая игуменьей старшая сестра. Группы жили изолированно одна от другой, встречались только в церкви. Внутреннее расположение монастыря можно было изобразить печатной буквой «Ш». В центре нижней перекладины находилась просторная комната матери Глафиры, небольшая дверка внутри слева вела в келью-спальню. По обе стороны от апартаментов настоятельницы располагались служебные помещения: бухгалтерия, кухня, хозчасть и другие. По трем длинным и узким коридорам шли подряд кельи послушниц и монахинь, в конце каждого коридора – трапезная. Ходить по «чужому» коридору категорически запрещалось. Да и сделать это было практически невозможно. В начале каждого коридора сутками дежурили послушницы – по графику. Банный день приходился на четверг, на мытье группы отводилось четыре часа. Мылись по одной в присутствии банщицы, пожилой, угрюмой женщины, приходящей раз в неделю в пять утра. До восьми она готовила баню. Банные дни были единственным разнообразием в жестком распорядке всех остальных монастырских суток, не считая православных праздников. Никто не жаловался и не роптал, ибо женщины добровольно избрали заточение.

Мать Глафира не раз напоминала, что принудительно она никого не держит, каждый волен покинуть стены монастыря, у нее желающих много, особенно сейчас, когда в миру Содом и Гоморра, и люди устремились в церковь, к вере в спасение души от скверны. Они возвращались в божий храм, откуда были насильно изгнаны бесами-атеистами в кожанках. Их души, замороченные когда-то лживыми обещаниями «райской жизни на земле, а не на небесах» и подло обманутые, оторванные от одной веры и так и не приобщенные к другой, усталые, надломленные, разочарованные, задавленные нуждой и несправедливостью, возжаждали спасения – в добре, милосердии, сострадании. Возлюбим друг друга, братья и сестры! Да возвратятся к нам завещанные Библией добродетели: Не убий! Не укради! Не прелюбодействуй!
Лидия собственными глазами видела, что церковь не вмещала всех желающих. Люди разных возрастов, и женщины, и мужчины, заполняли даже притвор, помещение перед входом в храм, где монахини торговали образками, крестиками, свечками; стояли и во дворе. Когда священник нараспев читал молитву, многие плакали. Чаще стали крестить младенцев, совершали обряд крещения и взрослые, чаще венчались и отпевали покойников – иногда это делали прямо в церкви, иногда священника отвозили на погост. «Вряд ли от хорошей жизни потянулись люди в церковь,- размышляла Лидия, глядя в чьи-нибудь омытые слезами глаза, слыша страстный шепот молитвы, – Ведь и я... не от радости отправилась в добровольное заточение».

С недавних пор душа монахини Лидии пребывала в состоянии жалости, переполненная чужими несчастьями, такими огромными в сравнение с собственным горем, которое она уже и не считала горем. Умер любимый мужчина. Но ведь ее любовь к нему жива! И будет жить, пока в груди бьется сердце. Разве это горе? Безвинно отсидевшая в лагере и потерявшая здоровье Павлина, похоронившая мужа и ребенка, сама на ладан дышит – Антонина, не знавшая ласки и любви, обозленная на весь свет, но не потерявшая души – Анна... А там, в других коридорах? Счастливые? О, господи, за что караешь безвинных? Не за себя, за других – за Анну, Антонину, Павлину, – молилась Лидия.
Куда улетучился с таким трудом обретенный душевный покой? Чужие искалеченные судьбы не выходили из ума, точили душу. Лидия страдала от своей беспомощности, от невозможности сделать для этих людей что-то нужное, важное, чем-то облегчить их существование. Как старшая сестра, она должна была сурово наказывать за нерадивость, за малейшее нарушение распорядка дня, за уклонение от службы, недостаточно низкие поклоны на общем богослужении. Этого требовала мать Глафира. Она и «дела» заводила, чтобы держать своих пленниц в страхе и покорности, в случае неповиновения напоминать им, кто они и что их ждет в миру. Лидия предпочитала не замечать нарушений, допускаемых кем-то из ее группы. Наказывала она лишь Софью – лентяйку, но хитрую и изворотливую, как хорек; наказывала, запирая в келье – «сухо да яст». На время вся группа избавлялась от подглядывания и подслушивания «крыски», живущей по заповеди: «обличи грехи сестры твоей», предпочтя ее всем другим заповедям. Лидия знала, что ей не избежать наказания, но продолжала поступать по совести.
– В чем дело, дочь моя? – спросила игуменья, едва Лидия – по вызову – переступила порог ее комнаты.
– Что вы имеете в виду, мать игуменья? – старшая сестра прикинулась, что не поняла вопроса.
Мать Глафира пронзительно и сурово глянула на стоявшую перед ней с потупленным взором молодую женщину: «Не ведает или притворяется? Неужели я ошиблась в ней? Софья, конечно, могла приврать, но не до такой степени...»
– Я имею в виду твое попустительство по отношению к сестре Анне, Антонине – ко всем, кроме Софьи. Наказание сымает грех и способствует очищению души, – мать Глафира говорила назидательным тоном – скорее автоматически, нежели осмысленно – думая о другом: «Что-то тут не то. Или я поспешила с ее назначением? Или кто-то за короткое время так повлиял на нее, что она стала пренебрегать своими обя-занностями?»
Лидия молчала, хотя ее и подмывало – бес искушал – поспорить с игуменьей по поводу того, чей грех – Софьи или, скажем, Анны больше заслуживает наказания. Общение с сестрами поколебало состояние бездумной пассивности по отношению к окружающему.
– Я вынуждена наложить на тебя епитимью: три дня взаперти – на хлебе и воде.

04

Яндекс.Метрика