Арт Small Bay

05

Монахиня
Светлана Ермолаева

Пока Лидия сидела в заточении, ее обязанности временно исполняла сестра Апраксия. Наказания посыпались, как из рога изобилия. Застав Антонину с фотографией, прислоненной к иконе, Апраксия продержала больную женщину на коленях на холодном полу в коридоре в течение трех часов, пока та ни упала без чувств. Досталось всем, кроме Софьи. Та, посмеиваясь, порхала по коридору, беспрепятственно и бесцеременно заглядывала в кельи. Сестры взвыли, поминая и бога, и черта. В затхлом воздухе монастыря запахло грозой.

Игуменья с Апраксией, запершись в келье, обсудили ситуацию и решили незамедлительно принять меры, чтобы не допустить взрыва неповиновения. Кого уговорами, кого угрозами, кого посулами, — так укрощала мать Глафира едва не взбунтовавшееся стадо. Резкое усиление репрессивных мер после послаблений никогда еще не приводило к добру. Что и произошло в группе, руководимой Лидией. Это послужило уроком для многоопытной и дальновидной игуменьи, и она пошла другим путем: иезуитским. Сестре Павлине достала дефицитное, дорогостоящее лекарство, излечивающее бронхит, и под личиной благородного негодования рассказала о разлагающем влиянии старшей сестры Лидии на «бедных овечек», попросив у «миротворицы» посильной помощи.
— Ты беса булочками тешишь, хотя и знаешь, что «тайноядение есть мерзость» и мать других страстей». Но молись пуще и бог простит. Лидия же совершает самый тяжкий грех, нарушая один из трех обетов, данных ею при постриге: обет послушания. Мы должны уберечь ее от гнева господнего, — нашептывала игуменья.
В руке она вертела коробочку с драгоценным для Павлины лекарством, то протягивая ее к стоявшей перед ней женщине, как бы предлагая спасение, то отдергивая — в раздумье. Сестра Павлина заворожено следила за движениями руки игуменьи, не вдумываясь в смысл слов.
— Я сделаю всё возможное, что смогу, чтобы спасти сестру Лидию, — монотонно пробубнила она, не сводя глаз с коробочки в руке благодетельницы.
Выкатился «колобок» со смятением в уме: «Надо спасать сестру Лидию». Душу — под рясой — согревала коробочка с импортным лекарством.
— Ты что, милая, — сведя рот в твердую прямую линию, прошипела игуменья, обращаясь к Анне, безмолвно застывшей перед неожиданно вторгнувшейся в келью фурией, — неужели возжелала к братцу вернуться — из чистоты да в грязь зловонную, похоть антихристов ублажать, дьяволу служить?
Слова Глафира выбирала ядовитые, как укус змеи, и язвительные, чтоб унизить посильнее и обидеть побольнее. Она знала, что делала.
— Нет! Только не это, — взмолилась Анна, воздев руки, прося пощады. — Что вы хотите?
— Ты должна прекратить общение с сестрой Лидией. Я подозреваю, что именно ты навредила мне своим поганым языком, чтоб он отсох у тебя. Господе, Иисусе Христе, прости мою душу грешную....
Анна знала, что настоятельнице ничего не стоит и в самом деле вышвырнуть ее вон; ей никто не указ. Да и кому она, Анна, нужна?
— Я... не буду... больше. Пусть геенна огненная меня поглотит, — поклялась девушка страшной клятвой.
Опасаясь не переборщить с угрозой, — характерец у послушницы был непредсказуемый, чаще строптивый, нежели покладистый, мать Глафира заговорила елейным голосом, тихо, как бы сама с собой рассуждая.
— «Будильщика» хотела убрать из монастыря, чтоб не искушал девиц. Горбун горбуном, а все равно мужеского пола, хотя и непригоден для плотских утех, сам сказался импотентом и справку представил, когда сюда просился. Да думаю, ладно ли это, по-божески ли отринуть немощного? Пусть себе живет, коли блюдет себя в строгости и девстве. А?..
Игуменья сделала вид, что спохватилась: ах, я, оказывается, не одна в комнате. Анна и раньше не заблуждалась на счет настоятельницы, полагая, что Глафира все про всех знает, а теперь убедилась в этом окончательно. Ей ли тягаться с иезуиткой?
— Матушка, — девушка опустилась на колени, — простите рабу вашу...
— Бог простит. Все мы рабы божии...

Анна шла на богослужение и думала: «В самом деле, плохо ли я живу? И выпить всегда есть, и Квазимодка, — вспомнив горбуна, она усмехнулась мстительно: — Надул он тебя, Глашка, со справкой-то. Хи-хи! А может, она и это знает, но держит при себе, как козырь — до поры до времени? Или они в сговоре полюбовном?»— тут Анна почувствовала, что в дебри углубилась: как бы не заблудиться. Мысли переключились на Лидию: «Какое мне дело, собственно, до нее? Мне о себе заботиться надо, чтобы сохранить все, как есть. А я расчувствовалась, взялась просвещать эту чокнутую. А зачем, спрашивается? Только Глашку разозлила, у нее, видать, свои планы, свои виды».
Дошла очередь и до Антонины. Со страхом та переступила порог кабинета настоятельницы, не ожидая ничего для себя приятного от беседы. Разве еще наказание последует... Но услышала неожиданное.
— На днях профессор тебя осмотрит, я договорилась. Все проходит, дочь моя. Не всякие скорби угодны Господу нашему, Иисусу Христу. О душе грешной скорбеть надобно. А ты? Сыночек твой в чистоте и невинности, яко агнец божий, на небеса попал. Радостно его душе там, а ты слезами своими омрачаешь его радость ангельскую. Плоть свою беречь надо, ибо, и она от Бога, им дадена. А ты калечишь себя. Я распорядилась на кухне, чтобы тебе на завтрак масло выдавали, а на ночь — молоко горячее. Об остальном после поговорим. Что еще доктор скажет...
Антонина, зная, что игуменья добро даром не делает, терялась в догадках: что же понадобилось Глафире от нее.
— Благослови вас бог за доброту вашу, — женщина низко склонила голову.
— Ну, ступай с богом! — со всегдашней холодностью обронила игуменья. — Да... Запамятовала я совсем. Правила-то не нарушай, дочь моя. Зачем допускаешь сестру Лидиюв келью к себе? Зачем мысли ей поверяешь? Грех совершаешь, бога гневишь. Все чувства и мысли к нему обращай, он заступник наш единый и всемогущий... — ее голос снова растекался, как елей.
Тут Антонина уразумела, чего хочет Глафира: человеческих отношений между сестрами она не допустит. Скорее разгонит всех по домам. А кто ждет Антонину в миру?
Лидия ничего не понимала: от нее шарахались, как от чумной. Все те, с кем у нее наладились добрые отношения, с кем можно было поговорить, посоветоваться — Павлина, Анна, Антонина — будто в рот воды набрали. И заработали вдруг рьяно, и замолились истово. Как на стенку, повсюду натыкалась она. Только Софья усмехалась тихохонько бесовкой да глаз с Лидии не спускала.
Вошла как-то старшая сестра к Анне:
— Сестра...
Софья тут как тут: скок в дверь.
— Матушка запретила вольные разговоры вести.
Раньше она не осмеливалась старшей сестре указы давать. Ушла Лидия ни с чем опечаленная. Тягостно ей стало исполнять свои обязанности, тягостно и тошно. Недобрые чувства легче скрывать в себе, удерживать, чтоб не вырвались наружу. А вот что делать с добрыми? Как их удержать, когда они буквально распирают грудь: сочувствие, жалость, сопереживание? Вершить над ними насилие? Грех! Ибо заповедь гласит: «Люби ближнего как самого себя». А как любить через стенку? Может, Лидия ошиблась, может, ей показалось, что она нужна Анне, Антонине? Обходились же они без нее, когда старшей сестрой была Апраксия? А может, обе притворялись перед ней, разыграли несчастных, наврали с три короба, раскусив, что она такая жалостливая, а значит, будет делать им поблажки?

Лидия противилась этой мысли, но та, раз появившись, уже не исчезала. «Неужели я такая наивно-простодырая, что любой меня вокруг пальца обведет? Еще и хихикать про себя будет, глядя, как я распинаюсь ради него. Но если они притворялись, то должны были и дальше притворяться, пока я начальница над ними. Ведь я могу и жесткой быть, и жестокой», — и Лидия решилась на эксперимент, который помог бы опровергнуть или подтвердить неприятную, гнетущую мысль о притворстве сестер и о собственной наивной до глупости доверчивости.
— Сестра Анна, грядки копать, сестра Антонина, мусор вывозить, сестра Павлина, забор красить, сестра Софья, белье штопать... Лишь Софья глянула на нее удивленно и недоверчиво. Обычно старшая сестра посылала ее на самую грязную и тяжелую работу, а белье штопать — одно удовольствие. Остальные даже бровью не повели; разошлись молча — как истуканы. Выйдя из церкви последней, Лидия зажмурилась: весеннее солнце било прямо в глаза. Пахло влажной после дождя землей, пробивающейся к теплу и свету травой. Она всей грудью вдохнула чистый прохладный воздух, дрожь пробежала по телу, а щеки жаром обдало: весна!
Была в ее группе робкая и пугливая сестра Фаина — тронутая, когда-то мельком сказала о ней Анна. Лидия тоже решила, что девушка не в себе, застав ее за странным занятием: Фаина сидела на постели и с яростью рвала в мелкие клочки лист бумаги с карандашным рисунком.
— Зачем ты это делаешь? — спросила Лидия.
— Надо... — набычась, ответила Фаина.
Лидия тогда подумала, что, может, она рвет рисунок, который сама нарисовала. Рвет, посчитав неудачным.
Сестра Фаина тоже должна была штопать белье. Совершая обход работающих, — огород, двор, кухня, кельи — Лидия вошла к ней. Та стояла за высоким столиком. И, наклонившись, поднимала и опускала руку с зажатой в пальцах иглой. Она так углубилась в свое занятие, что Лидии удалось подойти почти вплотную и увидеть лист бумаги, лежащий на деревянной поверхности. Фаина тыкала иголкой в нарисованную на листе фигуру. «Что за садизм», — подумала Лидия и протянула руку, намереваясь взять бумагу и посмотреть, что на ней нарисовано или кто. Фаина громко ойкнула и, схватив лист, спрятала его за спину. Страх и злоба смешались в ее взгляде, устремленном на старшую сестру.
— Успокойся, сестра, — мягко и ласково заговорила Лидия. — Я не сделаю тебе ничего дурного...
— Ты донесешь матушке, она меня бить будет...
— Христом-богом клянусь, что никому не скажу. За что тебя матушка бьет? — Лидия ушам своим не поверила.
— Бесов изгоняет.
— Неужели сама матушка?
— Нет, не сама. Горбун проклятый плеткой стегает. Больно!..
«О, господи, неужели? Ведь она явно душевнобольная. Ее бить? Не бояться гнева божьего? Да что же это такое? Изверги!» — Лидия была потрясена.
— Покажи, дай мне листок, не бойся, они больше не будут бить тебя, я не позволю, — обратилась она к сестре Фаине.
— На! — девушка протянула ей скомканную бумагу.
Сестра Лидия аккуратно расправила ее на столике. Фигура, изображенная во весь рост, имела определенное сходство с мужчиной, а именно: с горбуном. На голом, покрытом густым волосом теле был четко обведен мужской половой признак, испещренный мелкими точечками — следы уколов иголки. На лице были выколоты глаза. Лидия поняла: «Это месть — за избиение. Бедная девочка, разве может она постоять за себя, разве справится с этим дьяволом?» Она с отвращением смотрела на гориллью фигуру горбуна.
— Возьми, — Лидия вернула листок Фаине.
Та с брезгливостью на лице поднесла бумагу к свече. Глядя, как чернела и корежилась она на огне, Фаина с мстительной радостью шептала:
— Вот тебе, вот тебе... сгоришь в адском пламени... сам дьявол тебя будет жечь раскаленными щипцами... проклятый... ненавижу...
Лидии сделалось страшно, и она поспешила вон. Вечером направилась к игуменье. Та встретила ее с неудовольствием.
— Что тебе? — вопрос прозвучал резко и грубо, как пощечина.
Лидию не остановил неласковый прием. Она была настроена воинственно.
— Я хотела поговорить с вами о сестре Фаине.
— Да-а-а? — в коротком слове: издевка.
— Кто дал вам право издеваться над душевнобольным человеком?
— Я не обязана перед тобой отчитываться. Но... чтобы у тебя не создалось неверного представления обо мне и моих методах воспитания послушания, я все же кое-что скажу. Во-первых, вы не человеки, а слуги божии, его рабы, твари бессловесные. Я назначена и освещена милостью божьей, дабы помогать вам в спасении души, а значит — в избавлении от искушений бесовских. Во-вторых, сестра Фаина бита за грех великий — за ненависть к ближнему, за порчу чужого имущества, за кражи. Бесов тешить и ублажать их непослушанием я никому не позволю. Ты пришла, искушаемая бесом мщения...
— Неправда! — воскликнула Лидия. — Жалость привела меня. Чувство, угодное богу...
— Ладно, речь не о тебе. Это я держу сумасшедшую в монастыре из жалости и сострадания. Я забрала ее из психбольницы, мать в ногах валялась, умоляла спасти единственную дочь. Все сбережения отдала в нашу кассу. Ты, может, думаешь, что там был рай небесный, а здесь ад кромешный?
— Я не знаю, — будто град на голову, сыпались слова Глафиры.
— То-то и оно, что не знаешь. А судить берешься, не боясь греха. Фаина мужчин ненавидит люто, а горбун для нее как олицетворение всего мужского рода. Она не только свои картинки рвет да иголкой тыкает, а потом сжигает, это еще безобидное занятие, я сама ей бумагу даю и чиню карандаши. Она на жизнь человека покушалась. Уж как Апраксия с Софьей следили за ней, а не уследили. Сумасшедшие — хитрейшие и коварные существа. Украла она нож на кухне, ночью в комнату «будильщика» заползла на четвереньках. Да бог его уберег, опрокинула она миску на полу, кошку он держал. От звона и вскочил он. Пришлось наказать ее со всей строгостью. Ее лечащий врач сказал мне, что только страх может пересилить навязчивую идею. Так и случилось. С тех пор она вроде и не замечает горбуна. Казнит его на картинках и этим довольствуется. Правда, изредка прокрадывается в его комнату, когда он забудет запереть дверь, и пакостит. Как-то подушку распорола, все пером усыпала. Тоже пришлось наказать, — мать Глафира рассказывала, сидя за столом в жестком кресле, а Лидия стояла перед ней, как провинившаяся школьница.
Куда и подевалась ее воинственность! Впору было не корить, а благодарить игуменью: за доброту и милосердие.
— А почему сестра Фаина мужчин ненавидит? Обидел ее кто?
— Ее — нет. С подругой несчастье случилось. Мать Фаины мне рассказала...

ИСТОРИЯ ФАИНЫ

Фаина родилась в небольшом городке под Ташкентом. В один день с ней родилась дочка и у соседей-узбеков. Их матери дружили и решили назвать дочек Фаина и Фируза: на одну букву. Те росли, как сестры, не разлучаясь, пока Фирузу замуж не выдали, едва той исполнилось семнадцать. Родители Фирузы жили по шариату: своду мусульманских бытовых правил. Жили они бедно, кроме Фирузы, было еще шестеро детей, мал-мала меньше, вот они и продали девочку за большой калым мужчине, который ей в отцы годился, дом его через улицу находился. Муж чудовищем оказался: издевался над ней, принуждал к разврату. Та только с Фаиной делилась своей бедой. А что подруга могла сделать? Фаина сама была робкая, боязливая — до тупости. Отец-алкоголик частенько гонял их с матерью на пару: то на чердак загонит, то в подвале запрет. Так в страхе и жила. Поревут подружки да разойдутся горе мыкать по своим домам.

Можно представить, какое счастье пришло к Фирузе, когда она родила дочку. Пылинки с нее сдувала. Три года было малышке, когда Фируза, вернувшись домой раньше, чем обещала, застала мужа в детской: он сидел на стуле со спущенными на пол брюками. Девочка, нагнувшись, стояла между его раздвинутых колен. Фируза увидела эту сцену в щель между двух тяжелых портьер, закрывающих дверной проем детской. Когда родилась дочь, муж для удобства разобрал стену в их спальне. Образовавшийся проход между двумя соседними комнатами женщина закрыла портьерами. Огромным усилием воли удалось Фирузе подавить в себе материнский инстинкт: броситься к ребенку, вырвать девочку из грязных лап развратника. Откуда что взялось в слабой, запуганной с детства за малейшее непослушание — «аллах разгневается!» — женщине. Ненависть захлестнула душу, но не затмила разум. На цыпочках отошла Фируза от детской, кинулась в сарай. Как охотник зверя, подстерегала она мужа: ждала удобного момента. И дождалась: он присел на корточки, растапливая летнюю железную печку во дворе, чтобы готовить плов. Тенью метнулась к нему Фируза и обрушила топор на склоненную голову.
Собрав детские вещи в небольшой узелок, она схватила в охапку дочку и бросилась к матери. Сказав той, что они с мужем рано утром поедут с виноградом на рынок в столицу, вернулась к себе. Написав обо всем, что случилось, она опустила письмо в почтовый ящик недалеко от дома. Письмо было адресовано Фаине. После этого заперлась в сарае, облила себя соляркой и чиркнула спичкой.

Фаина получила письмо в день похорон. Прочитала, и слабый ум не выдержал ужаса неровных строчек. Она спрятала в кармане большой кухонный нож и пошла на похороны. Два покойника, по обычаю завернутые в белую ткань, лежали рядом на ковре посередине комнаты. Останкам Фирузы служители мечети не без труда придали форму тела. Спеленутая кое-как мумия занимала немного места. Зато труп мужчины, искусно упакованный в смертное покрывало, смотрелся внушительно. Фаина долго стояла на коленях возле подруги, единственно близкого и любимого человека. Потом опустилась возле мужчины. Никто и ахнуть не успел, как она выхватила из кармана нож, размахнулась и всадила его туда, где сердце.
— Вот тебе!..
Лидия не замечала, что по лицу текут слезы. Очнулась, когда Глафира сказала:
— Утомила я тебя. Иди с Богом!
Старшая сестра пошла, еле передвигая ноги, будто пудовые вериги тянула за собой. Игуменья вызвала сестру Фаину. Та, запинаясь, переступила порог и замерла, не решаясь пройти вглубь комнаты.
— Подойди ближе, дочь моя,.. — настоятельница обошла стол и двинулась навстречу девушке, сделавшей несколько мелких, робких шажков.
— Таблетки у тебя еще есть? — ласково поинтересовалась Глафира.
Кроме психического расстройства, Фаина страдала мигренью.
— Есть, матушка, — прошелестело в ответ.
— Мне думается, что тебе лучше становится. Мать скоро приедет, пускай тебя домой забирает, — голос Глафиры стал наполняться жесткостью. — Непослушание выказываешь... за все добро, что я сделала для тебя.
— Матушка! — Фаина в ужасе отшатнулась.— Нет! Не губите...
Она упала на колени и, захлебываясь слезами, целовала руки игуменьи.
— Ну, будет, будет... — снисходительно роняла Глафира.
— Нет... нет... не хочу... я боюсь... — бормотала помешанная.
— Софья! — крикнула Глафира.
Та как из-под пола выскочила и вытянулась в струнку.
— Приведи ее в порядок.
Софья вмиг отцепила Фаину от рук игуменьи, поставила на ноги, прислонив к стенке: раз — по левой щеке, два — по правой...
— Порядок, — буркнула под нос и вышла.
Фаина, как сова, попавшая на свет, хлопала ресницами, явно не понимая, что произошло. Неровная краснота расползалась по лицу.
— Значит, домой не хочешь?
— Сжальтесь, матушка, — кроткий взгляд взывал к милосердию.
— Хорошо. Но при одном условии: кроме меня, ты не должна ни с кем говорить,— мать Глафира знала, что в моменты просветления сознания, а именно такой момент наступил после пощечин, Фаина намертво запоминала ее указы.
— Да я... — начала было девушка.
— А сестра Лидия?
— Бес попутал, матушка.
— Придется изгонять, — с угрозой прошипела настоятельница.
— Матушка, замолю грех, не поддамся боле, язык себе откушу...
— Ну, все, — одной истерики с игуменьи было достаточно.— Господи, помилуй грешную!
Она бегло перекрестила девушку и слегка подтолкнула ее к двери.
— Софья!

Сбежала Стефания. «Уговорил все-таки, — подумала Лидия. — Дай ей бог счастья». Она искренне порадовалась за красивую полячку. Ее будущее не выглядело безнадежным. Они оба: и девушка, и ее возлюбленный — прошли через испытание разлукой и не потеряли друг друга, сохранили чувства. А это совсем немало для того, чтобы жить и радоваться жизни.
Сестра Лидия мучилась бессонницей. С тех пор, как она ощутила невидимую преграду между собой и симпатичными ей женщинами и потеряла возможность общения с ними, она стала вести мысленные беседы с воображаемыми собеседницами. Это было нетрудно, так как за короткий срок живого общения с Павлиной, Антониной и чаще всего — с Анной, она хорошо запомнила характерные особенности их речи и с точностью воспроизводила их в уме.
— Ты че смурная? — спрашивала Анна.
— Что с тобой, милочка? — вторила ей Павлина.
Антонина сочувственно заглядывала в глаза. Она одна знала, что значит потерять общение, особенно с человеком, понимающим тебя с полуслова; что значит держать взаперти добрые чувства, не имея возможности излить их нуждающемуся в сострадании. Лидия все чаще думала, что окажись она на месте Глафиры, все было бы по-другому. Уж она бы не терроризировала женщин и без того несчастных. Она бы наоборот создала им лучшие условия по сравнению с их прежней жизнью. Не разобщенность, а общность, не замкнутость, а соединенность, не усугубление одиночества, а избавление от него. Разве главное в человеческой жизни: ублажение плоти, чревоугодие и удовлетворение похоти? Это животное начало, удел нищих духом. Делиться с ближними добрыми чувствами и глубокими мыслями, успокоить мятущегося и расшевелить равнодушного, протянуть руку слабому и встать — плечо к плечу — рядом с сильным в борьбе со Злом — это ли не долг и святая обязанность духовного пастыря? Лидия забывала о том, что служение Богу требует полного отречения от самого себя, отрешения от мира, чему и способствует монастырский распорядок дня, уклад жизни послушниц и монахинь. Ее благие намерения не могли осуществиться в этих каменных стенах, за высокой оградой. Они были вредны и крамольны. Анна ей так и заявила.

После многонедельного молчания, когда Анна, соблюдая запрет Глафиры, вынужденно игнорировала старшую сестру, она, наконец, не выдержала — жалость источила душу — и ночью пробралась к Лидии в келыо, предварительно усыпив «крыску» снотворным. Для этого ей пришлось слегка поворошить сундучок Апраксии. Та изредка баловалась наркотическими средствами. Заглотит две-три таблетки с тормозящим действием и тащится, как таракан от хлорофоса. Анне таблетки без надобности, у нее другой кайф, а вот для нужного дела пригодились.
Лидия на радостях, что Анна разомкнула-таки свои сахарные уста (самогонку-то из сахара да дрожжей гнал народ-умелец), все свои ночные беседы с призраками и выложила, в том числе и о благих своих намерениях.
— У тебя че, крыша потекла, да? — Анна постукала себя указательным пальцем по голове. — Ну, даешь, мать... Крамола из тебя поперла, как вошь на гребешок. Здесь тебе не воля в миру, здесь добровольное заточение. «Спасение души» — это лозунг, подобный десяткам других в той жизни. А на деле не о душе мы заботимся, а каждый от своих страхов спасение ищет. Файка мужиков и дурдома боится, Антонина— воспоминаний, Павлина — людей, а я ЛТП пуще смерти боюсь. А послабления, как у тебя с нами затеялось, страхи вернули. Мы народ слабый, нам нужна жесткая рука и железная дисциплина, чтобы меньше думать, тем паче — вспоминать, а шибче работать да торговать бойчее — Глашкин кошель потуже набивать. Только вякни супротив властительницы-благодетельницы нашей, вмиг тебя анафеме предаст и вышвырнет вон. «Дьявол, — прошипит, — в нее вселился». Хорошо, если горбун на твоей спине да заднице «калинку-малинку» до того палками не отстучит. Это у него хобби такое садистское. Душа поет и мужские причиндалы в экстазе. Берегись, мать, с такими думками здесь опасно. И менты не спасут. Не вздумай на исповеди расколоться. Ты еще с колен не поднимешься, а поп уже Глашке магнитофончик крутит — с твоей дуростью. Пока Анна учила уму-разуму «симпатяшку» Лидию, как она теперь ее про себя называла, та сидела на постели, будто гвоздями приколоченная, и звон в голове плыл, и резь глаза из орбит выворачивала, и боль в кистях опущенных вдоль тела рук и в ступнях затекших ног — в беспамятство уносили. «Ну, прямо, Христос... — усмехнулась Лидия на свою реакцию. — Больно чувствительная...»
Она поняла, почему побег Стефании не вызвал в монастыре ни слухов, ни толков. Глафира не унизилась до базарной бабы, посылающей проклятья вору, которого уже и след простыл. Она предпочла не поднимать шума, сделав вид, что ЧП не было. И поступила мудро, своим умолчанием заткнув рты всем остальным. Где уж сестре Лидии тягаться с матерью Глафирой!
— Спасибо за совет, Аня. Ты мне на многое глаза открыла: «имеющий уши да услышит». Жаль, что мы так долго не говорили. И ты, и остальные будто обет молчания дали...
— Не обижайся, мать. И ты бы дала, коли Глашка тебе по больному месту ежовой рукавицей прошлась бы. Учти, это наш последний разговор, я — пас. Уж прости, но жертвовать своими крохотными благами ради того, что тебе потрепаться не с кем, я не рискну. Предпочитаю иметь темное прошлое здесь, нежели приобрести «светлое» будущее — там, на больничной койке ЛТП или психушки. Остальные — тоже. Уж поверь. Мы все черненькие, необразованные, вершков понахватались, а до корешков не добрались. Да нам оно и ни к чему, образование-то. У нас мать-игуменья образованная, пускай она за нас думает, ей и по должности положено. А ты Лидия, не нам чета, я сразу раскумекала, как с тобой первый раз пообщалась. Ты — цветок белый, и душа у тебя светлая, чистая. А то, что ты телом торговала, не твоя вина. Весь мир — бардак, все люди— простигосподи. Это не я придумала. Только многие не страдают от этого, привыкли жить в грязи и пошлости и другого не желают, а ты, по всему видно, сильно мучилась. Иначе не попала бы сюда, не похоронила бы молодость преждевременно. Я верю, что душа твоя успокоилась, голова просветлела. Вон что ты задумала! Мне ведь, если по совести, понравилось, что ты нафантазировала. Я хоть и неученая, но про коммуны слыхала краем уха. Славно, когда люди в согласии живут. И «миротворица» на этом помешалась. Странные вы люди, нет, чтоб о себе думать, о своей шкуре заботиться, вы о других печетесь. Блаженные, что ли? Уходить тебе надо отсюда, ты еще успеешь много добра людям сделать, задумки у тебя хорошие. Павлину бы вызволила отсюда, у нее ведь сестра с внучкой в твоем городе живет. Родители девочки на машине разбились. Тяжко нам без вас обоих будет. Но Антонина все равно не жилец на этом свете, а я, авось, не пропаду, пока Квазимодка здесь. Уходи, а? Христа ради...
— Не знаю, Анна, подумаю. Может, ты и права. Может, я и обрету утраченный смысл? Еще не поздно. Ну, прощай — на всякий случай, — Лидия трижды расцеловала Анну.

Мать Глафира засобиралась по делам в Н., приказав и Лидии узелок приготовить. Монастырь оставляла на Апраксию. Пусть-ка приведет в порядок распустившуюся группу сестры Лидии. А она, Глафира, тем временем приведет в чувство саму старшую сестру. Задумала она инсценировку со знакомым милиционером, для того и направлялась в Н. Все было обговорено в письмах, вплоть до даты приезда.. Она знала, чем напугать Лидию, а страх любого может в бараний рог скрутить. Конечно, не сам по себе, а как средство в арсенале дальновидного политика, использующего это орудие — страх, в определенных дозах в совокупности с другими средствами. А их, таких, чтобы держать человека в покорности и повиновении, сколько угодно. Иуда, к примеру, не из страха предавал Иисуса, а за тридцать сребренников. В деликатных вопросах — донос, клевета, предательство — нужно непременно учитывать психологию людей, особенности их характера. Узнав их слабости, успевай только за нужные веревочки дергать, и они, как марионетки, к твоим ногам склонятся — кто за страх, кто за награду. Если она прикажет, горло перегрызут друг другу. Эту философию Глафира собственным многолетним опытом выстрадала и следовала ей неукоснительно.
Лидия, улучив момент, переговорила с Павлиной. Вернее, она говорила, а та молча слушала.
— Я знаю, что игуменья запретила говорить со мной. Но вы, если согласны, кивните головой. А дальше — моя забота.
Сестра Павлина дважды кивнула головой, взглядом призывая Лидию обернуться. Та обернулась: за ее спиной стояла злорадно ухмылявшаяся Софья. «Слышала или нет?» — вопросительно посмотрела Лидия на Павлину. «Миротворица» поняла ее тревогу и отрицательно покачала головой.

Остановились они у того же священника. Он сильно сдал: поседел, согнулся. Попадья тоже притихла. Видно, давнишняя беда так сильно придавила их, что они так и не оправились от нее. Их вне брака забеременевшая дочка, признавшись в грехе отцу, была отправлена — от позора — к дальним родственникам в деревню, где и разродилась благополучно. Оставив младенца, мальчика, на попечении родни, она скрылась в одном из монастырей в лесной глуши, где, как дочь священника, приняла ранний постриг. А отец с матерью ежемесячно посылали деньги на внука. Тот рос, не зная ни матери с отцом, ни деда с бабкой.
Лидию поселили в той же келье-кладовке. Мать Глафира сама завела ее туда и, удаляясь, сказала:
— Двое суток пробудешь взаперти. Еду сама буду приносить. Я не могу подрывать твой авторитет в монастыре бесконечными наказаниями. Поэтому отбудешь здесь.
— Но за что, мать игуменья? — растерянно спросила Лидия.
Это было неожиданно и подозрительно. «Неужели она все знает? Но — кто?» — мелькнула мысль.
— За тобой должок. Если бы ты в свое время сообщила о делах Стефании, будь уверена, она бы так легко не отделалась. А уж о побеге и говорить нечего. Посиди, помолись и подумай, стоит ли супротивничать, нарушая наши правила: «Обличи грехи сестры твоей». Ты хотела выглядеть доброй и честной, а сама грех совершала и грехам других потворствовала, значит, вдвойне грешна.
У Лидии — гора с плеч. Никто не выдал, не предал.
— Как прикажете, матушка,— пряча довольную улыбку, она низко склонила голову: с подчеркнутой покорностью, мол, «повинную голову меч не сечет».
Мать Глафира вышла слегка озадаченная: «Чего она испугалась? А, может, поняла уже, что затеяла бесполезное — по недомыслию? Ну, поглядим».

А Лидия погрузилась в воспоминания. Такая возможность случалась впервые. Короткий, как молния, миг их с Филиппом любви, а будто целый кусок жизни оторван со смертью любимого. За двое суток с редкими перерывами на еду она восстановила в памяти все, до мельчайшей частички этого куска: каждый взгляд, слово, сказанное Филиппом — все ожило перед ее мысленным взором. Печаль пронизывала все ее существо. Печаль — светлая, как облачко на ясном небе; легкая, как прикосновение травинок к босым ступням; тихая, как ночь в лесу, и сладостная, как поцелуй ребенка. Страсть не будоражила плоть, и все чувства, окутанные печалью, в том числе и чувство утраты, струясь, плыли неведомо куда и уплывали, отделяясь от тела: не душа ли устремлялась к Богу?
Лидия впадала в краткое забытье. За часы, проведенные в неволе, Лидия окончательно укрепилась в своем решении. Ее внутренняя собранность и сосредоточенность проявлялись и внешне: она смотрела прямо перед собой, но, казалось, не видела ничего и никого; губы слегка шевелились — но не в молитве. «Я должна осуществить свое предназначение. Не иначе Всевышний определил мой путь»,— шептала Лидия.

Она осталась одна в церкви после вечерней службы. Стояла в святая святых — в алтаре, где женщинам быть строжайше запрещено, невидимая за иконостасом. Здесь уборку делали после заутрени. Лидия не боялась, что ее кто-нибудь услышит. Она давно ждала этого часа: остаться наедине с Богом. Именно здесь, в этой церкви, на нее впервые снизошла его благодать, его милость к падшей. Как круто тогда переменилась ее жизнь! Ее добровольный уход в монастырь не был ошибкой. Она никогда не пожалела бы о годах, проведенных там, потому что душа ее и ум созрели для подвига — во имя любви к ближним. Для этой цели она готовилась совершить еще одну, не менее крутую перемену.
— Господи, как на духу, говорю с тобой, ничего не утаю. Нет смысла в грехе, но и в святости не обрела я его. Многие находят, особенно женщины, оправдание своего существования в любви, в семье, в детях. Может, и я нашла бы в любви, если бы я верила в ее вечность: она коротка, как праздник. Я любила себя и возненавидела, я любила двоих мужчин. Одного — возненавидела, другого... От любви к нему лишь печаль осталась. Я пожалела сестер в монастыре, я хотела облегчить их жизнь, хотя бы утешением и сочувствием. Не с жалости ли начинается любовь к ближнему? Мой душевный порыв оказался не нужен, даже вреден. За каменными стенами один утешитель: это ты, милосердный! Я не смею и помыслить о соперничестве с тобой. Я выбрала другой путь, я стану Матерью для тех, кто будет нуждаться в сострадании и милосердии. Я ухожу из монастыря, но не от тебя, Господи. Благослови меня, рабу твою грешную! Дай знак, что ты не лишишь меня своей милости и впредь.
По ее лицу текли обильные слезы. Трещали свечи, в их теплом желтоватом свете лик Христа казался живым, человеческим лицом с ласковым взором глубоких сумеречных глаз. Чувства Лидии были напряжены до предела. Ей почудилось, что Христос слегка наклонил голову, как бы одобряя ее решение.
— Слава богу! — вырвалось радостно из груди. Легкой тенью она скользнула во двор. Несколько лет назад, когда, углубившись в дальний угол сада, она читала записку от Филиппа, то заметила там небольшой лаз через церковный забор. Им она и воспользовалась.

05

Top Mail.ru