Арт Small Bay

06

Монахиня
Светлана Ермолаева

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МАТЬ ЛИЛИЯ

Александра Степановна была уже на ногах, когда ранним утром раздался робкий звонок в дверь.
— Кто? — спросила она с безотчетной тревогой в голосе.
— Мама... — раздалось из-за двери. — Это я...
Путаясь в связке ключей вдруг непослушными пальцами, женщина отперла дверь и непонимающе уставилась на молодую незнакомку в черном, с глухим воротом платье и низко надвинутом на лоб головном уборе, наподобие колпака. «Может, я ослышалась?» — подумала Александра Степановна. На площадке было темновато, и лицо пришедшей находилось в тени. Вот она шагнула на свет, сняла колпак...
— Лилечка! — ахнула мать.
— Я вернулась. Не прогонишь? — печально улыбнулась Лилия: мало ли что, за столько-то лет...
— Ты что, дочка? — мать уже обняла ее, ощупала плечи, погладила, как маленькую, по голове, коснулась щек — не призрак ли? — Живая... А мы уж с отцом и не чаяли увидеть тебя. Радость-то какая... Отец, отец, иди скорей сюда! Лилечка вернулась.
Лилия во все глаза глядела на мать, не узнавая в суетливой, поседевшей и похудевшей женщине когда-то медлительную, неприступно-равнодушную учительницу литературы и русского языка. Перемена была разительной не только внешне. Мать показалась Лилии более человечной. Она не ожидала такого радушного приема и слегка побаивалась возвращаться в отчий дом.
— Дочка, родная... — отец с жаром расцеловал ее в обе щеки, прижал к груди. — Я сейчас...
Швыркнув носом, он скрылся в ванной. Отец почти не изменился, разве брюшко отрастил. Во время завтрака родители, перебивая друг друга, то расспрашивали Лилию, то рассказывали о себе. Мать ушла из школы и работала библиотекарем в читальном зале центральной городской библиотеки. Отец трудился в свое удовольствие в кооперативе «Здоровье», где сам разработал комплекс физических упражнений для людей пожилого возраста. Одним словом, оба были бы вполне довольны жизнью, если бы...
— Нам так не хватало тебя, Лилечка… — Евгений Иванович хотел сказать это с грустью, но от радостной приподнятости встречи с дочерью фраза получилась с ласковой укоризной.
Когда они уходили на работу, отец долго топтался на пороге, будто боясь покинуть дочь: а вдруг она исчезнет? Лилия, наблюдая eго маневры, разгадала, о чем он думает.
— Не бойся, отец, я вернулась насовсем.

Наконец и он ушел. Блудная дочь осталась одна в опустевшей и притихшей квартире. Прошлась по ней, по-новому видя знакомые с детства предметы обстановки, разные мелочи, необходимые в быту. В ее комнате все осталось нетронутым с того дня, как она покинула дом, думая, что навсегда. Лилия откинула покрывало: от чистого постельного белья пахло хвоей. Мать всегда прокладывала стопку простыней, наволочек и полотенец хвойными таблетками. Лилия вздохнула: сколько слез она выплакала в подушку!
«А мы, оказывается, бедняки, — сделала она вывод после осмотра квартиры. — Не удивительно, что меня потянуло когда-то к деньгам. А ведь не задумывалась, что мы хуже живем, чем некоторые. Не обращала внимания, что все у нас старое, давно вышедшее из моды, не желала лучшего... А все же потянуло». Ее тогдашнее желание независимости, ради чего, собственно, она и копила деньги, показалось теперь наивным и глупым. Разве не для себя только живут независимые люди? Ведь делать добро ближним: тяжкая доля, тяжелая ноша, требующая самоотречения и самопожертвования. Нужно ли это независимым, культивирующим свою независимость? С эгоистичной боязнью поступиться своим принципом ненасилия над личностью? А разве творить добро с радостью в душе — насилие? Нет. Скорее — усилие, совершаемое из потребности облегчить чьи-то страдания, высушить чьи-то слезы, утешить чью-то боль. А для этого нужно быть не материально обеспеченным, а духовно богатым. Интересно, есть ли в наше время миссионеры? Или существуют лишь общества с благотворительными целями? Меценаты, помогающие бедным, но талантливым людям? Но все это — там, на Западе. А в нашей стране? Где «человек человеку — друг, товарищ, брат»? Лилия не знала.

Размышляя, она перебирала книги, в одной из них она оставляла сберкнижку на предъявителя. На всякий случай... Тогда она думала о родителях. Теперь деньги понадобились самой. Вот и сберкнижка со срочным вкладом. Лилия равнодушно смотрела на проставленную одной строчкой сумму. Правда, колыхнулось в душе удовлетворение, что есть, слава богу, с чего начать.
Пока Лилия собирала документы, подав заявление об утере паспорта, он остался у Глафиры, она присматривала подходящее помещение для будущего «женского сотоварищества». Многие государственные заведения общепита вылетели в трубу, перейдя на «соки-воды» вместо спиртных напитков. Народ не ринулся толпой, как планировалось кем-то наверху, утолять жажду безалкогольными напитками с весьма ограниченным выбором и сомнительным качеством, как, впрочем, и все в государстве с «самым лучшим в мире строем». И государство вынужденно стало сдавать помещения в аренду частным лицам и кооперативам. Получив паспорт, Лилия и арендовала одно из таких помещений на тихой, уютной улочке недалеко от центра. Наняла ремонтную бригаду, которая быстро и добросовестно сделала небольшой ремонт внутри помещения.
Художник-оформитель занимался интерьером, Лилия, будущая хозяйка кафе «Радуга» дала объявление в рекламу о наборе обслуживающего персонала — девушек и женщин до сорока лет. Ежедневно с утра до вечера она сидела в небольшом, уже полностью отделанном кабинете, и принимала желающих работать в «Радуге». Их было немало. С каждой представительницей прекрасного пола Лилия подолгу беседовала наедине, растолковывая свой замысел.
— Мне хочется, чтобы кафе стало для всех нас вторым домом, где мы будем не только работать, но и отдыхать. Я выделила отдельную комнату, где можно почитать газеты, журналы, поговорить. Одним словом, мне хочется, чтобы наш маленький коллектив стал сотовариществом дружных, приятных друг другу людей. Прибыль от торговли, кроме государственного налога, будем делить сообща.
Не всем приходился по душе замысел хозяйки «Радуги». Но и ей, неудовлетворенной расспросами, частенько приходилось отказывать очередной претендентке. В течение месяца она набрала штат работников. Не забыла она и о Павлине из монастыря. Как они договорились, она написала ей «до востребования», где та изредка получала письма от сестры. В один из дней Павлина переступила порог кабинета. Лилия, хотя и ждала ее, от неожиданности руками всплеснула.
— Господи, кого я вижу! Павушка, милая...
Они обнялись, как родные, всплакнули. Лилия усадила «миротворицу» в обитое кожей мягкое кресло, сама села напротив.
— Как я рада, сестра. Ой, мы же не в монастыре! — Лилия рассмеялась. — Вы меня еще матушкой назовите. Я хозяйка все-таки, начальница...
Она от души веселилась, иронизируя над собой. Павлина тоже улыбалась, глядя на бывшую монахиню: жизнь била из нее ключом.
— А что? Мать Лилия — звучит! Коли не сбежала бы от Глафиры, точно стала бы игуменьей. Она тебя прочила в заместительницы, все говорили. Апраксия за то ополчилась на нее. Ох, и отчаянная ты! Я бы ни в жизнь не отважилась.
— А как же после меня отважилась? — Лилия лукаво и радостно смотрела на Павлину.
— Поверила я тебе. У тебя характер есть. Поняла я, что, коли задумала ты доброе дело, то исполнишь. Вот и приехала к тебе, матушка, — поддержала она Лилину шутку. — А уж сестра-то моя рада-радешенька, трудной ей одной. Племяшке моей семнадцать стукнуло, школу окончила, работу ищет сейчас.
— А у меня для нее место найдется. Пусть при вас будет, за ней сейчас глаз да глаз нужен — возраст такой, — Лилия вспомнила себя, школьницу, и примолкла, пригорюнилась. Но заметив, как встревожилась сразу Павлина, тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и бодрым тоном продолжила: —Техничкой возьмем племяшку вашу.
— Светланка ее зовут. Хорошая девочка, но бедовая! Присмотр ей в самый раз будет.
— Значит, решено. Что там у вас-то?
— В монастыре? Антонина опять застудилась, совсем плоха, на ладан дышит. Аньке, чертовке, только ничего не делается, попивает себе тихонько да Соньке козни строит. Как-то пластырь той на рот, чуть не от уха до уха, приклеила и нацарапала на нем «молчи-молчи», когда Софья спала. Хулиганка, упаси бог! А Глафира отсюда вернулась злющая, как бешеная собака, кидалась на всех. Она ведь тебя напугать хотела, со здешним милиционером сговорилась, якобы розыск на тебя был — какого-то клиента ты обворовала. Анька мне рассказала, она письмо у нее выкрала. А не получилось. Его самого, знакомца ее, за какие-то делишки за решетку упекли.

Лилия слушала, поражаясь: до чего коварны бывают люди. Ну, что она плохого Глафире сделала? Неужели вина ее в том, что она не проявила жестокости к сестрам, не наказывала их?
Павлина будто подслушала ее мысли.
— А знаешь, за что она на тебя взъелась? Сестры все к тебе душой потянулись, к твоему теплу да ласке, а ей прекословить стали. Власть-то ее и пошатнулась. А власть для нее дороже всего на свете. Она и Богу-то служить пошла: из властолюбия да из ненависти к Советам. Отца у нее расстреляли, в холуях у фашистов был. А дед ее по материнской линии при царе каким-то чином был в полицейских. Такая вот у нее родословная поганая. А твою силу почувствовала, вот и задумала тебя испугать и к рукам прибрать. А ты все планы ее сорвала своим побегом. Ну, да что теперь говорить! Слава богу, что избавились от нее, вырвались из неволи, — Павлина перекрестилась.
— Вы правы, Павлина. Нам о другом надо думать, — и Лилия, легко поднявшись из кресла, стала ходить по кабинету и делиться с бухгалтером своими планами.
Дома у Лилии тишь да гладь да божья благодать. Мать с отцом все нарадоваться не могли, что дочь вернулась — повзрослевшая, поумневшая. Отношения в семье установились дружелюбные, на равных,
— Ма, а ты почему из школы ушла? Устала? — как-то спросила Лилия.
— Ну, что ты! Рано мне еще об усталости думать. Понимаешь, я, оказывается, не любила детей. Они были мне неинтересны, даже безразличны. Я не стремилась их понять. Многому в институте учили, а вот о самом главном забыли: об ответственности за каждого человека в отдельности. Класс для меня был безликим коллективом, который должен думать одинаково. А ведь эта ужасная ошибка. Вместо умных, инициативных людей нами, учителями, воспитывались бессловесные, равнодушные роботы. Я не одна была такая педагогиня, — с горечью усмехнулась Александра Степановна. — Человек, привыкший, что за него думают другие, страшный человек. Именно такие чаще других творят зло, исполняя чью-то недобрую волю.
— Ты сильно изменилась, ма.
— Все мы изменились. Прошло какое-то время после твоего ухода, и я стала думать, почему ты это сделала. Поняла, что виновата перед тобой. Ощущение вины — прекрасное чувство, очень человеческое. Ты была предоставлена самой себе, будто ни матери, ни отца у тебя не было. Жили, как чужие люди под одной крышей, каждый сам по себе. Вот и случилась беда. Я многое поняла, Лилечка... — у матери заблестели глаза.
— Ну, будет, мама. Теперь все хорошо. Нет добра без худа, — Лилия, как маленькую, погладила мать по голове. Ей казалось, что она старше и мудрее.

Наступил день открытия кафе. Молоденькие официантки быстро и радушно, будто гостей в собственном доме, обслуживали первых посетителей. Те, не торопясь уходить, с любопытством оглядывали уютный зальчик. Из динамиков лилась музыка: мелодичные звуки рояля ласкали слух, настраивали душу на лирический лад. Улыбчивость девушек вызывала ответные улыбки. Расплачиваясь, посетители благодарили их и за обслуживание, и за приятно проведенное время. Многие, уходя, прощались: «До завтра».
Сдвинув столики, обедали все вместе. Ощущение праздничности не проходило. Девушки галдели, как школьницы на переменке: делились впечатлениями, подшучивали друг над другом. За неделю хлопот перед открытием кафе они успели перезнакомиться. Их возраст — от восемнадцати до двадцати лет — способствовал сближению. «Моя затея, кажется, неплохо удалась», — радовалась Лилия. Она сидела во главе импровизированного длинного стола и с доброй улыбкой глядела на щебечущих официанток. Женщины постарше — Павлина-бухгалтер, Капитолина-повар и Галина Михайловна, зав. производством — образовали свой кружок. Они беседовали более степенно, все-таки возраст. Должность для общения не имела значения. Равенство должно было стать стержнем взаимоотношений в коллективе.
После обеда дружно убрали со стола. Кто-то сел подсчитывать выручку, две девушки отправились подышать свежим воздухом в скверик через дорогу, остальные занялись кто чем. В комнате отдыха на двух журнальных столиках лежали свежие газеты, несколько журналов. Лилия договорилась в соседнем киоске «Союзпечати», что будет постоянно покупать несколько журналов, поступающих в розницу, пока с января не станет получать их по подписке на домашний адрес. Была здесь и аптечка в подвесном шкафчике, иголки с нитками в шкатулке, письменные принадлежности. Хозяйка позаботилась о многих бытовых мелочах.

Прошел месяц, и у официанток появились постоянные клиенты. У Симочки, добродушной, улыбчивой толстушки, даже появился кавалер. Приходил к концу дня и посиживал со стаканом сока за ее столиком, поджидая окончания работы. Лилия как-то случайно поймала его взгляд и невольно поежилась, так цепко он глядел на нее. «И что Серафима в нем нашла? — подумалось ей. — Неприятный тип». Со временем впечатление забылось, тем более, что Серафима была в восторге от жениха, которого звали Муса, они собирались расписаться.
— Ой, мамочки! Мусик такой щедрый. Каждый день мне цветы дарит самые дорогие. У меня уже вся комната, как оранжерея, стала. А вчера брошку подарил. Вот! — и Симочка ткнула пальцем в изящную вещицу, приколотую к газовому шарфику.
— Покажи! — попросил кто-то из девушек.
Брошь пошла по рукам, послышались восторженные возгласы. Лилия с удивлением разглядывала ювелирное изделие. Она немного разбиралась в драгоценностях и поняла, что вещь старинная и очень дорогая.
— Мусик сказал, что в наследство от мамы досталась. А ей — от своей мамы. Мама просила, чтобы он только невесте подарил. Вот он... — Симочка смущенно замолчала.
— Благослови тебя Господи, девочка! — сердечно сказала Лилия, радуясь за Серафиму, как за родную.
Свадьбу решили устроить в кафе. Лилия предполагала выделить определенную сумму на угощение, которую Серафима постепенно смогла бы вернуть в рассрочку: небольшими частями. У хозяйки кафе уже появилась возможность истратить энную сумму без ущерба для дела. Кафе работало без выходных. Официантки трудились посменно, меняясь через неделю. Повариха с помощницей отдыхали по договоренности между собой. Павлина, Галина Михайловна и сама Лилия выбрали удобные для каждой дни отдыха. Выручку Павлина сдавала раз в неделю в ближайший Сбербанк. Ее обязательно сопровождал кто-нибудь из официанток.

В тот злосчастный день Павлину сопровождала Симочка. Не прошло и получаса, как девушка вбежала в кабинет хозяйки — зареванная и сильно испуганная.
— Павлина пропала, — прошептала она.
— Как пропала? Когда? — Лилия вскочила из-за стола, кинулась к девушке: та тряслась, как в ознобе. — Успокойся, сядь, расскажи все по порядку.
Лилия начала волноваться, предчувствуя недоброе. Налила в стакан воды, подала девушке, выпила сама.
— Ну?
— Мы шли вдоль забора. Ну, вы знаете, там стройка. А сегодня что-то тихо, никого нет. Я немножко с Мусой задержалась...
— Откуда он взялся?
— Не знаю, я не спросила. Он меня окликнул, и я остановилась. А Павлина Николаевна махнула рукой, сказала: «Догонишь» — и пошла вперед. Мы немножко постояли, и я побежала следом. Прибежала в банк, а ее там нет. Говорят, не была. Я туда-сюда, ее нет. Думаю, может, она сюда вернулась, забыла что-нибудь. А ее, оказывается, и здесь нет. Что делать? Как сквозь землю провалилась.
— Погоди, Сима, тут что-то не то, — Лилия на секунду задумалась. — Пожалуй, надо в милицию звонить. Я займусь, а ты иди пока работай.
И Лилия набрала 02.
Павлину нашли на стройке без сознания. Денег при ней не было. Не было и перстня с рубином, и сережек. Преступник или преступники, предварительно ударив ее по голове, затащили на стройку через пролом в заборе. Ограбив, спрятали тело за кучей мусора. «Скорая» отвезла женщину в больницу.
В кабинете у Лилии сотрудник уголовного розыска расспрашивал единственного свидетеля. Симочка плакала не переставая.
— Вы последняя видели потерпевшую?
— Да, — сквозь слезы отвечала девушка.
— Гражданка, успокойтесь и расскажите все по порядку.
Записав рассказ Серафимы, он спросил:
— Кто стоял спиной к уходившей женщине?
— Я.
— Значит, ваш знакомый мог ее видеть. Нападение произошло во время вашего разговора.
— Но там деревья высокие, можно не разглядеть.
— Сколько минут вы беседовали?
— Минут десять. Может, пятнадцать... Я не знаю. Мне показалось, что недолго.
— Для совершения данного преступления вполне достаточно. О встрече вы договорились заранее, или она была случайной?
— Да.
— Что «да»? Выражайтесь яснее.
— Встреча была случайной. А какое это имеет значение?
— Все имеет значение, гражданка. Вы не заметили в поведении вашего приятеля что-нибудь странное?
— Н-е-ет... Кажется, нет.
— Нет или кажется?
— Ну, может... Я не знаю, мне показалось, что... Когда он
меня остановил, я все порывалась бежать, неудобно было перед Павлиной Николаевной, а он меня удерживал. Потом сам заторопился, даже два раза сказал: «Иди, иди». Я и побежала.
— Т-а-ак. Ну что ж, поговорим с вашим приятелем. Его имя, фамилия, адрес.
— Джавахов Муса. Адреса я не знаю...
Тут в разговор вмешалась Лилия:
— Не знаешь адреса? И замуж за него собираешься?
— Он сказал, что в общежитии живет, что не хочет меня туда водить, что, мол, будут на тебя мужики пялиться, а я не стерплю. Он такой ревнивый, жутко!
— Так, возникают трудности со вторым свидетелем, — сотрудник задумался.
— Он же сюда придет вечером! — вдруг обрадовано воскликнула Симочка. — Она не хотела, чтобы ее жениха вызывали в милицию. — Он же не причем совсем!
— В какое время?
— К восьми, к закрытию.
Муса не появился ни в тот вечер, ни в последующие. Адреса, возможно, «мифического», как предположил сотрудник, расследующий дело о нападении и ограблении, общежития Серафима не знала. Милиция занялась его розыском по своим каналам. Через несколько дней Серафиму вызвали повесткой в милицию. Она вернулась оттуда и сразу прошла к Лилии:
— Что случилось? — испуганно спросила та: на девушке лица не было.
— Мама Лиля, — так девушки иногда называли Лилию.—Убейте меня. Я жить не хочу... это я... это из-за меня...
Лилия накапала в стакан валерьянки, плеснула воды, заставила Серафиму выпить, усадила ее в кресло.
— Погоди. Приди в себя, девочка моя. Успеешь рассказать...

От ласкового тона девушка расслабилась, откинув голову на спинку кресла, прикрыла глаза и, казалось, задремала. Лилия сидела в кресле напротив и с жалостью глядела на неподвижную Симочку. Зазвонил телефон. Девушка, вздрогнув, открыла глаза. Звонки прекратились. Лилия не сняла трубку, и Серафима бесцветным голосом начала рассказ.
— Это Джавахов все организовал. Признался он в ограблении. А я ему, оказывается, идею подала. Он так следователю и сказал. Я ведь, дурочка, обо всем ему рассказывала, еще хвасталась, что выручка большая, что получаем хорошо. Они с приятелем вдвоем и сделали это. И брошка краденая, тоже женщину ограбили. Они два года грабежами занимались, несколько преступлений совершили. Их давно разыскивали: по заявлениям пострадавших, — Серафима как читала по писаному. — И брошка в розыске числилась, и другие вещи. Следователь, как увидел ее, сразу попросил снять и с описанием сравнил. Точь-в-точь совпало. Я ведь вначале его показания прочитала, а потом нас свели. Я как сумасшедшая сделалась, убила бы его, меня еле оттащили, так я вцепилась. Он после этого «сукой продажной» меня обозвал и сказал, что я знала и про брошку, и про то, что они сделать собирались с нашей бухгалтершей. Я сознание потеряла. Очнулась, когда на меня следователь водой побрызгал. Но они мне поверили, а не ему. Он уже сидел за кражу. И фамилия у него не настоящая, он жил с фальшивым паспортом, снимал комнату. Хозяйка в милицию заявила, что подозрительный квартирант, когда случайно кольца золотые у него увидела. Его и взяли. Вот... Отпустили меня... Что же теперь будет со мной?
— Ты не виновата. Любая могла оказаться на твоем месте. Вы, молодые, все такие доверчивые, ничего в жизни не видели, людей не знаете, не разбираетесь, кто хороший, кто плохой. Кто же за это наказывает? Не отчаивайся, Сима. Пусть это послужит тебе уроком, — Лилия улыбнулась ободряюще.
— Стыд-то какой. Как я Павлине в глаза посмотрю? А деньги? А кольцо и серьги?
— Этим милиция занимается. А пока у нас запасы есть, без зарплаты не останетесь. Ну, пойдем.
День выдался нервозный. Сначала Симочкина дурная весть, потом на кухне вспыхнул скандал — переругались Капитолина с помощницей Женькой, курносой, белобрысой девчонкой, только окончившей школу. Та уронила противень с булочками. Капитолина обозвала свою подручную «мокрой курицей», та огрызнулась. Тут вмешалась Галина Михайловна, увидев, что Капитолина складывает булочки на поднос, поднимая их с полу.
— Что же вы делаете, Капа? Люди не свиньи, чтобы с полу булочки есть.
— Откуда они узнают, с полу или нет? Или ты скажешь?
— Вам самой должно быть совестно. Ну, съели бы сами...
— А я, по-твоему, свинья?
— Я не говорила, я...
— Ежу понятно, — грубо оборвала Капитолина. — Лезешь, куда тебя не просят.
Лилия услышала конец перепалки и зашла в кухню.
— Женщины, ну, что вы ссоритесь из-за пустяка! Капитолина Ивановна, я заберу булочки, голубям в скверике скормлю. Не надо их в зал отдавать, нехорошо. Даже если никто и не видел, что они на пол упали, вы-то знаете. И знаете, что пол грязный.
— Ты, хозяйка, неряхой меня считаешь? Женька уже два раза полы мыла. И не бессовестная я. Сама разбираюсь, что нехорошо. Она бы не встряла промеж нас с девкой, я бы и не положила их на поднос.
— Вы же положили, а потом я встряла! — у Галины Михайловны от возмущения губы задрожали.
Затухшая было ссора грозила разгореться снова.
— Да прекратите же! Как вам не стыдно! Галина Михайловна, зайдите ко мне через десять минут, — Лилия направилась в зал.

Она была неприятно поражена. Не столько самой ссорой, сколько мелочностью причины, побудившей женщин к яростной вспышке недружелюбия, даже враждебности. А если возникнет что-то более серьезное? В волосы друг другу вцепятся? А ей казалось, что коллектив у них дружный, как она и мечтала. Официантки ходили угрюмые, без улыбок. Лилия заметила, с какой злостью они косились в сторону Симочки. Та нервничала, излишне суетилась, губы обидчиво кривились. В перерыв, после обеда, который прошел в недобром молчании, Лилия собрала всех в комнате отдыха.
— В чем дело, милые мои? Чем вы недовольны? На кухне переругались из-за пустяка, в зале тоже пахнет скандалом. Я прошу вас высказаться. Ведь до сегодняшнего дня все было мирно, я радовалась, что вы сдружились. Конечно, три месяца — короткий срок для того, чтобы определить нашу совместимость, но я надеялась, что наше сотоварищество выдержит испытание временем, — Лилия с удивлением заметила, что ее речь звучит безлико, без эмоциональной окраски, и говорит она штампами.
Недовольная собой, она замолчала. Поднялась Галина Михайловна.
— Видите ли, Лилия Евгеньевна, девочки осуждают Серафиму за то, что она связалась с бандитом, из-за нее пострадала Павлина Николаевна, из-за ее легкомысленного знакомства...
— Но Симочка не знала, что он вор! — не выдержала Лилия.
— Может, и не знала. А если знала? — прокурорским тоном вопросила зав. производством.
— Да вы что? Разве так можно? Своим беспочвенным подозрением вы оскорбляете Симу, унижаете ее человеческое достоинство...
Девушки все разом загалдели, раздались выкрики.
— Высокие слова...
— Наивная вы, Лилия Евгеньевна...
— Михайловна права...
— Гнать Фимку в три шеи...
— Подцепила зека...
Лилия на минуту растерялась: откуда они все узнали? Ведь они говорили вдвоем, без свидетелей. Сама Серафима вряд ли кому рассказала, кроме нее.
— Тише, тише! Говорите по одной. В ушах звенит от ваших криков. Как же так, девушки, ведь вы дружили с Симочкой! Стоило ей оступиться, как вы начали поливать ее грязью. А совсем недавно при обсуждении премий в один голос хвалили. Если она и виновата, то лишь косвенно — не разглядела дурного человека, доверилась ему. Разве вы можете поручиться, каждая за себя, что с вами такого не случилось бы? Нет, чтобы посочувствовать несчастной девушке, ведь она попала в беду, вы наоборот стараетесь побольнее обидеть ее. Разве так мы договаривались, когда я принимала вас на работу? Поддерживать друг друга в беде, помогать в заботах, делиться радостями...
Лилин монолог перебила Зойка — высокая, худенькая девушка с вечно встрепанной копной соломенного цвета волос.
— Мама Лилечка, мы, выходит, плохие, а Симочка хорошая, — заверещала она тонким, резким голосом. — А вы знаете, что у нее уже два кавалера было до Муськи? И оба женатика! Вот она какая честная и невинная.
Серафима, которая давно уже плакала, закрывшись фартуком, в дальнем углу комнаты, вскочила на ноги.
— Я не знала, что они женаты! Они обманули меня! Разве я виновата, что мне не везет? Я верю людям. Почему вы такие злые? Разве я обокрала вас или у кого-то мужа увела?— она еще пуще разрыдалась: от обиды на несправедливое отношение.
— Зоя, ты поступила сейчас непорядочно, разгласив тайну, доверенную тебе Симочкой. Я уверена, что ты обещала никому не говорить. Она поделилась с тобой, как с подругой. А ты?
— Ну и что ж, что обещала! Мало ли... Подумаешь, тайна! Да об этом все знают. Вы только не знаете, вот и заступаетесь.
— Теперь и я знаю, но мое отношение к Серафиме не изменилось. Я не так скора на расправу, как вы. Может, от своих житейских наблюдений. Только добро может вызвать ответное добро, ибо оно созидательно. А зло разрушительно. А вы, Галина Михайловна, оказывается, жестоки. Не ожидала. Я уверена, Симочка не знала, что ее приятель— вор. Хотя бы потому, что он ей никогда бы не доверился. Не нужно быть психологом, чтобы понять, как Симочка доверчива к людям, какая у нее открытая душа. Нам должно быть совестно перед ней за нашу подозрительность и недоверие,— Лилия намеренно сказала «нам», не выделив себя из коллектива.
Пристыженные, девушки молчали. Только Галина Михайловна бурчала что-то под нос, явно недовольная откровенностью хозяйки. Перерыв закончился.

Дома Лилия рассказала матери о ЧП. Та пожала плечами, не возмутившись, как ожидала Лилия, коллективным выступлением против Серафимы, и заговорила, не спеша, как бы размышляя вслух.
— Ну... во-первых, они завидовали Симе, что у нее жених, и она собирается замуж. А зависть, как известно, злое чувство. Вот они и выместили свое зло, воспользовавшись моментом. Да ты еще подлила масла в огонь, когда предложила справить свадьбу в кафе за счет долгосрочной ссуды. Вот и тебе досталось — рикошетом. Во-вторых, доверчивость твоей подзащитной в наш век равняется глупости. Надо быть полной идиоткой, чтобы доверять первому встречному. И о своих приключениях она зря рассказала. Тоже говорит не в ее пользу. Ну, и в-третьих, ты слишком либеральничала, правда, односторонне. Стыдила весь коллектив, и себя в том числе, а Симочку выставила этаким агнцом невинным, таким образом противопоставив ее остальным. А нужно было наказать ее. Не знаю как, но ты должна была обдумать это заранее. Есть еще и в-четвертых. По ее, как ты выразилась, косвенной вине все понесли материальный ущерб. Вместо того, чтобы получить больше, они получат меньше. Именно этот жизненно-важный фактор и послужил главной движущей силой их маленького восстания.
— Не может быть. Чтобы деньги были важнее судьбы человека?! Да я сама три месяца просижу без зарплаты, а им выдам все до копейки!
— Если бы ты разгадала, что именно материальный фактор, а не моральный сыграл главную роль, ты бы успокоила их моментально, сказав, что они не понесут денежного урона. А ты не разгадала...
— Ладно — зависть. Может, и завидовали, но виду-то не подавали. Наоборот: все меня единодушно поддержали насчет свадьбы. Значит, притворялись? Но зачем? Хотели казаться лучше, чем на самом деле? Но я и не требовала от них исключительно одних достоинств. Я знаю, что людей без недостатков нет. Я хотела избежать людей с пороками. А зависть я считаю пороком, грехом великим. Доверчивость же: одно из самых естественных человеческих чувств. Я не согласна с тобой, что доверчивость то же самое, что глупость. Доверчивость идет от души, а глупость — качество рассудка, ума. Мне понадобились годы, чтобы поумнеть. Симочка еще молода, и она со временем наберется ума-разума. Сомневаюсь, что она станет лучше, если потеряет веру в людей. Одним разочарованным человеком станет больше. Мир станет беднее на одну добрую душу. Я не могла наказать ее. Наказание — одно из насилий над человеческим достоинством. Я всегда буду на стороне обиженных и униженных. Иначе грош цена моей первейшей заповеди: любви к ближнему. Согласие между людьми, желание понять друг друга — вот что, на мой взгляд, главное в любом человеческом сообществе.
— Да ты, дочка, идеалистка. Проповедуешь, утопию. И когда? В разгул безнравственности. Неужели ты не знаешь, что творится в нашем обществе? Ведь ты читаешь газеты и журналы. Я не сказала тебе о главной причине, вынудившей меня оставить школу. Я буквально сбежала оттуда в ужасе. Многие ученики младших классов вымогали друг у друга деньги не просто так, а под пытками. Старшеклассники пили, курили, кололись, развратничали. Одним словом, копировали взрослых, беря за образец самые дурные их пороки. Слава богу, что есть библиотеки, есть книги. Я чудом не попала в психбольницу. Знала бы ты, как дружно набросились на меня работники районо и мои коллеги, когда я на городской конференции обвинила нас, учителей, в том, что дети вытворяли! Наша некомпетентность в вопросах воспитания, ограниченность нашего ума, душевная черствость, разрыв между словами и поступками — вот что способствовало потере доверия к нам, педагогам. Ученики презирали своих учителей. Представь такую речь среди обычной благодушной критики ответработников районо и полных чинопочитания выступлений учителей. Ох, и досталось мне! Отец чуть не каждый день «скорую» вызывал. А потом как стукнул кулаком по столу! Все, говорит, хватит: немедленно уходи из школы. Ишь, правдолюбка нашлась! Наш тихоня-отец, представляешь? А меня ребятишки зауважали за мою речь. Откуда только и узнали. А я было заколебалась, да мои коллеги, науськанные районо, мне коллективный приговор вынесли: отстранить от работы. Жаловаться не в моей натуре. Один ужас испытала, когда про все эти гадости узнала, что ученики делали. Другой — когда своих коллег разглядела: кто есть кто. А ведь сколько лет вместе проработали! Одна только Параша-гардеробщица — помнишь ее? — сочувствовала мне. А ты говоришь про согласие. Оно существует как видимость, пока люди притворяются друг перед другом.
— Ну, ма, не ожидала. Ты молодец. Прямо, герой нашего времени. Я горжусь тобой, — Лилия чмокнула Александру Степановну в щеку. — А насчет моего идеализма вот что я тебе скажу. Газеты и журналы я читаю и трезво смотрю на многие вещи. Не обольщаюсь тем, что добра больше, чем зла. Зло, к сожалению, массовое явление, в то время как примеры добрых поступков — единичны. Но это не значит, что стремление к добру исчезло. По-моему, оно усилилось. Может, пока лишь на словах, на прекрасных словах о милосердии, о сострадании. Но есть и дела. Сколько появилось различных фондов и обществ! Каждый конкретный человек может проявить заботу о ближних: помочь детдомовскому ребенку, престарелым людям. Для этого достаточно выслать на счет фонда или общества деньги. Мы, кстати, уже перевели небольшую сумму в Фонд мира. Решали всем коллективом, никто не был против. Я не хочу обогащаться, зная, сколько страданий, сколько бедности в нашей стране. Стараюсь внушить эту мысль своему сотовариществу. Подаю пример своими скромными потребностями в еде, в одежде. Мне нетрудно после монастыря. Так что, мама, люди никогда не будут стремиться к злу. Это противоестественно человеческой натуре.
— Ох, Лилечка, хотелось бы согласиться с тобой, но душа противится. Люди есть люди, и ничто человеческое...
— Вот именно человеческое, а не животное или звериное является их сущностью.

Наступила осень. Первая осень после возвращения Лилии в родной город, в родной дом. Одна из официанток вышла замуж за «афганца» и уехала к нему на родину. На освободившуюся должность Лилия перевела Светлану. А техничкой приняла пожилую женщину из верующих — Марию Федоровну. Та убирала рано утром, а по вечерам ходила в церковь на богослужения. Павлина работала на прежнем месте. Притихшая Симочка, обрадованная, что женщина отнеслась к ней по-доброму, не осудила за невольную вину в случившемся, каждую свободную минутку забегала к ней в тесный кабинетик. Они подружились, на удивление всем, но не Лилии, и Павлина Николаевна учила девушку премудростям бухгалтерского дела. Лилия, глядя на них, в душе радовалась и похваливала себя, что вытащила Павлину из монастыря, и у нее такая добрая и мудрая помощница, умеющая ладить со всеми. И здесь ее за глаза называли «миротворица». Деньги теперь Лилия сдавала ежедневно, за исключением небольшой суммы на текущие расходы, участковому, который относил их в банк. Она платила ему наличными — по договоренности.

В один из дождливых осенних дней к ней в кабинет заглянула Светлана.
— Лилия Евгеньевна, вас там спрашивают...
— Кто?
— Мужчина за моим столиком.
— Жаловаться, что ли?
— Нет, что вы! Я своих клиентов не обижаю. Он странный какой-то. Уже несколько дней ходит. Возьмет томатный сок и сидит, сидит... Вчера вы в зал выходили, он как уставился на вас, даже глаза округлились, а потом спросил, как вас зовут. Я ему сказала, он так обрадовался и сразу ушел, даже сок не допил. Я хотела вам сказать, да забыла.
Лилия, заинтригованная рассказом Светланы, вышла в зал. Пока, лавируя между официантками, приближалась к угловому столику, пристально смотрела на профиль сидящего мужчины. Вроде, незнакомый. Кто же это? Она подошла, он поднял голову, улыбнулся.
— Игорь, ты? — она мгновенно узнала его по глазам.
В остальном его внешность разительно изменилась: он отпустил усы и бороду. Но не только это бросилось в глаза. Она помнила его самоуверенным, раскованным в первую их встречу, решительным, а потом растерянным — во вторую. Сейчас выражение лица было неуверенным, а в глубине глаз ей почудилось скрытое страдание. Хватил, видно, лиха. Она присела на стул напротив. Они были за столиком вдвоем.
— Я думал, ты не узнаешь. Может, не захочешь... — нерешительно произнес он, его тонкие пальцы нервно затеребили бумажную салфетку.
— Я рада тебя видеть, — спокойно сказала Лилия. — Первый знакомый из далекого прошлого. Как ты здесь оказался?
— Я искал тебя. Сам не знаю, зачем. После нашей последней встречи тогда прошло несколько месяцев. Я понял, что не нужен тебе. Встретилась девушка, внешне похожая на тебя, мы поженились, родилась дочь. Я уговорил жену назвать нашу девочку Лилией. Я не мог тебя забыть, стал искать. К дому не осмеливался подойти. Однажды увидел тебя на улице, шел за тобой, узнал, что работаешь в кафе. Но встретиться с тобой не решился. Что бы я тебе сказал? Когда, наконец, решился, ты уже уволилась. Позвонил к тебе домой. Мне сказали, что ты уехала насовсем из города, и бросили трубку. А недавно опять начал искать тебя. Как дурак, обходил все столовые, кафе. Мне во сне голос был, сказал: «Ищи, она здесь». Я почему-то подумал, что ты, как и прежде, работаешь официанткой. Вот нашел.
— И что?
— Мир стал светлее.
— Как странно ты говоришь. Тебе плохо, Игорь? — Лилия сочувственно поглядела на его пальцы, растерзавшие салфетку в клочья.
— Как тебе сказать. Внешне, вроде, все более-менее, жена работает кассиршей в продуктовом магазине рядом с домом, дочка здорова. Детей у нас долго не было. Дочке всего пять лет. Сам я в рекламном бюро подвизался, на прожиточный минимум зарабатываю. Для своих картин чердачок снимаю у одной бабульки в частном секторе. Малюю кое-что для души, никому, кроме меня, ненужное. Может, от этого внутри непокой, тоска смертная. От неудовлетворенности собой. Жене моей картины не нравятся, слишком мрачные, говорит. Она у меня оптимистка. Сомнения ее не мучат, принимает жизнь, как есть. Говорит, я свой долг выполнила: дочь родила, дерево посадила, живу по совести, без обмана. Она по-своему права. Жить надо проще. А я не могу. Мой смысл в картинах, моя душа — в них. Хочу передать свои чувства людям, поделиться с ними своими мыслями, своей болью, — в глазах Игоря появился блеск, щеки зарозовели.
«Да он фанатик! Стоят ли его картины такого смятения духа?» — подумала Лилия, а вслух сказала другое.
— Прости, Игорь, я тебя перебью. А ты показывал их кому-нибудь, кроме жены? Авторитетным людям?
Игорь сразу сник, глаза его потухли, видно, Лилия своим вопросом затронула больно
— Я могу в воскресенье уйти пораньше. Ты приходи сюда.
Они проговорили около получаса. Лилия возвращалась к себе и слышала, как за спиной шушукались девчонки. Они явно умирали от любопытства, впервые увидев, что и у хозяй-ки есть знакомые. Светка, пользуясь чуть-чуть большей симпатией Лилии, чем остальные, вошла за ней следом и замурлыкала.
— Ой, мам Лилечка, какой интересный мужчина! Чуть-чуть худой, правда. А глаза какие синие-синие и ласковые... До чего симпатюля, влюбиться можно.
— Ах, ты, плутовка, — Лилия улыбнулась. — Мужчина как мужчина, ничего особенного. Брат моей школьной подруги, когда-то виделись раза два-три. Случайная встреча...
— А мы-то думали... — Светка разочарованно вздохнула.
— И что же вы думали вместо того, чтобы как следует обслуживать клиентов?
— Что тут романтическая любовная история, что когда-то вы любили друг друга, но жестокая судьба развела вас, и вот вы встретились. И...
— Не будет никакого «и». Мой знакомый женат, у него трое детей и мать-инвалид, — Лилия построжала. — У вас только любовь на уме.
Но Светку на испуг не возьмешь. Она лихо отпарировала: Не любовь, а сексуальная озабоченность. А дети и остальные домочадцы — не помеха, если чувства.
— Это чьим же ты опытом умудренная? Уж не своим ли? — заинтересованно спросила Лилия.
— Никак нет! — Светка явно придуривалась. — Исключительно чужим: по книжкам и кино. А кто ваш знакомец, не артист, случайно? Шибко он на Жору Тараторкина смахивает, особенно в роли Раскольникова.
«И правда, что-то есть. Гляди, какая глазастая», — подумала Лилия.
— Он художник.
— Ой, и знаменитый? — девочка подпрыгнула от восторга.
— Да нет, обыкновенный.
— Обыкновенные мы с вами, Лилечка Евгеньевна, а художники, артисты, писатели — все необыкновенные, — поучительно изрекла Светка. — И он необыкновенный — по лицу видно.
— Ну, ладно, хватит болтать. Клиенты, поди, ногами топают от возмущения, — пошутила Лилия.
Настроение у нее было приподнятое.

Они вошли через скрипучую калитку в небольшой чистенький дворик, заросший травой и полевыми цветами. Летом здесь, должно быть, чудесно, а сейчас пахло увяданьем: от пожухлой травы и осыпавшихся цветов.
— Баб Нюра! — крикнул Игорь.
На пороге избы появилась невысоконькая, пухленькая старушка.
— Че, милок? — голос прозвучал ласково и певуче.
— Вот знакомая, хочет картины посмотреть. Мы вас не обеспокоим...
— И-и-и, милок! Беспокой, сколь хошь. Покой нам на том свете наступит до-о-олгий.
Они поднялись по приставной лестнице на чердак. Внутри было темно, духмяно пахло травами. Игорь щелкнул выключателем. Вспыхнул яркий электрический свет. Чердак оказался довольно просторным. Кроме маленького некрашеного деревянного стола с табуреткой и мольберта в помещении ничего не было.
— Присаживайся, я сейчас.
Лилия присела, с любопытством оглядываясь в незнакомой и непривычной обстановке. На столе аккуратным рядком лежали разных размеров кисти, коробки с красками. Несколько выдавленных тюбиков были сложены кучкой в сторонке. Тут же находилась папка с карандашными набросками, остро очинённые карандаши миниатюрной поленницей возвышались в детском пенальчике. Игорь тем временем выносил из небольшого чуланчика в дальнем углу чердака картины и расставлял их вдоль свободной стены.
— Ну, вот это почти все. Ты смотри одна, это дело интимное, а я покурю на лестнице.
— Ты куришь? — удивилась Лилия.
— Когда нервничаю, — он вымученно улыбнулся.
— Игорь, ну, зачем ты так? Я всего-навсего дилетант, могу не понять, не оценить по достоинству...
— Ты все поймешь. У тебя душа есть, — он присел на низкий порожек спиной к ней.
Мельком охватив взглядом все шесть полотен, Лилия почти не увидела ярких красок, кроме ярко-красной — на одном, желтой — на другом. Она тоже волновалась. Подолгу задерживаясь перед каждой картиной, медленно обходила импровизированную выставку.

На первом полотне была изображена старуха-нищенка в жалких лохмотьях с протянутой высохшей рукой, в ладони со скрюченными пальцами поблескивали медные монетки. На земле перед ней лежала расстеленная ветхая тряпица с куском хлеба и двумя кусочками сахара-рафинада. Она сидела, прислонясь спиной к облезлому дощатому забору, за которым виднелись сияющие золотом купола церкви. «Это же наша церковь. Этот забор я когда-то красила, правда, изнутри. И нищенку я, кажется, видела, — у Лилии озноб прошел по телу, настолько реальной казалась картина. — Да, мудрено такое приветствовать. Нарядная, праздничная церковь внутри забора, и нищета — снаружи. Свет религии, веры и тьма общества, где царит безверье. Дурак и тот, поди, разберется в этой символике».
На второй картине: убогая комната с низким, закопченным потолком, с висящей на шнуре пыльной лампочкой, от которой растекался тусклый, желтоватый свет. На столе возле запыленного окна, в котором темнели чьи-то ноги, (комната находилась в подвале) стояла недопитая бутылка водки, два грязных граненых стакана. Лежала очищенная луковица. Тут же валялась шелуха от нее, разломанный на куски черный хлеб, скелет селедки с головой и хвостом, пустая консервная банка от «Завтрака туриста», кучка крупной сероватой соли. На железной кровати слева вверх лицом спала женщина. Задранный подол замызганной юбки оголял ноги выше колен. Из-за спинки кровати торчали черные рожки, виднелось смутное очертание черта. На полу сидел малыш, светлые кудри и красивое светлоглазое личико придавали ему сходство с ангелом. И тонкий, едва приметный золотистый нимб над головой как бы подтверждал ангельское происхождение. В вытянутых ручонках ангел держал пустую бутылку из-под пива с явным намерением поднести ее к пухлому невинному ротику. «До чего жутко, Господи! — подумала Лилия. — Пьющий ангел, падший ангел...».

На следующей картине на заднем плане виднелся пустырь, свалка, черные туши ворон. На переднем: лицом к зрителю, стоял на коленях человек, — темнокожий, высохший, как мумия, старик. По согнутой спине, с тянувшимися к земле руками можно было подумать, что он собирается встать на четвереньки. Пустой взгляд, раскрытый беззубый рот с вывесившимся, как у пса в жажде, языком придавали лицу старика сходство с животным. В двух шагах от него стоял высокий человек, закутанный с ног до головы в черное покрывало. Белела лишь кисть руки, унизанная перстнями, в которой был зажат шприц. «Дьявол, что ли? Все пороки — от него, и наркомания тоже», — Лилия перешла к следующему полотну.
Широкая двухспальная кровать занимала весь передний план. Справа лежал мужчина, скрытый под простынею, видны были лишь голые волосатые ноги с большими ступнями. Слева в ночной рубашке сидела девочка лет двенадцати, она играла с куклой. На спинке стула слева от девочки висело коричневое школьное платье, сверху черный фартук, на полу валялся скомканный пионерский галстук. «Я бы сказала, что юные проститутки — не типичное явление в нашем обществе. Уверена, и комиссия высказалась в том же духе», — с иронией подумала Лилия.
Сюжет следующей картины напоминал «Возвращение блудного сына», Лилия когда-то видела репродукцию. Слева: высокий старик с неприступным выражением лица, справа: стоит на коленях изможденный, наголо остриженный мужчина с протянутыми в мольбе руками, испещренными наколками. За спиной старика в углу икона с горящей перед ней лампадой. «Наверное, сын вернулся из заключения, просит прощения, а старик не хочет простить вероотступника», — Лилия не была уверена, правильно ли толкует сюжет.

Перед предпоследним полотном Лилия невольно содрогнулась в душе. Она знала картину Верещагина «Апофеоз войны». Нечто подобное было перед ее глазами. Слева: гора из черепов и пустых бутылок. Справа на огромном валуне в позе роденовского «Мыслителя» сидит человекообразная обезьяна, в ее левой руке — череп. На дальнем плане — красное зарево и черные птицы, похожие на летучих мышей своими перепончатыми крыльями, но по размерам намного крупнее.
И, наконец: шестая — последняя картина. Здесь были яркие краски, но само содержание было мрачно. Слева: строй ребятишек, одетых в одинаково серое, коричневое, черное. Воспитательница с воздушным шаром в руке наклонилась к стоящему первым мальчику и что-то говорит ему. Последняя в строю девочка стоит к зрителю вполоборота, по ее щеке катится слезинка. Она, не отрываясь, смотрит вправо, где стоят трое ее ровесниц, девчонок в ярких нарядных платьях, в их руках много цветных шаров, они беззаботно улыбаются, болтают, едят мороженое. «Детдомовцы», — догадалась Лилия, с жалостью глядя на девочку, чуть-чуть похожую на Игоря.
— Игорь, — позвала она.
Он тут же вошел и с безнадежностью приговоренного на смертную казнь хрипловато заговорил.
— Мрачно, — немного помедлив, добавил: — Да?
— С ума можно сойти от твоих картин. Смотреть страшно, а как писать? Тебе не страшно?
— Мне страшно другое. Мы находимся на грани катастрофы. Человечество вырождается, понимаешь? Вот эта гора — последнее, что от него осталось. Обезьяна — это новый человек, вернее, она станет человеком, она начинает думать...
— Мне страшно и больно и жалко этих несчастных. Кто-то же виноват? Гибнет не только слабый, но и сильный. Слабый — от недалекого ума, сильный — от большого ума. Сколько талантливых, совестливых людей погибло от пьянства, покончило с собой. Твои картины слишком обличительны. В них приговор нашему хваленому строю. Чем теперь мы от-личаемся от стран капитализма? Наши пороки страшнее тем, что они расцвели в стране «свободы, равенства, братства». Единственно справедливый строй на земле, как утверждали основоположники, уподобился глиняному колоссу, внутри которого оказалась пустота, — она замолчала, переводя дух.
— Лиля, я не лезу в политику, я не слишком умный, чтобы разбираться в социальных вопросах, мне просто жаль эти «заблудшие души», как я называю их про себя. Это ты почувствовала?
— Жалость и я ощутила, значит, тебе удалось ее выразить. Наверное, ты талантливый художник, — Лилия помолчала немного, потом спросила: — А другие картины у тебя есть? - Ей пришла в голову мысль.
— Есть. Так, пустяки... Десяток этюдов. Выезжал за город, рисовал с натуры, — он говорил нехотя, с легким пренебрежением.
— Ну-ка, покажи! Судить, хорошо или плохо, будет зритель, — лукаво улыбнулась она.
Она вошла во вкус и забыла, что называла себя дилетантом. Игорь вытащил из чуланчика целую охапку небольших по размеру картинок, положил на табуретку и по одной стал ставить на мольберт.
— Ой! Какая прелесть! — восторженно воскликнула Лилия и, как девочка, хлопнула в ладоши.
Игорь недоверчиво поглядел на нее: не насмехается ли. Она улыбалась радостно. Пейзажи родного города, загородные поля и березовая роща на берегу узкой, быстрой речки вызвали умиление, согрели сердце неброской красотой: родина! Особенно понравилась ей акварель, выполненная, как объяснил Игорь, размытой голубой тушью: местная церквушка под дождем.
— Но это же небо и земля, радость и печаль, свет и тьма. Как тебе удается совмещать такие крайности?
От искренней радости Лилии улучшилось настроение и у Игоря.
— Как господь-бог дает человеку то радость, то печаль, то опускает на землю ночь, то дарует день, так и я регулирую сам себя: после мрака тянусь к свету, от печали — к радости. А знаешь, когда я рисую эти картинки, радуюсь, как ребенок. От тех, — Игорь махнул в сторону «заблудших душ», — тоска смертная, жить не хочется.
— Игорь, — Лилия держала в руках понравившийся ей пейзаж. — У меня идея. Ты, наверняка, был в нашем скверике возле кафе и, может, видел там собратьев-художников...
— Нет, не приходилось там бывать. Я вообще случайно попал в ваш район, ты же знаешь, — он складывал этюды.
— А я была и не раз. Они собираются по выходным. Одни рисуют портреты всех желающих, другие продают картины такого вот формата, как у тебя, — Лилия глазами указала на акварель. — Давай сходим туда с твоими пейзажами?
— С тобой — хоть на край света. Один я никогда не решусь.
— С каких пор ты стал таким нерешительным? Я помню тебя другим, — она иронически хмыкнула.
— Захмелел я тогда и обнаглел, вел себя, как последняя сволочь...
— Ну, не надо теперь каяться, поздно. Я пошутила. Не будем об этом. Значит, решено? Кстати, там бывают авторитетные люди. Даже известный московский художник один раз был, я случайно слышала разговор. И возьмем одну из «заблудших душ» — для контраста.

Они договорились о встрече в следующее воскресенье, Лилия подъедет сюда, в мастерскую.
Неделя на работе пролетела незаметно в обычных хлопотах. Кроме небольшой ссоры между Симочкой и Светкой, ревнующих «миротворицу» друг к другу, никаких ЧП не было. Правда, приходили с проверкой из санэпидстанции, но нарушений не обнаружили. В кафе даже тараканов не было, не говоря о мышах. Лилия сама накрыла стол в кабинете, накормила трех женщин, членов комиссии, и напоила свежезаваренным чаем с только что испеченными булочками. Те ушли довольные. Тем более, что Галина Михайловна положила в их объемистые сумки по пакету. Ничего не поделаешь, так принято.
Лилия постоянно думала об Игоре. То, что его картинам нужны зрители, а ему — их суждения, их хула или похвала — одним словом, общение между творцом и теми, для кого он творит, не вызывало сомнения. Общение питает вдохновение, это общеизвестно. Как помочь ему? Чем? Она почти ничего не знала о художниках, о живописи. Она попросила мать принести из библиотеки несколько книг по искусству с репродукциями картин известных русских и зарубежных художников, монографию об Андрее Рублеве. Заглядывая в словари, она выписывала в специально заведенную общую тетрадь терминологию интересующей ее области искусства. Теперь вечера она проводила за чтением книг по живописи, это занятие все больше увлекало ее. Мир прекрасного, приоткрывающей перед ней свои тайны, требовал самозабвенной и упорной работы ума и сердца.

В воскресенье Игорь встречал ее возле калитки, с уже упакованными в плотную бумагу этюдами.
— Ты и церковь взял?
— Да, а что?
— Пожалуйста, не продавай ее, — попросила Лилия. —
Выставь, но не продавай...
— Как скажешь. Я заметил, она тебе понравилась, но постеснялся подарить, она такая простенькая...
— Может быть. Но у меня душа к ней лежит, — Лилия вспомнила изображенную на акварели избушку сторожа в церковном дворе, с дорогими ее сердцу воспоминаниями. — А портреты ты не пишешь?
— Увы, — Игорь развел руками. — Не пробовал и не тянет.
В скверике уже появился длинный навес, крытый цветным пластмассовым шифером. Вовсю шустрили кооператоры. Вход с картинами был платный: по рублю за час. Зато ни дождь, ни снег нестрашны. Большую картину с малышом в нимбе они поставили на пол, прислонив к стенке, остальные укрепили на гвоздях вокруг нее... Лилия отошла на три шага, критически оглядела выставку и осталась довольна.
— Отлично, — шепнула она Игорю. — Ты стой, а я пройдусь.

День выдался теплый и солнечный. Деревья еще не сбросили листву и радостно золотились на фоне голубых небес. Создавалось ощущение праздничности. Дети и молоденькие девушки позировали художникам. Одна из девушек украсила себя венком из дубовых листьев и походила на лесную нимфу. Когда Лилия вернулась, два этюда были проданы.
— Слушай, — смущенно признался Игорь, — многие спрашивают твою церковку.
— Это чудесно. Значит, не только моя душа прониклась к ней симпатией, но и другие тянутся. Придется тебе потрудиться и нарисовать еще.
— Так уже не получится.
— Знаю.
— Знаешь? Как ты можешь знать то, чего и я не знаю, вернее, объяснить не могу.
— А я могу, — загадочно обронила Лилия.
«Одно дело писать по вдохновению, от души и для души, другое — по необходимости, по заказу, насилуя душу», — Лилия начинала помаленьку разбираться в сложностях и противоречиях искусства и его творцов. Игорю она не сказала о своем, пока тайном, увлечении живописью.
Уволилась Галина Михайловна. Ей захотелось устроиться в ночной бар, где торговали спиртными коктейлями. «И не только коктейлями», — прижмурилась она, когда Лилия подписала заявление. Зав. производством (она поделилась планами с хозяйкой) намеревалась скопить капиталец путем подпольной торговли спиртным, благо сделать это было нетрудно при возросшем спросе и умеренном производстве, и открыть собственное заведение. «У вас неплохо, но я сама хочу стать хозяйкой, — заявила она в конце разговора. — Да и не каждый может работать по ночам, а я человек свободный — ни мужа, ни детей. Даже любовника нет. У них там завпроизводством замуж вышла, и муж сразу заставил уволиться».
«Да, люди есть люди, и обольщаться на их счет не стоит. Допустим, я бы к ней со всей душой, а она бы — при первой возможности — предпочла моей душе энную сумму», — задумалась Лилия. Они договорились, что Галина Михайловна поработает еще месяц, в баре зав. производством тоже будет отрабатывать положенный срок, а Лилия постарается за это время подыскать замену. На том и поладили.

06

Top Mail.ru