Арт Small Bay

07

Монахиня
Светлана Ермолаева

Лилия ехала в автобусе на работу. Почувствовав чей-то пристальный взгляд сбоку, она повернула голову, с удивлением посмотрела на незнакомую женщину и отвернулась. Но смутное воспоминание заставило ее, напрягая память, еще раз взглянуть на незнакомку. «Неужели?» – мелькнула мысль.
– Лелька... Лилия, не узнаешь? – усмехнулась та.
– Катерина... – ну, конечно, это была Катька собственной персоной, единственная подруга и советчица. Ах, юность!..
Они вышли вместе на остановке возле скверика.
– Я не тороплюсь, – сказала Катерина. – А ты?
– Я уже на месте, – и Лилия махнула рукой в сторону
кафе напротив. – Мой общепит.
– Так и работаешь официанткой?
– Не совсем. Господи, Катюша, как я рада тебя видеть!
– Я тоже ужасно рада.
– Замуж не вышла?
– Кто меня возьмет – хромую? Сколько девок красивых да здоровых, их и то не берут. А ты?
– Нет, тоже не берут, – слукавила Лилия. – Работаешь там же?
– Там же – разогнали всех. Лет пять уже. Хозяин зарвался малость, начальнику из ментовки платить не захотел. Большой босс у него в клиентах был. Мент до поры до времени молчал, а как босса вымели из верхов, тут он и развернулся во всю власть, закатал нашего стервятника лес валить забесплатно. Девочки все попрыскали кто куда, от греха по-дальше. Нас и так как свидетелей затаскали, кто да сколько. Я потом в центральном кабаке работала, да пришлось уйти: мать парализовало. Устроилась уборщицей. Мать похоронила да так и работаю, перебиваюсь с хлеба на воду.
– Но ты говорила, что детдомовская...
– Я и была детдомовская, пока мать меня не отыскала. Нагулялась она вдоволь и пожаловала. Так и жили вдвоем. А ты, я вижу, вылечилась? Вид цветущий...
– Да, вроде, подлечилась, – коротко сказала Лилия, ей не хотелось бередить прошлое. – Слушай, Кать, я ведь кафе заведую. Давай ко мне, а?
– Директриса, значит? Вот это да! Ты даром время не теряла. Я бы с радостью, но не стара ли – с подносом бегать? У тебя контингент какой?
…Молодежь в основном. Но я тебя не официанткой приглашаю, а зав производством.
– Ну, ты даешь! Сумею ли я? Командовать надо, а я это дело не уважаю. Мне привычней подчиняться, канители меньше.
– Я уверена, сумеешь. Опыта у тебя по части торговли немало, Галина Михайловна подучит. Насчет «командовать»– сама увидишь. Договорились?
– Еще бы! Где наша ни пропадала. Ты прямо, как ангел, с небес спустилась, в самую, горестную минуту.
– Все будет хорошо, Катя. Увольняйся и приходи.
Лилия была рада помочь человеку, сделавшему ей немало добра. Зла она не помнила и Бориса Львовича по-человечески пожалела, жадность его сгубила. В хорошем настроении она вошла в «Радугу».

Наступила зима. По утрам морозец пощипывал щеки и нос, к полудню чуть-чуть теплело, и неяркое зимнее солнце светило, но не грело. Игорь писал, как одержимый. Его этюды с первого дня стали пользоваться спросом. Покупали и просто любители живописи, и владельцы кооперативных заведений – для интерьера. Этюд с церковкой висел в Лилином кафе. Может, от нежданного успеха Игорь повеселел, работа у него спорилась. Как ни странно, но купили и одно из больших полотен. Картину с наркоманом приобрел завхоз лечебного учреждения, где как раз и пытались лечить этот страшный недуг. «Для наглядной агитации, если ей еще кого-нибудь можно пронять», – пояснил завхоз рассчитываясь.
Они уже в который раз стояли под навесом в скверике. Народу было немного, портреты зимой не рисовали, берегли пальцы. Зато появились местные пииты, торговавшие «смелыми мыслями свободных людей», как они сами себя рекламировали. Лилия из любопытства заглянула в один листок с отпечатанным на машинке текстом, прикрепленный кнопками к листу фанеры.

Россия – старое, разбитое корыто.
Власть – бабка самовластная при нем.
Кто виноват? В Спецхране имя скрыто.
Что делать? Не отыщем днем с огнем.

«Забавно, – подумала Лилия. – Обличать – большого ума не требуется. Попробуй-ка починить... это корыто». Поначалу она с жадностью проглатывала газеты и журналу, как-никак нужно было наверстать упущенное за много лет. Постепенно интерес к прессе утрачивался. Разрушать – не созидать. Легко ли восстанавливать те же церкви после варварского уничтожения – «мы наш, мы новый мир построим»? Еще труднее восстановить духовную человеческую сущность, у слишком многих внутри, где была вера – в бога ли, в коммунизм ли – образовалась пустота. Эти люди уже потеряны для добрых дел. Душа – субстанция нежная, тонкая, хрупкая. Сколько лет ее корежили, ломали, топтали, душили, пытаясь из людей наделать гвоздей и винтиков! А подобные смелые речи – от ума. Душа болит молча у обычных людей, к которым Лилия причисляла и себя. У творческих – художников, писателей – она стонет, у кого громче, у кого – тише, в картинах, в книгах. Лилия без слез не могла читать Астафьева, каждое слово у него, как живое, так и переливается в душу и будто иголочками колет, испытывая на чувствительность: не заскорузла ли, не очерствела ли, не покрылась ли коркой равнодушия. А душа-то и зайдется от боли – сопереживания, сочувствия, сострадания. Будто душа с душою говорит. А что ум? Ну, выкричится человек, выскажет свои умные мысли, а дальше что? Конечно, и разум нужен, чтобы вершить добро и справедливость. Но почему говорили когда-то, что сердце – вещун? Значит, оно весть подает о виновности и невинности, о правде и лжи? Вот и Лилия умом понимала, что много зла кругом, что люди ленивы, лживы, несправедливы друг к другу, из-за пустяка готовы в горло вцепиться... Но душа с этим не хотела мириться, ей, глупой, хотелось гармонии в окружающем мире.

Забежав в кафе, Лилия вернулась к Игорю и застала его в обществе пожилого мужчины в черном кожаном пальто. Остановилась поодаль, приглядываясь к незнакомцу. «Раньше я его здесь не встречала, это точно. Борода, длинные волосы... Может, художник? А Игорь меня и не видит, так заговорился», – Лилия, сама не зная, почему, вдруг заволновалась.
Пока прошлась туда-сюда, мужчина исчез.
– Лиля, – Игорь наконец ее увидел. – Лилечка, пошли-ка домой... Что я тебе скажу...
Он суетился, собирая этюды, упаковывая их в бумагу. Лилия впервые видела его в таком радостном возбуждении и, удивленная, бросилась помогать.
– Подожди меня на остановке, я заскочу в «винник». Есть повод да еще какой!
– Тогда я зайду в кафе, возьму перекусить. Давай сюда, – Лилия забрала сверток с этюдами. – Зайдешь за мной.
Катерина уже работала. Ее простота и естественность в обращении мигом расположили к ней всех девчонок, не говоря о Павлине и Капитолине. Повариха буквально закармливала зав. производством пирожками и булочками. «Эвон, ты худющая какая. Вот доведу до кондиции и замуж отдам»– неулыбчиво шутила она. Катька называла кухонную работницу не иначе, как Капушка.
– Что купила, хозяйка? – всунулась Катька в кабинет вслед за Лилией. Ей почему-то нравилось такое обращение к бывшей подопечной.
– Да не купила. Картины здесь. Сейчас хозяин придет.
– Кто такой? – Катерина и сейчас как бы верховодила в их отношениях.
– Знакомый один давнишний, случайно встретила...
– Ой, не темни, девонька! Старую воробьиху на мякине не проведешь. Любовник, что ли?
– Нет, нет, что ты! Он женат и девочка у него, дочка.
– Ну и что? Велика помеха – жена. Не стена– подвинется.
– Он не такой, Катя. Да и я... Мы просто товарищи.
– Такой, не такой, все мужики одним миром мазаны. То ты сама не знаешь... Ну, да я не лезу в твои дела, товарищ так товарищ, только времечко-то уходит, будь оно неладно. Другой бы, может, подумал про Катьку, вот, дескать, циничная бабенка, пробы ставить негде, но Лилия и тогда не судила свою подружку, а теперь – тем паче. Душа у Катерины не изменилась, осталась такая же добрая и чуткая к людям. Вон как ее все полюбили! «А ведь настрадалась не меньше моего, вот и прячется под грубостью душа ранимая, защищается, как может», – растроганно думала Лилия.

Вошел Игорь, вежливо поздоровался. Катька вперила в него пронзительный взгляд, что-то хмыкнула под нос и выскользнула за дверь.
На чердаке Лилия уже чувствовала себя, как дома. Она аккуратно убрала кисти и краски со столика, постелила чистый лист бумаги, разложила захваченные из кафе бутерброды. Игорь принес от бабы Нюры табуретку.
– Ну, за что пьем? – спросила она, когда Игорь разлил по стаканам густой, бордового цвета «Мускат».
– За славу! – он дурашливо скорчил неприступно-суровую мину: таким он станет – во славе.
– Суета... – не вступая в игру, серьезно сказала Лилия.
– Не скажи. Хотел бы я иметь такую суету, – слегка нахмурившись, ответил Игорь.
– За славу, так за славу! – улыбнулась Лилия: зачем портить человеку настроение?
Они выпили. Игорь стал рассказывать о неожиданной встрече. Мужчина в кожанке был известным столичным художником, членом выставкома при Союзе художников СССР.
Он отобрал два этюда из Игоревых работ и обещал переговорить с другими вершителями судеб художников о персональной выставке в столице. Заинтересовался он и малышом в нимбе, даже пошутил, уж не современный ли Христос изображен на картине и не распнет ли его в дальнейшем антиалкогольная компания, затеянная новым правителем?
– Он обещал написать мне о результатах переговоров.
Если получится, как он сказал, я поеду туда с картинами. Представляешь?
– Не-а, – Лилия захмелела отчасти от вина, но больше от радости за Игоря, своего подопечного, в такой роли она сама была когда-то у Катьки.
– Лилия, Лилечка, – Игорь вдруг встал перед ней на колени. – Ты мой ангел, ты мой добрый гений! Ничего бы не было без тебя. Я... люблю тебя!
Его глаза с мольбой смотрели на нее.
– Ты моя. Ты всегда была моей. Я не могу без тебя... и не хочу... – он поднялся, потянулся к ней.
Лилия опешила, она не ждала такого поворота в их дружеских отношениях. А он, дрожа, прижимался к ней, искал ее рот – наощупь, с закрытыми глазами.
– Опомнись, Игорь! Я не хочу, – она резко, даже грубо, высвободилась из объятий. – Я не буду твоей. Никогда! Слышишь, никогда! Как тебе не стыдно? У тебя жена, дочка. Какими глазами ты будешь смотреть на них? А я? Я со стыда сгорю, если встречу твоего ребенка после... что ты хотел… Я ведь как человек к тебе пришла. А ты что вообразил? Тебе было плохо. Ты нуждался в утешении, в поддержке. Я уйду...
– Нет! – умоляюще прошептал Игорь. – Только не это. Лучше ударь меня, я виноват. Но я думал, что небезразличен тебе. Многие изменяют женам, мужьям и не делают из этого трагедии.
– Они не сознают, что это трагедия. Что может быть страшнее предательства? Я бы не простила ни себе, ни тебе. И потом... Я любила очень сильно...
– Любила? Кого?
– Одного мужчину. Он умер. Но в памяти моей он жив. Достойнее человека я не встречала.
– Лиля, скажи, ты святая? Или ненормальная? Не обижайся на меня, пожалуйста, прости...
– По-моему, я нормальная. И не святая.
– Ты женщина! Красивая, молодая, любимая... Не монахиня же!
– А может, и монахиня. В миру. Не черное одеяние делает монахиней, и под рясой могут скрываться пороки. Понимаешь, я прежде человек, потом женщина. Человеческое для меня выше плотского, духовное – выше физического. Это не я придумала, это мудрые люди давным-давно сказали в Библии.
– С ума сойти! Ты Библию читала?
– Немного, – сдержанно сказала Лилия, не желая раскрывать своих тайн.
– А ведь там как раз говорится о любви к ближнему, – чуть усмехнулся Игорь.
– А «не прелюбодействуй»?
– Ну... мало ли что...
– Эх, ты! Выбирать из книги нужно не то, что выгодно, а то, что делает человека лучше и добрее, справедливее... Прости за невольное морализаторство.
– Да что там! – Игорь безнадежно махнул рукой, плечи его опустились. – Только мертвым любовь не нужна, она нужна живым. Мне, например...
– Я тебя и люблю... как ближнего, – Лилия не могла сердиться на Игоря, понимая, что не из дурного умысла он хотел близости, возможно, он любил ее по-настоящему. Она давно почувствовала, что он все больше тянется к ней, искренне радуется их коротким встречам. Может, он решился на объяснение, боясь потерять ее, остаться снова одному? Сильнее привязать ее к себе – не корысть ли это? Если его ждет успех, то в жалости и утешении он навряд ли будет нуждаться. Она разделила его неуверенность в себе, его тоску, а жена пусть делит радость. Так будет справедливо.

Едва она утром пришла на работу, Катерина тут как тут.
– Какой мужичок красивый! Да еще художник! Или он не мужик? Или ты не баба?
Лилия невольно улыбнулась на совпадение мыслей Игоря и Катьки.
– У всех у вас одно на уме. Будто других отношений между мужчиной и женщиной не бывает.
– Может, и бывает, но я не верю. Как так? Бывшая путанка стала пуританкой? Да попадись мне такой, я бы излюбила его!
– Хочешь, познакомлю?
– Ага, нужна я ему сто лет. Он, знаешь, как на тебя глядел?
– Как?
– Как на богиню. Я думала, на коленки бухнется и молиться начнет. Псих какой-то. Любит он тебя – ясно, как божий день. Взяла бы да отбила его у жены.
– Катя, даже если бы я любила его, я бы никогда этого не сделала.
– А ты сильно изменилась. Когда-то ты не думала о чужих женах...
– Все мы изменились. Возраст беспечности прошел, я о многом жалею, да не поправить прошлого. Ну, по местам? – Лилия встала из-за стола. – Начнем с кухни.
Почти месяц они с Игорем не виделись. Он готовился к выставке. Лишь однажды забежал к ней, поделился радостной вестью, что-де получил письмо с обещанием прислать вызов, и исчез. Лилия не стала ему говорить, что поступила на платные курсы искусствоведов. Еще раз он зашел перед отъездом в столицу.
– Лилечка, еду! – он обнял ее за талию и закружил по комнате.
– Пусти, сумасшедший! Упадем и поломаемся, и никуда не поедешь. Вон ты какой худющий, кожа да кости!
– А, ерунда! Зато я такую картину написал, ахнешь! Но это сюрприз. Увидишь, когда вернусь. Я уже отправил холсты почтой Валентину Федоровичу.
– Рада за тебя безумно. Желаю успеха. Храни тебя Бог, – Лилия перекрестила Игоря и трижды расцеловала.
– Как в церкви побывал, –пошутил он. – На душе благостно.
– Не надо так, – упрекнула Лилия.
– Прости, матушка Лилия, – не унимался Игорь.
Она махнула рукой: радуется, как дитя. Они договорились встретиться через десять дней у бабы Нюры. Если он задержится, то пошлет телеграмму бабуське: для Лилии.

Февраль стоял теплый, снег таял, в воздухе пахло весной. Лилия запыхалась, пока шла от остановки, остановилась на минуту перевести дыхание, расстегнула шубу и толкнула знакомую калитку. На тропинке, ведущей к избе, стояла девочка в белой кроличьей шапке и красном пальтишке, отороченном по подолу и вороту искусственным мехом. Из-под нахмуренного лобика смотрели синие, не по-детски серьезные глаза.
«Уж не дочка ли Игоря? Глаза-то вылитые его, и взгляд... – Лилия от неожиданности растерялась. – Может, и жена здесь»?
– Ты кто? – спросила у малышки, подходя ближе.
– А ты?
– Меня зовут Лилия Евгеньевна.
– А меня Лилечка.
«Ну, точно. Моя тезка», – Лилия невольно улыбнулась.
– А где папа с мамой?
– Не знаю. Я с бабой Нюрой живу. Баба Нюра кашу варит.
Лилия ничего не понимала. Теряясь в догадках, она взяла девочку за руку.
– Не замерзла? Может, пойдем в дом?
– Пойдем, – согласилась Лилечка и зашагала рядом со взрослой Лилией.
Старушка обрадованно засуетилась вокруг знакомого человека.
– Ну, слава Богу! Хоть ты, дочка, появилась. Ума не приложу, что с девонькой делать.
– Что случилось, баба Нюра? Где Игорь?
– Уж и не знаю, что думать да гадать. Привезла его дочку соседка ихняя, говорит, пусть маленько у вас поживет, она думала, я родная бабушка Игорю-то, говорит, родители в больнице, на самолет ехали в машине и перевернулись, лед на дороге, скользко. Говорит, ей из милиции сообщили. Ну, она забрала Лилечку из садика и сюда, знала, где он художничает, говорит, вместе работаем.
У Лилии ноги подкосились от неожиданной вести, она опустилась на лавку. Господи, за что? Баба Нюра продолжала.
– Вот и нет никого с тех пор. Они ведь оба, как горемыки, одни-одинешеньки на белом свете, Игорь с Надей-то. У Игоря бабушка давно умерла. Надя – вообще детдомовская. А я куда с девонькой-то? Стара да немощна совсем.
Лилия посидела молча, собираясь с мыслями. Приняв решение, поднялась собранная и сосредоточенная, как обычно, в трудные минуты жизни.
– Лилечка, ты пойдешь ко мне в гости? Баба Нюра старенькая, ей тяжело тебе кашу варить, устала она...
– А у тебя кукла есть? А книжки красивые?
– Книжки есть, а куклу я тебе куплю.
– Тогда пойдем. Баба Нюра, а ты плакать не будешь? Ты не боишься одна?
– Я, деточка, давно привыкшая одной-то быть. Идите с Богом!
– А я и адреса Игоря не знаю, – спохватилась Лилия.
– Есть у меня. Игорь и телефон свой записал, на всякий случай, говорит, вдруг понадоблюсь, – бабка говорила, а сама в это время бумажку доставала из-за иконы в углу. – Вот он, дочка.
Лилия привезла тезку домой, накормила и уложила спать. У девочки глазки слипались, видно, привыкла в детсадике спать после обеда. Сама за телефон села. В первую очередь разыскала соседку Игоря в Рекламном бюро. Та плачущим голосом говорила в трубку.
– Как сообщили мне про Надежду с Игорем, так я Лилечку к бабке отвезла. Про них ничего не знаю, у меня самой несчастье. Муж на пожаре сильные ожоги получил, он пожарник, вот я каждый день бегаю к нему да дежурю через сутки...
Лилия прервала ее.
– Сочувствую вашему горю. А в какой больнице ваши соседи?
– Во второй травматологической, за городом. Ой, совсем забыла! Игорю три телеграммы из Москвы пришли.
– Спасибо. Я забегу как-нибудь, заберу.
Записав телефон соседки, повесила трубку. Прежде чем набрать справочную второй горбольницы, посидела, набираясь решимости: а вдруг? Сама себя успокоила, что позвонили бы соседке и на работу, если бы случилось самое страшное. Пока минут десять набирала постоянно занятый номер, руки перестали дрожать нервной дрожью.
– Справочная? Я бы хотела узнать о состоянии Черниковых Игоря и Надежды.
В трубке помолчали, потом спросили:
– А вы кто? Родственница?
– Нет, знакомая.
– Оба в реанимации. Состояние крайне тяжелое. Лилия медленно опустила трубку на рычаг. Тут же вскочила, бросилась было в прихожую – немедленно в больницу! – но, вспомнив про спящую девочку, остановилась. Сердце вдруг заколотилось, как бешеное. Накапала в стакан валокордина, развела водой и выпила. Приходя в себя, сидела в кресле. Вот-вот должна прийти мать. Александра Степановна открыла своим ключом дверь, вошла и, увидев Лилины сапоги и шубу, крикнула:
– Лиля! Что случилось? Почему дома?
– Тише, ма, ребенок спит, – Лилия вышла из зала.
– Какой ребенок? Чей? – мать понизила голос до шепота.
– Я тебе все объясню.
После рассказа дочери Александра Степановна спросила:
– Ты его любишь?
– Мама, ты не поняла, мы с ним по-дружески встречались, я пыталась его поддержать, утешить, знаешь, какие художники беспомощные, мнительные, неуверенные в себе...
– Ну, откуда мне знать! Хотя... читала, конечно. Странно это как-то. Не любишь, а заботишься. У него, говоришь, жена есть.
– Я просто по-человечески относилась к нему, что тут странного?
– Ты странная, Лилечка. Сейчас каждый о себе заботится, до других ему дела нет. Зачем тебе такая обуза? Чужой ребенок...
– Это временно, пока родители в больнице. Куда я ее дену?
– Пусть бы и жила у бабки.
– Это жестоко, мама. Я ведь тебе все объяснила! – Лилия начала раздражаться на материно непонимание таких простых вещей, как помощь ближнему в беде.
– Ну, ладно, ладно, я побуду с ней, а ты съезди.

Лилия на такси помчалась в больницу. Ей удалось переговорить с врачом-реаниматором. У Игоря положение было не столь безнадежным, как у его жены. У него был открытый перелом голени правой ноги, перелом лучевой кости и фаланг трех пальцев правой руки. Главную тревогу у врача вызывала черепно-мозговая травма правой стороны головы и сильное сотрясение мозга. Лилию больше всего расстроили переломы пальцев. У Надежды, кроме переломов, были повреждения внутренних органов в брюшной полости с кровоизлияниями. Угроза перитонита не исключалась и по сей день.
– Я могу повидать Игоря Петровича?
– К сожалению, это невозможно. В реанимацию посторонним запрещено. К тому же он без сознания. Передачи пока не нужны. Звоните, справляйтесь в справочной.
Лилия вышла из больницы расстроенная. Посидела на автобусной остановке, обдумывая услышанное. Неожиданно возникшая забота побуждала к действиям. Она поехала на работу, вызвала Павлину и Катерину, распределила между ними свои обязанности, Павлина будет ежедневно по утрам подписывать все необходимые документы. Вкратце рассказала о случившемся. Женщины сочувственно повздыхали. Позвонила к соседке Игоря, съездила к ней, забрала телеграммы. Заскочив по пути в «Детский мир», купила Лилечке обещанную куклу и большую лохматую собаку. Едва вошла в квартиру, в прихожей появился отец с девочкой на руках.
– А вот и мамка наша пришла, – бодрым тоном возвестил он.
– Это не мама, это Лилия Евгеньевна, – поправила его малышка и требовательно спросила у Лилии: – А где моя мама? Где папа?
– Папа с мамой в больнице лежат, они заболели, но скоро поправятся и вернутся домой. А пока ты у нас погостишь, ладно? Будем с тобой в куклы играть, книжки читать, мультики смотреть.
– Ладно, – степенно, как взрослая, согласилась девочка. – Дедушка Женя, спусти меня на пол.
Лилия видела, с какой неохотой отец выполнил просьбу девочки. Поймав ее взгляд, он смущенно хекнул.
– Тебя вспомнил, как маленькую на руках носил. Старею, внучку бы мне такую... А у тебя есть дедушка, Лелюшка?
– Нету. Баба Нюра только есть. И мама. И папа. Больше никого.
– А хочешь я буду твоим дедушкой?
– А ты добрый?
Евгений Иванович растерялся. Лилия не вмешивалась, ждала, что ответит отец на неожиданный вопрос.
– Не знаю, малышка...
– Ну, какой ты? Как Бармалей или как доктор Айболит? – у нее были свои понятия доброты и злодейства.
– Я как папа Карло, – нашелся Евгений Иванович.
– Ну, тогда тоже добрый, – заключила девочка. – Тогда я возьму тебя в дедушки.
– Вот и славно, внучка! Баба Шура! – позвал он жену. – А меня Лелюшка в дедушки взяла!
Тут Лилия достала из сумки коробку с куклой «Аленкой» в роскошном наряде.
– Ой! – глаза девочки вспыхнули восторгом. – Какая она красивая...
Лилечка бережно обхватила куклу руками, прижала к груди и прошептала:
– Она – моя?
– Твоя, твоя... – Лилия подняла легкую, как перышко, Лилечку с куклой на руки. Ее пронзила жалость и... любовь к маленькому слабому человечку.

Они поужинали всей семьей, причем лучшие кусочки Александра Степановна подкладывала Лилечке. Девочка повеселела, ей было уютно и вольно среди новых знакомых, радовалась она и тому, что у нее появился деда Женя. Она, важничая, обращалась к нему не иначе, как «деда Женя, который папа Карло...». Наигравшись, она уснула под тихий голос Лилии, читавшей сказку. Дочка Игоря оказалась на редкость послушным, некапризным ребенком.
Лилия прочла телеграммы из Москвы. Все были от нового знакомого Игоря, художника Заславского. Во всех – одно содержание: «В чем задержка? Срочно сообщи». Немного подумав – решалось будущее Игоря – она через справочную столицы узнала телефон Заславского. С минуту колебалась: кто она такая, как ей представиться? – затем решительно набрала номер.
– Кто спрашивает? – раздался в трубке женский голос.
– Знакомая Игоря Черникова из Н., – отрекомендовалась Лилия.
– Да-а-а? – нараспев протянул мужской тенор, через секунду сменивший женский.
– Вас беспокоит знакомая Игоря, художника из Н., – повторила она.
– Я понял, слушаю вас. Где Игорь?
– С ним случилось несчастье. Они с женой ехали в аэропорт, перевернулась машина...
– Они живы? – перебил Заславский, не дослушав.
– Слава богу, да. Но оба в тяжелом состоянии в реанимации, – в голосе Лилии зазвучали слезы.
– Что же вы плачете, знакомая Игоря? Радоваться надо. Живы – это главное, остальное – дело времени. Как вас величают?
– Лилия... Евгеньевна, – с голосом ей удалось справиться, но слезы текли, не переставая: разрядка после напряженного дня.
– Красивое имя и... редкое. Стоп, я недавно где-то его встречал, – он замолчал, припоминая. – Вспомнил. Игорь прислал мне холсты и список с названиями картин. Есть среди них «Мать Лилия». Полотно интересное. У вас есть ребенок?
– Нет, – кратко ответила Лилия.
– На картине женщина с ребенком на руках, типа Мадонны Рафаэля, знаете? Правда, она почему-то в монашеской рясе. Это вы?
– Не знаю. Я не видела у Игоря этой картины.
– Ну, ладно, узнаем после. Вы говорите, знакомая? Просто знакомая?
– Можно сказать, что друг.
– Так вот, друг Лилия, Игорь – очень талантливый художник. Его выставка, уверен, произведет сильное впечатление. Это говорю я, Заславский. Я подготовлю его картины, пусть он не беспокоится, и вы тоже. Передайте ему привет и пожелания скорейшего выздоровления. Берегите его.
– Спасибо вам. Вы добрый человек!
– Ха-ха-ха! – зарокотало в трубке. – Я злой, как черт. Бездарей я просто уничтожаю. А талант – редкость, – голос приобрел задушевность. – Я преклоняюсь перед избранниками Всевышнего. До свиданья, мать Лилия. Уверен, что он писал вас. Мрачновато, но таковы его фантазии. Тут уж художник невластен над собой.
– До свиданья, – попрощалась и Лилия.
«Почему я? Он меня не рисовал. Может, это и есть сюрприз?» – она не знала, что и думать.

На третий день в справочной ей сообщили, что Черников пришел в сознание, а Черникова очень плоха. И добавили, что врач просила приехать для беседы, поскольку других близких у супругов нет, во всяком случае, больше никто не появлялся. Лилия попросила Катерину поехать с ней, когда зашла в кафе за белым халатом.
Подруга осталась внизу, возле приемного покоя, а Лилия поднялась на второй этаж, в кабинет врача-реаниматора.
– Черникова ночью скончалась. От перитонита. Мы и так делали невозможное, боролись за ее жизнь как могли. На войне от таких ранений умирали сразу... Что с вами?
Посетительница побледнела, казалось, она вот-вот потеряет сознание. Врач поспешно налила воды.
– Выпейте. Вы же говорили, что знакомая, – укоризненно покачала она головой. – Родных мы обычно подготавливаем. Я не думала, что вы так... Просто знакомая…
Врач еще что-то говорила в оправдание, Лилия слушала в полуха.
– У нее ребенок, дочка. Как же без матери?
– Милая вы моя, сколько детей в мире и без матери и без отца. Его мы на ноги поставим, я вам обещаю. Он сегодня в сознание пришел. Плох еще, но это дело времени. Девочка, наверно, у вас? У них же родни нет.
– Да, у меня.
– Своя-то семья есть?
– Я живу с родителями.
– Я имела ввиду другое.
– Нет, я незамужем, и детей нет.
– Может...
– Сложно... это.
– Сложности создают сами люди, причем из простых вещей, – врач помрачнела и, нервно размяв в пальцах папиросу, закурила.
– Доктор, вы пока Игорю Петровичу не говорите о смерти жены.
– Ни в коем случае. Потрясений ему нужно избегать. Попрощаться ему, к сожалению, не придется. Ее уже в морг отвезли на вскрытие. Хоронить-то есть кому?
– Схожу к ней на работу, к соседям, сама помогу. Похороним сообща.
Катерина неторопливо прохаживалась у входа в больницу.
– Ну, что? Как? – кинулась с расспросами.
– Плохо, Катюша. Жена Игоря умерла.
– А он?
– Он лучше, в сознание пришел.
– Слава богу! А дочка-то его, выходит, осиротела? Бедняжка! Как они теперь? – посочувствовала Катерина чужим людям.
– Хоть бы Игорь выздоровел, а там видно будет. Слушай, Кать, как бы мне к нему пробраться, а? В реанимацию посторонним нельзя, запрещено.
– А! – Катерина пренебрежительно махнула рукой. – Ну их, с ихними запретами. Житья нет от их «нельзя». Сейчас мы это дело провернем. Ты подожди здесь, а я мигом – на разведку.
Четверти часа не прошло, как подруга явилась и зашептала заговорщицки, оглядываясь по сторонам.
– Он сказал, после десяти вечера подходите, когда врачи разойдутся по домам. Дежурного он возьмет на себя.
– Кто «он»?
– Медбрат, кто же. Нам крупно повезло, что мужик сегодня службу несет. К тому же, – Катерина выразительно щелкнула по горлу, – любитель. Особенно нахаляву. Правда, с претензиями: кроме водки, говорит, ничего не пью, даже коньяк. Они тут все привыкшие к спирту. Разборчивые. Но ты, подруга, не печалься. Правда, с водкой напряженка, места надо знать. Есть у меня один«жучок», швейцаром в кабаке работает. У него в любое время дня и ночи отовариться можно.
– Что бы я без тебя делала? – воспрянула духом Лилия.

На автобусе они вернулись в центр и разошлись – каждая по своим делам, договорившись встретиться вечером у больницы.
Пока Лилия раздевалась в прихожей, Лилечка с куклой стояла тут же, о чем-то сосредоточенно размышляя.
– Можно ты будешь моей второй мамой? – вдруг спросила она.
– Как? – Лилия оторопело опустилась на корточки и снизу вверх посмотрела на малышку-тезку.
– Пока моя первая мама болеет, ты будешь вместо нее. Хочешь?
– Хочу, моя девонька, – Лилия повторила понравившееся ей словцо бабы Нюры. – Очень хочу. А почему ты не спросишь, как деду Женю, добрая ли я?
– Я и так знаю, что добрая. Злая не купила бы мне куклу и собачку.
«Много ли ребенку надо? Купила куклу и добрая», – подумала Лилия.
Катерина уже ждала ее на остановке. С предосторожностями они прошмыгнули мимо приемного покоя – там кого-то привезли на «скорой», бочком-бочком пробрались в закуток к двери отделения реанимации. Катька придержала Лилию за рукав: «Жди здесь», – и юркнула за дверь. Через минуту вернулась:
– Порядок. Снимай шубу, надевай халат. Третья палата – по левой стороне в самом конце. Быстрей. Ему сделали «сонник».
Лилия переоделась, на цыпочках ступила в коридор, залитый голубоватым дневным светом. Прошла в конец, быстро открыла и сразу же притворила за собой дверь палаты. В небольшой комнате с белыми стенами и потолком стояла одна кровать. На прикроватной тумбочке горел ночник. Лилия бесшумно подошла к изголовью, отметив взглядом, что в ногах у Игоря правее к краю свисает на цепочке большая гиря. Его правая загипсованная рука лежала поверх одеяла в белом пододеяльнике. Голова была забинтована. Свободными от бинтов оставались глаза, нос и рот. Игорь лежал с закрытыми глазами. Может, спал? Или опять в беспамятстве?
– Игорь, – тихонько позвала Лилия.
Он не шелохнулся. Она наклонилась, почти коснулась губами уха.
– Игорь, – громче повторила она.
Он слегка вздрогнул – шевельнулись ресницы – и медленно открыл глаза.
– Кто здесь?
– Это я, Лилия...
– Ты пришла, любимая...
– Тише, Игорь, нас могут услышать. Здесь нельзя находиться. И говорить тебе нельзя. Ты слушай...
– Я счастлив, ты пришла...
Лилия поняла, что начал действовать укол: он говорил замедленно, будто с трудом размыкая губы.
– Послушай, дорогой мой, ты поправишься, все будет хорошо, Лилечка у меня, твоя жена тоже здесь, в этой больнице, я звонила Заславскому, все будет хорошо...
– Ты сказала «дорогой мой». Я, правда, дорог тебе? – казалось, он понял лишь первую фразу.
– Да, да, Мне нужно уходить. Тебя скоро переведут в общую палату. Я буду приходить. Мы с Лилечкой придем. До свиданья...
– Славная моя, я всегда любил только тебя, и я всегда буду любить тебя... Ты пришла. Я так ждал тебя, так тосковал. Не исчезай, не покидай меня, любимая...
– Я приду, я не покину тебя, – Лилия наклонилась и прикоснулась губами к сухому, жаркому рту.
– О-о-о, – простонал Игорь и затих.
Снотворное подействовало: он уснул. «Подумает, что ему приснилось», – она тенью выскользнула из палаты, через коридор и за дверь.
– Ну, как? – нетерпеливо спросила Катерина. – Успели поговорить?
– Он как пьяный, ничего не понимает...
– Ну, еще бы! Он же в кайфе от наркотика, вот и выглядит «как пьяный». «Сонники» все с наркотическим эффектом, особенно в инъекциях, – со знанием дела Катерина раскрывала перед несведущей подругой тайны медицины, пока они, выйдя из больницы, спешили к автобусной остановке.
– Ну-ка, Марина, – командовала она, – давай мне любимое платье Надежды, поищи новое белье и обувь.

Гроб, венок с лентой, белую ткань и другие похоронные принадлежности доставили на дом. Лилия заказала в кооперативе с поэтическим названием «В последний путь». На кладбище народу было немного, в основном, мужчины и женщины из магазина, где работала Надежда. Как договорились, приехал Евгений Иванович с Лилечкой. Лилия встретила их возле ворот. Девочка, глядя на серьезные лица взрослых, тоже посерьезнела и молча шла между ними. Лилия за руку подвела ее к гробу.
– Девонька моя, простись с мамой.
– Почему?
– Ты больше ее не увидишь.
– Она умерла?
– Да, Лилечка. Она сильно болела и умерла. Поцелуй маму в лоб.
– Я боюсь, – девочка вцепилась в Лилину шубу.
– Это же мама твоя, девонька. Не надо бояться. Давай вместе простимся, сначала я, потом ты.
Лилия наклонилась и коснулась губами лба незнакомой ей женщины. Хотя Надежда уже не казалась ей незнакомой: после хлопот с похоронами. Лилечка тоже наклонилась и поцеловала покойницу.
– А ты не умрешь? – спросила девочка, ее синие, как озерные чаши, глаза наполнялись слезами.
– Я не могу умереть, потому что нужна тебе. Не плачь, доченька, – Лилия взяла девочку на руки и, прижавшись щекой к ее мокрому от слез личику, понесла к воротам.
На поминках – по старинному русскому обычаю – были и кутья, и кисель, стоял граненый стограммовый стаканчик с водкой, прикрытый куском черного хлеба с солью.

В эти хлопотливые дни Лилия звонила в справочную больницы, и ей постоянно отвечали, что состояние больного удовлетворительное. Отец стал возить Лилечку в детсадик. Чаще других он и забирал ее оттуда по вечерам после работы. Лилия была дома, когда они, смеясь – старый да малый всегда лучше понимают друг друга, открыли входную дверь и с шумом стали раздеваться.
– Мама! – вдруг крикнула девочка так естественно и просто, будто всегда называла Лилию только так. – А Сережка-кошка поцеловал меня в щечку и сказал, что я сиротка и меня надо жалеть.
От слова «мама», впервые обращенного к ней, Лилия обмерла, сдерживая готовые хлынуть слезы. От последней фразы ее охватило негодование: до чего жестоки и бестактны взрослые, мальчик не мог сам додуматься.
– Какая же ты сиротка? У тебя папа есть, и я есть, и деда Женя, и баба Шура, – говорила она, а сама думала, что нужно обязательно сходить в садик и прекратить эти разговоры, чтобы не травмировать детскую душу.
Игоря перевели в общую палату и, набрав полную сумку домашней еды и молочных продуктов, Лилия поехала к нему. Войдя в палату, со всеми поздоровалась, у многих сидели посетители, и, отыскав глазами Игоря – он лежал в самом углу – направилась к нему. Едва присела на стул, едва взглянула на него, как поняла: он знает о смерти жены.
– Я так благодарен тебе за все, за дочку, за жену...
– Не надо, Игорь. Пожалуйста! А то разревусь. Как ты себя чувствуешь?
– Сносно. Нога болит сильно, говорят, смещение, вот и тянут кость на место с помощью гири. В голове шум – иногда.
– А рука, пальцы?
– Здесь лучше. Я так боялся, сама понимаешь. Пальцы уже двигаются, – приподняв руку, он пошевелил пальцами.– Видишь?
– Вижу. Дай-то бог, чтобы все было хорошо. Я верю, ты выздоровеешь, и все будет, как прежде.
– Лиля, а я тебя во сне видел – так ясно, как сейчас, тоже в белом халате. Ты мне что-то про дочку говорила, про Заславского...
– Это был не сон, – улыбнулась Лилия... – «И правда, заспал и не помнит ничего».
– Ты приходила в реанимацию? – от удивления Игорь повысил голос.
– Тише, тише. Да, приходила один раз, чтобы убедиться, что ты живой. Я звонила Заславскому, он тебе три телеграммы прислал.
– Какая же ты умница! Что-то в глаз попало, посмотри, пожалуйста, – Игорь зажмурился.
Лилия достала из сумки носовой платок и, наклонившись, промокнула повлажневшие глаза Игоря.
– А я еще что-то вспомнил... во сне было, – его голос осел от волнения: было или нет?
Она догадалась, что он вспомнил поцелуй.
– А вот это тебе приснилось, – сделав упор на слове «это», она выдала себя. Спохватилась и залилась краской.
– Завтра мы с Лилечкой придем, – она перевела разговор со щекотливой темы на житейскую.
– Знаешь, тоска такая здесь лежать и неудобства всякие. Я ведь беспомощный совсем. Правда, есть уже приспособился левой рукой, скоро заправским левшой стану. Ты извини, я все о себе да о себе. Как ты?
– Нормально. У нас все в порядке. Я изредка забегаю на работу, хлопоты разные... Надя вот... – Лилия осеклась.
– Я даже не простился. Хорошая она была женщина, веселая, добрая. Так радовалась за меня, когда провожать поехала, всю дорогу говорила, говорила... Осиротели мы с Лилечкой, – Игорь замолчал, прикрыл глаза.
– Не говори так. Лилечка мне, как родная. Я полюбила ее... как дочь. Если я нужна вам... – ее голос прерывался от волнения.
– Это правда, Лиля? Нет, не может быть, ты говорила, что не любишь меня. Значит, ты из жалости хочешь поступить так...
– Жалость и любовь – так близки... Тебе нельзя волноваться, Игорь. Поговорим обо всем после, все решим. Успокойся, дорогой!
– Поцелуй меня, пожалуйста. Это не сон? – у Игоря подозрительно заблестели глаза.
Лилия неприметно огляделась по сторонам и, сделав вид, что поправляет воротник рубашки, быстро коснулась губами его губ. Она не знала, только ли жалость испытывает к Игорю, так все смешалось в ее душе, жаждущей только отдавать, дарить тепло и ласку нуждавшимся в них людям – щедро и бескорыстно, не думая о воздаянии за добро.
Они сидели с Катериной в кабинете Лилии. Все разошлись по домам, лишь они сумерничали, не зажигая света.
– Я не могу оставить Лилечку, она зовет меня мамой.
Наверное, я выйду за него замуж.
– Что ты за человек, Лелька? Другая покрутила бы с ним любовь, пока он при жене был и – привет! Попользовалась бы мужиком в свое удовольствие – легко и беззаботно, без семейного хомута. А ты? Ненормальная, что ли? Ведь сама говорила, что не любишь его, что у вас – дружба. Если любовь, еще понятно. И ребенок чужой. Зачем тебе? Своего можешь родить, если понадобится, еще не поздно. Убей меня бог, не понимаю тебя, – недовольно выговаривала Катерина.
– Я Лилечку люблю, не чужая она мне. А Игорь... Может, и полюблю его – со временем. Он-то меня давно любит.
– Ах, лю-ю-юбит, – насмешливо протянула подруга. – Еще бы ему не любить. Где он еще такую дуру найдет? И за девчонкой ухаживать, и за ним, калекой... Ой, прости, пожалуйста! Он, может, и нормальным будет, но здоровья-то не вернешь. Сама говорила, что с головой у него неладно.
– Ничего, вылечим. Надо будет, в Москву повезу. Лилечку есть с кем оставить, здесь ты меня заменишь.
– Похоже, ты окончательно решила. А я, грешным делом, думала, мой совет тебе нужен. Как в молодости, помнишь?
– Катя, милая, ты столько добра мне сделала! И тогда,и сейчас. Пойми же меня, подружка! Я умом все трудности предугадываю, все знаю наперед, да душа у меня с умом в разладе, рвется безоглядно к девоньке моей, к Игорю. Ведь в беде они оба. Как я могу не помочь?
– Ну, блаженная... – горестно вздохнула Катерина и замолчала.

07

Яндекс.Метрика