Арт Small Bay

08

Монахиня
Светлана Ермолаева

Лилия через день забегала в дом Игоря за почтой. Пришла телеграмма от Заславского: «Выставка состоялась. Успех. Особенно «Мать Лилия». Принимаем Союз». Она кинулась с радостной вестью в больницу. Игорь уже садился, приподнимая рычагом спинку специальной травмокровати, читал газеты и журналы, их приносила Лилия.
— А у меня два сюрприза. Вот первый, — и она с улыбкой взмахнула телеграммой.
— Что там? — взволнованно спросил он, догадавшись, откуда весть.
— На, читай! Спляшешь, когда выздоровеешь.
— Лилька, родная, как я счастлив! Ты мой ангел-хранитель, — он потянулся к ней, взял за плечи.
Все ходячие в палате ушли на обед, один не ходячий дед полулежа ел кашу. Лилия не противилась поцелую, у нее было легко и радостно на душе.
— А второй сюрприз? — ласково спросил Игорь.
— Я окончила курсы искусствоведов: по изобразительному искусству. Мне обещали место в Музее искусств.
— Здорово! Умница, любимая...
Он прижался к ее губам, обнимая все крепче и крепче.
— Ты с ума сошел, — высвободилась она из объятий, с трудом переводя дыхание.
— Я давно схожу с ума по тебе, — он смотрел с детским простодушием.
— Не надо, Игорь... Не здесь нам объясняться.
— Ну, ладно, не сердись. А как же кафе? — перевел разговор на другую тему.
— Оформлю доверенность на Катерину. На какое-то время. Потом видно будет.
Дома Лилия обо всем рассказала матери, пока они были одни. Дед гулял с Лилечкой в скверике.
— Ма, я выйду за него замуж. Будем жить в его квартире. Лилечку буду привозить к вам.
— А может, не надо? Ты недостаточно хорошо его знаешь.
Порядочный ли он человек? Пожили бы без регистрации. Вы взрослые люди, необязательно сразу в ЗАГС мчаться.
— Ай-я-яй, а еще бывшая учительница! А как же моральный облик будущего члена будущего коммунистического общества? — ироническая усмешка скользнула по губам дочери.
— Ты у меня даже слишком моральная, что выглядит неестественно в наше время всеобщей раскованности, если не сказать, распущенности.
— Ма, я не стремлюсь проставить в паспорте штамп о замужестве. Я хочу удочерить Лилечку. Единственное, ради чего я собираюсь выйти замуж за ее отца.
— А любовь?
— Любовь приходит и уходит, а дети остаются.
— А если без штампов-афоризмов доморощенных философов?
— Ну, правда, ма, я не знаю, что тебе ответить.
— Просто не лукавь, скажи, как есть.
— Игорь был моим первым мужчиной. Помнишь выпускной?
— Что-о-о? — у матери округлились глаза. — Этот трус, этот подонок?
— Ну, зачем ты так? Ведь ты его даже не видела. И ты ничего не знаешь. Еще тогда, через несколько месяцев после случившегося он делал мне предложение, я ему отказала. Все эти годы он искал меня, любил...
— Лиля, ты умная, но ты слишком доверчивая, девочка моя. Человек, предавший один раз, предаст еще и еще.
— Нет, ма, я верю ему.
— Ну, хорошо, тебя, я вижу, не переубедишь. Регистрируйся, удочеряй, об одном прошу: не выписывайся от нас, из своего родного дома. Мало ли что...
— Я думаю, в этом нет необходимости. У Игоря — однокомнатная квартира, из-за этого он и снял чердак у бабы Нюры.
— Мы с отцом помрем, и у Лилечки будет квартира. Обо всем нужно думать заранее. Дед в ней души не чает, как в тебе когда-то.
— А ты?
— Милая девчушка. Если бы она была твоя. Мы, женщины, в подобных вопросах щепетильнее мужчин.

Игорь вышел из больницы, прихрамывая и опираясь на палочку. Месяц лечился амбулаторно: массаж, разработка пальцев на правой руке, соленые ванночки. Лилия буквально разрывалась между ним, Лилечкой и работой. Они подали документы в ЗАГС и до регистрации жили порознь: он у себя, она с девочкой у себя. Так настояла Лилия. Но вечера она проводила в его квартире: готовила, стирала, убирала. Он попробовал делать карандашные наброски, пальцы еще плохо слушались.
— Игорь, я все забываю у тебя спросить. Что за картина «Мать Лилия»? — однажды поинтересовалась она.
— А это ты, родненькая. И Лилечка. Помнишь, сюрприз?
— А почему я в монашеской одежде?
— Кстати, откуда ты знаешь об этой картине?
— От Заславского.
— Понятно. А что в черном... Не могу объяснить, так меня осенило. Надеюсь, я не окажусь пророком, и ты не уйдешь в монастырь? Не сбежишь из-под венца? Кстати, а не обвенчаться ли нам в церкви?
— Нет, — коротко бросила Лилия.
— Почему? Сейчас это модно, — не придав значения ее односложному ответу, продолжал он. — Молодежь поголовно венчается. Красивый обряд, мне как-то рассказывали. Давай, а?
— Игорь, я прошу тебя, не надо шутить серьезными вещами. Пусть другие устраивают балаган в святом храме.
— Вот как? Интересно. Выходит, не зря тебе церковка тогда приглянулась? Воспоминания связаны? Может, ты верующая?
— Если это имеет для тебя значение...
— Нет, нет, мне все равно. Так, праздное любопытство.
— Да, я верующая, правда, не совсем в том смысле, который вкладываешь ты в слово. Я верю в добро, в справедливость, в человечность. Верю, что наш путь предопределяется высшим разумом. Я не хожу в церковь, не молюсь принародно. Обращение к Богу не терпит многолюдия, оно должно совершаться наедине. Ну, что еще? Немного занимаюсь благотворительностью, перевожу деньги в Московскую епархию на восстановление православных храмов. Вот, пожалуй, и все.
— Вот не думал, что рядом со мной живет такой щедрый, благородный человек, — едва уловимая насмешка просквозила в его тоне.

В один из вечеров позвонил Заславский и сообщил, что три картины художника Черникова поедут зарубеж, а именно: по соцстранам, с чем он и поздравляет Игоря и его друга Лилию.
— Вы — мой ангел-хранитель! — радостно и возбужденно закричал Игорь в трубку.
Лилию слегка царапнуло по душе, ведь и ее он называл так.
Получив членский билет Союза художников СССР, Игорь вступил в члены Худфонда местного отделения, заказал на осень две путевки в Крым в Дом творчества.
— Но я не смогу, — сказала Лилия. — Лилечка пойдет в нулевой класс, ты же знаешь.
— Ладно, что-нибудь придумаем, — он беспечно махнул рукой.
Успех вскружил ему голову. Несмотря на хромоту, он целыми днями носился по городу, о чем-то договариваясь, подписывая различные договора, готовясь к выставке. Лилия не узнавала сдержанного, скованного, замученного сомнениями мужчину, каким он представился в их первую, через много лет, встречу. Он постоянно пребывал в радостном возбуждении, в его поведении появилась беспечность, игривая легкость. Казалось, ему хотелось очаровать всех вокруг себя. И он очаровывал. Лилия наблюдала это в собственном доме, в день знакомства Игоря с родителями.
— Милая мама Шура! Можно я вас буду так называть? Я ведь рос без матери и не испытал сыновних чувств. Я прошу вас быть мне вместо матери, а я буду любящим и послушным сыном, — Игорь наклонился и неожиданно для всех поцеловал руку Александры Степановны.
От бурного натиска будущего зятя мать слегка оторопела. Но быстро нашлась и церемонно поправила его:
— Раз так, то давай уж по русскому обычаю — трижды облабызаемся.
Они расцеловались. Лилечка захлопала в ладоши.
— Как нас много! Мы все семья, да? Мама, папа, деда,баба.
— Да, моя девонька! — Лилия взяла ее за ручку. — Прошу всех к столу.

За ужином Игорь захмелел и потом долго откровенничал с Александрой Степановной на кухне, пока та мыла посуду, рассказывая, как он безумно любит ее дочь, как он всю жизнь о ней мечтал, как он счастлив, что они скоро поженятся. Мать мысленно корила себя за недоверие к избраннику Лилии.
Свадебный вечер устроили в кафе. Игорь, посоветовавшись с невестой, пригласил Марину и троих мужчин. Впервые на двери «Радуги» появилась табличка «Свадебный банкет». Крепких напитков на столе не было, только сухое вино и шампанское. Но и без того было шумно и весело. Завязывались скоропалительные романы. Коллеги-художники запускали фейерверки острот, анекдотов, длинно и умно рассуждали о живописи, запросто упоминая имена великих своих собратьев. Опасная болезнь — словоблудие, оно отвлекает человека от поступков. Благородные на словах нередко оказываются непорядочными на деле. Огромна пропасть между словом и делом, не каждому удается преодолеть ее, ступая по жердочке от одного края к другому, от слов — к делам. Многие так никогда и не решаются перейти пропасть, остаются на краю с пустыми словами, не наполненными содержанием поступка, теша себя иллюзией собственного благородства, выдавая воображаемое за свершившийся факт.
Лилия только посмеивалась про себя, слушая, как Игорь соловьем заливается возле Катерины. «Еще одна, очередная жертва для очаровывания. Зачем это ему?» — но тут же обрывала мысль, находя, что желание Игоря понравиться ее подруге, пожалуй, естественно и ничего в нем дурного нет. Они с Игорем не танцевали. Лилия заботилась о его ноге. Врач предупреждала при выписке, что в течение года должен быть щадящий режим, никаких резких движений, переутомления. Очаровав Катерину, Игорь пересел к другому объекту: Павлине. Катька подвинулась к Лилии.
— Слушай, — зашептала она. — Светка-то наша глаз не сводит с твоего художника. Втрескалась, поди, по уши. Ну и дура. Он только о тебе и говорит. Все уши прожужжал, какая ты красивая, добрая, умная. Я и без него знаю, — по ее брюзжанию непохоже было, чтобы Игорь ее очаровал.
— И он на нее косился, между прочим. Не ревнуешь?
— Зачем? Что между ними общего? Она девочка совсем... Я, наверно, и не знаю, что такое ревность.
— Не любила, вот и не знаешь. Да и мужиков у тебя из-под носа, видать, не уводили. Я раз чуть до смерти одну гадину ни прибила. Но он и сам гадом оказался — два сапога, друг друга стоили.
— По-моему, ревность — это недоверие, а оно унижает достоинство человека. Значит, дурное чувство.
— Блажен, кто верует!.. Смотри, уведет. Девка в самом соку да и красотка. Особенно сегодня — как артистка, помнишь Марину Влади в «Колдунье»? И ведь знает, чертовка, как себя поднести. Это простенькое белое платьице идет ей больше, чем самый роскошный наряд из Бурды. Ишь, как подчеркивает ее точеную фигурку! И личико, как фарфоровое... Вот и увела, гляди-ка!
Лилия чуть повела головой в ту сторону, куда глядела Катерина, и увидела Светку и Игоря, направлявшихся в круг танцующих.
— Ну, что я говорила! Держи, пока не поздно. С тобой, небось, не танцевал.
— Ему нельзя.
— А с ней можно?
— Катя, ну, не будет же он объяснять ей все подробности? Неудобно.
— Эта путанка сама могла сообразить.
— Зачем ты так? Светка — скромная девушка.
— Что-о-о? Ха-ха, держите меня, я падаю, — Катерина и вправду расхохоталась. — Ну, Лелька, ну, наивная. Да они еще в школе «дружили» хором. Вот я точно девушка уже лет пять, потому что не хочет никто. Ах, как она жмется к твоему муженьку, прямо стоя отдается.
— Катя, перестань! Я не выношу пошлости.
Катерина надулась и отодвинулась. Немного погодя налила полный фужер вина и, повернувшись к Лилии, как ни в чем не бывало ласково улыбнулась.
— За тебя, Лилечка! — и выпила до дна.

Потекли дни, однообразные в суете и хлопотах. Катя с помощью Павлины вполне справлялась за хозяйку. Место искусствоведа оказалось временным, но Лилия не расстроилась. Главное, она успеет провести выставку Игоря. Небольшой зальчик в Музее был отведен для местных художников. Игорь днем работал в Рекламе, а вечерами пропадал на чердаке, у бабы Нюры. Период творческого вдохновения совпал с усиленной подготовкой к выставке. Он запретил Лилии приходить к нему.
— Ты увидишь готовые творения, — в речи появилась не присущая ему прежде высокопарность. — Ты — мой главный судья.
Лилия не настаивала, тем более, что сама была занята по горло: готовила дочку в школу. Это оказалось нелегким делом: доставать, стоять в очередях, посещать воскресную загородную барахолку. Каждый жил своей жизнью и непонятно было, для чего они создали семью. Лилии вполне хватило бы Лилечки. Правда, Игорь не раз заводил разговор о ребенке, об их общем ребенке. В конце концов, Лилия пошла в женскую консультацию.
— Вы не будете иметь детей, — прямо сказала женщина-врач, тщательно осмотрев после того, как перебрала кучу анализов.
Дома Лилия сообщила приговор врача. Игорь так расстроился, что, казалось, расплачется, как ребенок. Она утешала, как могла.
— Игорь, дорогой, у нас же Лилечка, слава богу, есть. Если бы вообще детей не было... Ну, не надо. Тебе нельзя волноваться, опять голова разболится и не сможешь писать...
Катерина оказалась права, когда предрекала, что он не будет таким здоровым, как был. У мужа от малейшего нервного расстройства начиналась головная боль. Травма головы не прошла без последствий, хотя врачи ожидали худшего: частичной потери зрения. Но этого, к счастью, не случилось. На зрение Игорь пока не жаловался, а от головной боли пил сильнодействующие таблетки.

Выставка прошла успешно. Все Лилины сослуживицы побывали на ней, и все без исключения восторгались талантом мужа. Даже Катерина изменила отношение к Игорю.
— Молоток твой мужик, горжусь, что знакома. Когда-нибудь дам интервью. Если возьмут, конечно. Талант надо беречь. Ну, я думаю, он в надежных руках. От души жму эти руки...— с напускной торжественностью она пожала одну руку Лилии, другую.
Дома Игорь заговорил о путевках.
— Давай оставим дочку у твоих, а сами поедем.
— Игорь, я не могу. У девочки — ответственный момент, а я ее брошу? Все дети будут с мамами, а наша — с дедом? Ей будет обидно. Я же тебе говорила. Думаешь, не хочется поехать с тобой, увидеть море?.. Вот если бы на будущий год, когда Лилечка подрастет... — На самом деле Лилия не представляла себе, как вообще сможет оставить девочку хотя бы на неделю.
— Куда же я дену вторую путевку? Раз заказал две, должен выкупить две. Такой у нас порядок, — Игорь уже переключил внимание на другую проблему.
То, что муж так небрежно отреагировал на ее отказ от поездки, неприятно поразило Лилию: «Не очень-то, видно, ему и хотелось поехать со мной».
— Выкупи, потом что-нибудь придумаем.
— Ладно.
Через несколько дней он принес домой одну путевку и мимоходом бросил:
— Вторую продал.
Она не стала спрашивать кому, была нелюбопытна. Продал и продал, не выбрасывать же, раз она отказалась ехать. Собирала вещи мужа, аккуратно укладывала их в чемодан. Он готовил этюдник.
— Пока тебя не будет, поживу у родителей.
— Конечно, живи. Что ты здесь одна будешь? Скучно. Да и Лилька там уже привыкла. Дед ее совсем забаловал.
— Разве это плохо? Любой ребенок нуждается в тепле и ласке. А Лилечка — особенно. Мы постоянно заняты, а дед для нее времени не жалеет. Она для него, что свет в окошке.
— Мужик, а такой сентиментальный.
— Он не сентиментальный, он добрый и любит Лилечку, а она это чувствует, и сама к нему льнет, — Лилию удивила душевная нечуткость мужа, ей почему-то казалось, что он способен понять чувства других людей. Разве он написал бы те картины, которые она когда-то впервые увидела на чердаке? Не обладая душой...
Лилия провожала мужа в аэропорту, когда в толпе отъезжавших мелькнуло знакомое лицо. Тут как раз объявили посадку, Игорь, боясь опоздать, торопливо чмокнул ее в щеку и, схватив этюдник, помчался к выходу. «Нет, я обозналась. Откуда ей здесь взяться?» — Лилия поймала такси и поехала к родителям.
Прошло несколько дней после отъезда мужа, и Лилия появилась в «Радуге». Все были на местах, кроме Светки.
— Заболела, что ли? — поинтересовалась она.
— Как же, заболеет эта телушка. Укатила на Черное море с каким-то кентом. Канючила тут целый час, выпрашивая отпуск. Говорит, может, замуж выйду... Пришлось отпустить, — неприязненно бурчала Катерина.
Лилия вспомнила аэропорт и мелькнувшее в толпе Светкино лицо с копной светлых волос: «Все же она. Надо же какое совпадение: она с парнем, и Игорь — на один рейс. То-то, поди, удивились, когда друг друга увидели». Катерине она ничего не сказала.
Они прожили семьей немногим больше года. Лилечка на «пятерки» окончила нулевой класс. Они с Игорем по-прежнему шли по жизни разными тропками. Душевной близости у них не получилось. Не помогло и то, что Лилия стала разбираться в живописи. Скорее — наоборот. Если когда-то Игорь прислушивался к ее дилетантским рассуждениям, то теперь профессиональная критика доводила его чуть не до истерики. Даже высказанная мягко и тактично.
— Что ты понимаешь! — он сбивался на крик. — У тебя дурная, отвратительная привычка выискивать недостатки. Неужели ты не понимаешь, что травмируешь меня, что разрушаешь мой творческий настрой?
— Но ведь тебя и другие критикуют. Ты же терпишь!
— Во-первых, другие — чужие люди, во-вторых, они в сто раз компетентнее тебя.
— Когда-то ты говорил, что у меня есть интуитивное чутье на твои картины. Правда, тогда я хвалила. Но они и стоили того!
— Ты хочешь сказать, что сейчас они не стоят?
— Я этого не сказала. Но ты стал писать хуже, в них души меньше... Не обижайся, но я не хочу лгать и притворяться.
— Что ты вечно носишься с душой? Поповские выдумки, твоя душа. У меня талант.
— Но талант не может быть бездушным, иначе твои картины будут мертвы и не нужны людям.
— Хватит! Надоели твои нотации. Ты меня не понимаешь… — Игорь оделся и ушел из дома хлопнув дверью.

Это была их первая крупная ссора. Серьезного, доброжелательного разговора, к сожалению, не получилось. Игорь последнее время стал вспыльчивым и раздражительным. Иногда она кожей ощущала его неприязненный взгляд. Но больше беспокоило то, что он стал хуже писать. Дело было не в том, что трагичность прежних картин уступила место бурному оптимизму новых полотен. Ее тревожило другое. Смеющиеся мужчины и женщины в ярких одеждах, аляповатые, будто искусственные, цветы, бесконечные стайки птичек — все выглядело маскарадно-фальшивым, напоминавшим портреты счастливо улыбающихся колхозников в период голода и массовых репрессий — на фоне бескрайнего хлебного поля. Лилия видела угрюмые, злые, усталые лица людей в очередях за предметами первой необходимости. Она не могла верить в чью-то радость, когда большинство людей занято добыванием хлеба насущного. Судя по картинам, Игорь жил в придуманном мире, то ли прячась от действительности, то ли намеренно избегая ее.
Однажды он явился домой с бутылкой вина, и сам засуетился на кухне, накрывая на стол. Лилия стирала в ванной.
— Закругляйся, мать, разговор есть, — заглянул он к ней.
Его грубоватый тон, угрюмо-сосредоточенный взгляд синих глаз предполагали неприятный разговор. Лилия сняла фартук и послушно присела на табуретку. «Что это с ним?»— удивилась она, наблюдая, как дрожат его руки, разливающие по бокалам густое, темное вино. Ей стало не по себе.
— За тебя, — коротко бросил он и залпом осушил бокал.
Лилия пригубила терпкий напиток, поставила бокал на стол и внимательно посмотрела на мужа. Игорь, не закусывая, закурил.
— Лилия, я должен признаться тебе, что я негодяй. Я изменял тебе. Но ты сама виновата, ты была холодна ко мне. Ты не любишь меня как женщина, я всегда это чувствовал. Ты добрая, хорошая, но мне этого мало. Всем мужикам этого мало. Ты давно уже не девочка, взрослая женщина, я не один у тебя был, а ты ведешь себя в постели, как девственница — то не надо, этого не хочу. Не обижайся, но с тобой неловко и смертельно скучно. Монашки и то, поди, больше понимают толк в любви, черные тряпки — видимость, под ними — настоящее, горячее тело. А у тебя все наоборот. Внешне баба как баба, а суть — ледяная. Холодно с тобой. Я, честно говоря, когда писал тебя монахиней, думал, что ты страстная... — он потушил сигарету, прикурил другую.
Лилия сидела, как громом пораженная, ощущая лишь пустоту в голове и в душе. Ей хотелось одного: умереть — чтобы никогда больше не услышать такого. И это высказывал человек, за которого она, насилуя себя, вышла замуж без любви, поддавшись на уговоры, поверив в его любовь? Ради девочки...
— Короче, я встретил другую женщину: нежную, страстную, любящую. Я мог бы жить с тобой и любить ее, она была бы моей любовницей, так как свободная женщина и без предрассудков. Но у нас будет ребенок. Общий ребенок, понимаешь? Скрывать наши отношения дальше бессмысленно. Я как порядочный человек обязан на ней жениться. Мы любим друг друга. Что ты на это скажешь? — он избегал смотреть на нее, скользя взглядом по сторонам.
Лилия не без усилия разлепила губы.
— Это Светлана?
— Откуда ты знаешь? — он вскочил на ноги. — Она клялась, что ни одна живая душа не знает обо мне. Наврала, значит, дрянь такая...
— Она ни при чем. Зачем ты так? Я сама догадалась... сейчас только,— Лилия говорила правду.
Теперь только она поняла, с кем Светка ездила на море, поняла также, что девушка бывала у него на чердаке, как и она сама когда-то. Поэтому Игорь и запретил ей ходить туда: Лилия могла застать любовников врасплох.
— Да, это она.
— Как ты, взрослый мужчина, мог связаться с девчонкой? — упрекнула Лилия.
— Она первая объяснилась в любви. А я... я не мог не ответить на ее чувства и не хотел отказаться от нее. Я тоже увлекся, а позже понял, что это серьезно. Именно ее я искал всю жизнь...
— Мне ты говорил то же самое, — тон ее становился спокойным, она приходила в себя от неожиданного удара.
— Раз говорил, значит, так и было. Ты сама виновата. Если бы ты полюбила меня, я не кинулся бы к другой женщине, можно сказать, к первой встречной. Я был бы предан только тебе.
— Не надо говорить о преданности, не имея о ней понятия. Преданность: постоянство натуры во всем, и в работе, и в любви.
— До чего ты правильная, даже противно. На все у тебя готовые афоризмы, а попросту — обычные штампы.
— Это не штампы, это веками накопленная мудрость выдающихся людей. Не чета нам с тобой. Когда ты подашь на развод?
— Я хотел попросить, чтобы это сделала ты. Мне неудобно, понимаешь, меня многие теперь знают, могут осудить...
— А меня? Если меня осудят?
— Тебе-то кого бояться? Твоя торговая точка тебя осудит, что ли? Да они тебе памятник поставят за благородство! Ты же у них «мама Лиля». А у меня: собратья-художники, общественное мнение. Я обязан беречь свой авторитет, свое высокое звание, — он ударился в патетику.
— Что ж, я это сделаю. С одним условием: Лилечка останется с нами. Я не отдам ее тебе и Светке. Если ты не откажешься от нее по-доброму, я подам в суд.
— Не надо истерик. Ты уже отняла ее у меня, когда я еще в больнице лежал. Окрутили девчонку, одурачили...
— Да как ты смеешь? Подлец! — гнев на мгновенье затмил ей разум.
Она побледнела и, чтобы не ударить мужа по лицу, схватила бокал с недопитым вином и сжала изо всех сил. Стекло хрустнуло, сквозь пальцы потекло вино, мешаясь с кровью.
— Чокнутая, — презрительно усмехнулся Игорь. — Да забирай ты свою Лилечку и катись отсюда к чертовой матери!
Он наполнил до краев вином бокал и с жадностью выпил.
— Все. Завтра же подавай на развод да попроси, чтобы не тянули резину, — и он ушел.
Лилия, пошатываясь, пошла в ванную: промыть и перевязать пораненную осколками руку.
Рассказав о разрыве с Игорем матери, она разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.
— Ну-ну, дочка, — Александра Степановна гладила по голове, по плечам, утешая, будто маленькую. — Не стоит он твоих слез, подонок. Я давно подозревала, что он гуляет. Видела его как-то с девицей, лохматенькой такой. Да подумала тогда, мало ли что, художник все-таки, может, с натурщицей идет. В Крым один поехал... Но я не хотела вмешиваться в ваши отношения, знала, все равно когда-нибудь наружу выйдет. Вот и вышло.
Так уютно было на материном плече, Лилию даже в сон потянуло: после взрыва эмоций наступил спад. Александра Степановна продолжала:
— Не переживай, дочка. Слава богу, у нас Лилечка есть. Плохо, что сама родить не можешь. Мы с дедом и от двух внучат не отказались бы. Хорошо, когда в доме дети. Все житейские неурядицы забываются. Завтра обязательно на развод подай. Хорошо, что послушалась меня, не выписалась отсюда. Все забот меньше.
— Ма, я пойду подремлю немного. Все образуется со временем...

Их развели через две недели. Из Музея Лилия уволилась сразу после развода. Искусство потеряло для нее смысл. Оказалось, что талантливым может быть и бесчестный человек. Увы, из-за одного подлеца Лилия усомнилась в порядочности всех остальных. А Пушкин писал, что «гений и злодейство две вещи несовместные». Выходит, великий поэт ошибался? Или он судил по себе, что он не способен на злодейство? Как бы то ни было, Лилия разочаровалась: не столько, пожалуй, в искусстве, сколько в его творцах.
Она вернулась в «Радугу». В первый же день к ней зашла Павлина. «Миротворица» казалась постаревшей: из-за горькой складки у губ.
— Лилия, дочка, прости меня Христа ради! Не углядела я, дура старая. Да и она хитра, бестия. Все юлила да крутила, пока пузом не обзавелась. Никто ведь не знал и не догадывался. Разве ж мы позволили бы? Даже Катька твоя, уж насколько проницательная, и та в ее сказку о прекрасном принце поверила. Уволили мы ее неделю назад, чтобы твои глаза не видели ее морду бесстыжую. Это надо же, какую
подлость сделала своей благодетельнице!..
— Павлина, не надо обо мне горевать. Все нормально, Лилечка у меня. А Игорь, может, и правда с ней счастливее будет. Дай-то Бог!
— И ты их простила?! — яростью взорвалась «миротворица». — Я лично ей никогда не прощу. Так и сказала, когда она шмотки собирала, чтобы к жениху укатить.
— Неужели ты забыла библейские заповеди, сестра? — вдруг по монастырски обратилась Лилия к бухгалтерше.
— В миру они не соблюдаются. Неужели ты не видишь, что творится вокруг тебя? Муж предал, Светка украла, оба — прелюбодеи... Очнись, Лилия! Мы не в монастыре, где, слава богу, этих бесов-мужиков не было, из-за которых столько слез женщины проливают, столько страданий выносят! До чего душа у тебя светлая! Грех такого человека обижать, а вот обижают. Так-то оба отплатили тебе за добро, — Павлина продолжала кипеть яростью.
— Бог им судья, Павлина. А я, когда людям добро делаю, о благодарности и не думаю. Не злись ты на племянницу свою. Молодая она, неразумная, жадная до жизни, как и все молодые. Ждать не хочет, все сразу ей надо. Любовь любовью, но, мне кажется, что известность Игоря, большие деньги, что он зарабатывает, сыграли не последнюю роль в ее решении связать с ним судьбу.
— А что? Может, и так — Павлина помолчала. — Я бы век до этого не додумалась. Как ты здраво обо всем судишь. А я по-другому решила: залетела девка по неопытности, он ее и окрутил, старше ведь намного. А тут другое вырисовывается. Не он ее, а она — вокруг пальца его обвела. Гляди-ка, что делается. Где нам, старухам, за молодежью угнаться? Вон они какие прыткие — как блохи, — Павлина сокрушенно покачала головой.

Первого сентября всей семьей повели Лилечку в первый класс. День был теплый, солнечный. По всему городу спешили нарядные девчонки и мальчишки с цветами в руках. Первоклашки степенно вышагивали, держась за руки взрослых. Они подошли к школе, когда молоденькие учительницы, стоя возле шестов с прикрепленными на них кусочками фанеры с обозначением класса, собирали своих малышей. Родители отошли в сторонку, а Лилия, крепко сжимая руку дочки, стала протискиваться через гомонящую толпу к табличке: 1 «А».
— Лилия! — послышался знакомый голос. Она остановилась. Рядом с ними оказался Игорь.
— Доченька, поздравляю тебя! — он протянул девочке три белые хризантемы.
У Лилии мелькнуло: «Отцвели уж давно...»
— Спасибо, — чинно сказала Лилечка и дернула Лилию за руку. — Мама, пойдем, а то опоздаем.
Игорь хотел что-то сказать, но, видно, передумал. Ссутулясь, пошел прочь: виноватый и потерянный. «Несладко ему, что ли с молодой женой?» — в сердце плеснулась жалость.
Глядя, как Лилечка в белых носочках, в кружевном фартучке, с огромным белым бантом в пышных кудрявых волосах стоит в первом ряду и сосредоточенно слушает выступающих, Лилия прослезилась. Хорошо, на глазах — темные очки. Она глянула по сторонам и увидела, что многие взрослые плачут не скрываясь.
— Вот и дожили до первого класса, — услышала Лилия голос отца.
Она поняла, что и у него глаза на мокром месте.
Все вошло в свою колею. Евгений Иванович уволился, чтобы встречать первоклассницу из школы, кормить ее, помогать с уроками. Видя, с какой радостью отец возится с девочкой, Лилия и сама радовалась — за обоих. Александра Степановна продолжала работать в библиотеке. Лилия директорствовала в своем кафе. Иногда они ходили с Катериной в кино, театр, иногда просто болтали о том о сем, заезжая после работы в Лилин гостеприимный дом.
В один из дождливых ноябрьских вечеров дверь подругам открыла чем-то расстроенная мать.
— Ты что, ма? — сразу спросила Лилия.
— Этот подонок приходил... — недовольно ответила мать, она не терпела бывшего зятя.
— К Лилечке? . .
— Нет, к тебе. Хотел, говорит, сказать кое-что.
— Мог и тебе сказать. Ты бы передала.
— Нужен он мне больно. Я его век бы не видела и не соскучилась.
— Ма, нельзя же так. Лилечка — его дочь.
— Он ее на потаскушку променял. Картину принес...
— Картину?
— Да, у тебя в комнате, сказал, что подарок, — мать отправилась на кухню, подогревать ужин.
«Что за картина?» — гадала Лилия, разворачивая плотную серую бумагу.
— Это же ты! — Катька заглядывала через плечо.
Лилия поставила картину на кровать, прислонив к стенке, отошла на несколько шагов. Да, это была она: в черном монашеском одеянии, в высоком клобуке, а на коленях она держала Лилечку: в ярком цветастом платье. Резкий контраст между черным и ярко-красным с белыми и голубыми пятнами усиливал мрачную печаль женщины, подчеркивая свет и радость, исходящие от девочки. Фигуры казались символическими, одна, по замыслу художника, воплощала отречение от мира, Печаль; другая — Радость, бурную радость жизни.
— Потрясно! — выдохнула Катерина. — От твоего взгляда — аж мороз по коже. Никогда не видела, чтобы ты так смотрела.
— Это художник выдумал, — как о постороннем, заметила Лилия.
— Че это ему в голову взбрело страх на людей нагонять? Лелька, ты же не такая совсем. У тебя взгляд, хоть и грустный, но добрый. А здесь... Будто пламя адское у тебя внутри пылает, и отсвет на глаза падает. У-ух, страшно! — Катька, как в ознобе, передернула плечами.
— Взгляд как взгляд, что ты выдумываешь, — но Лилия и сама ощущала, будто холодом тянет от портрета: мистика какая-то...
Зато Лилечка светилась всем лицом: синие глаза сияли, розовые губки улыбались.
— Девонька моя, как ангел, — растрогалась Лилия.
— Слушай, а когда он рисовал, вы уже женаты были?
— Нет, я и Лелечку не знала еще. Картину эту я первый раз вижу, но слышала о ней давно. Игорь писал тайно от меня и отправил холст в Москву, а сам тогда в больницу попал.
— Да он пророк, стервец этот. Мать Лилия... Ведь не мог он знать, что ты удочеришь его дочь и действительно станешь ей матерью. Не подстроил же он эту катастрофу, чтобы убить жену?
— Катерина, что ты несешь?
— Вот и я говорю. Не может такого быть. Значит, пророк. Только почему ты одета, как монахиня? Не собираешься ли ты, часом, удрать в монастырь, бросив и дочку, и нас?
— Да ну тебя! — отмахнулась от подруги Лилия. — Взбрела ему в голову фантазия, вот он и нарядил меня в черное.
— Выходит, он пророк наполовину? — не отставала Катька.
— Выходит, так, — согласилась Лилия, чтобы прекратить бессмысленный разговор.
Картину она спрятала за шкаф, что-то в ней протестовало против этого портретного изображения. На вопрос матери, что за картина, она небрежно обронила: «Да так, пустяки, ничего интересного, потом как-нибудь покажу».

Зима выдалась на редкость морозная, снежная. Снег валил днем, а к вечеру переставал, лишь звонко похрустывал под ногами прохожих, искристо сверкал под фонарями с дневным светом.
В обед Лилии позвонил отец и сказал, что он чуть-чуть задержался у зубного и опоздал к Лилечке, а та тихонько улизнула от учительницы и пошла домой.
— Ты не беспокойся, ее дома пока нет, я уже тут, сейчас побегу обратно, поищу, — по его голосу Лилия почувствовала, что он встревожен и даже испуган.
— Я сейчас тоже побегу в школу. Хотя заблудиться она не могла, дорогу знает. Ты сам не волнуйся, пожалуйста. Я сейчас, — и Лилия опустила трубку.
Она уже оделась и направилась к двери, как снова зазвонил телефон. «Слава богу, нашлась», — Лилия сняла трубку, ни секунды не сомневаясь, что звонит отец.
— Да? — быстро спросила она.
— Девка твоя у меня. Гони десять штук и получишь в целости и сохранности. А иначе: готовь гробик. И попробуй пикни в ментовку, — грубый голос будто кувалдой бил: по барабанным перепонкам. — Жду пять минут и звоню. Думай.
Когда голос произнес две первые фразы, Лилия подумала о розыгрыше, ей даже показалось, что она где-то слышала похожую речь. К концу краткого монолога она помертвела, поняв, что это не розыгрыш: ее Лилечка в самом деле в руках у бандита. В городе уже были такие случаи. Она без сил опустилась на стул: за что? Как не раз уже бывало в трудные минуты, Лилия собралась с мыслями и внутренне сосредоточилась, готовая действовать, выручать попавшую в беду дочку. От телефонного звонка она вздрогнула и решительно подняла трубку.
— Ну? — раздался резкий окрик.
— Я согласна. Где?
— Вот и умница-коза, — мрачно пошутил бандит. — Времени у тебя много, деньги успеешь собрать. Как стемнеет, приезжай на Лесные дачи. Найдешь Березовую улицу, восьмой дом, у ворот дерево растет. Да не вздумай «хвост» за собой притащить. Мне терять нечего, я рэцэдивист, всех порешу и ахнуть не успеете. За тобой присматривать будут. Войдешь в дом, я там буду с девчонкой. Никому ни слова, себе хуже сделаешь...
В трубке раздались короткие гудки. Лилия достала из сейфа сберкнижку на предъявителя, когда-то они пользовались ей вдвоем с Игорем. На счету было немногим больше десяти тысяч. Никому не говоря ни слова, она пошла в сберкассу и сняла необходимую сумму: цена Лилечкиной жизни, попросив выдать крупными купюрами. Вернувшись в кафе, стала ждать сумерек. Катерины не было, она еще вчера отпросилась. Заходила Павлина, но Лилия сделала вид, что занята. Разложила перед собой бумаги и разглядывала их, не видя. Бухгалтерша на цыпочках вышла.

Отец не звонил, он, конечно, бегал по всему городу в поисках внучки. К тому же Лилия сказала, что тоже пойдет искать. Перед глазами стояло заплаканное лицо девочки, сводя Лилию с ума своим жалостным выражением. Одна-единственная мысль билась в мозгу: «Только бы ничего не случилось». Наконец Лилия все же решилась, несмотря на угрозы бандита, написать письмо с указанием адреса, который ей был дан. Ей подумалось, а вдруг ее обманули, и дочка на самом деле заблудилась, хотя такое совпадение и выглядело подозрительным. Вдруг у нее просто вымогают деньги? Вдруг ее ограбят и убьют? Отец не звонил, мать на работе. Выход был один: ехать. Если с ней и случится страшное, то завтра обнаружат письмо, и все откроется. Она, несмотря на сомнения, все-таки склонялась к мысли, что бандит сказал правду, и Лилечка — в смертельной опасности. Едва начало смеркаться, она заторопилась. Закрыв кабинет на ключ, письмо осталось на столе, Лилия зашла к Павлине, предупредить, что уходит пораньше.
— Не заболела? — заботливо спросила та. — Что-то бледная, а глаза блестят.
— Есть немного. Ничего, пройдет. Если я завтра опоздаю, может, в поликлинику зайду утром, откройте кабинет, там бумаги... нужные.,.
— Ладно, ладно. Лечись давай.
Мимо Лесных дач ходил городской автобус, делал там остановку — зимой по требованию, и катился дальше, к небольшому селу Хвойное. Когда проезжали церковь, Лилия украдкой перекрестилась: «Господи, спаси и помилуй!» Возле дач она вышла одна. Побрела наугад, всматриваясь в номера домов. Указатель с названием Березовой улицы она увидела сразу же, как вышла из автобуса. Значит, все правда.
Тишина стояла мертвая, лишь под ее шагами хрустел снег, хотя она и старалась ступать как можно тише. Не похоже было, чтобы за ней кто-то следил. Иначе она услыхала бы. Скорее всего бандит просто припугнул ее, а на самом деле был один. Вот и дерево. Невысокие ворота были приоткрыты. Пока Лилия добралась до места, совсем стемнело. Открыв скрипучую дверь, переступила порог. В лицо ударил яркий свет, она зажмурилась.
— Ага, явилась, — сказал бандит, светя фонариком в лицо вошедшей.
— Уберите свет. Где моя дочь? Где...
— Командую здесь я,— резко оборвал бандит, но свет переместился ниже, на сумку, которую Лилия держала в руках. — Ложи деньги на стол, я считать буду. Не боись, не надурю, отдам твою соплячку кусачую.
Он светил фонариком на стол, пока Лилия трясущимися руками выкладывала из сумки деньги.
— Отойди в сторонку. Да гляди у меня, не вздумай баловать, — он склонился над столом, зашелестел купюрами.
Лилия стояла в полной темноте, беззвучно шевеля губами: «Где же Лилечка? Где моя родная девонька?» Бандит распрямился.
— Стой здесь. Счас приведу. Я ее в погреб посадил, чтоб не кусалась. В угол поставил. Ха-ха....
Его издевательский смех прозвучал жутко-оглушительно.
Лилия едва держалась на ногах, чтобы не упасть, ей пришлось опереться о стол. Дверь дома осталась распахнутой после ухода бандита. Вскоре раздался скрип тяжелых шагов. Напрасно вслушивалась Лилия в надежде уловить хоть детский шепот. «Наверное, рот завязал бедной моей», — подумала с ненавистью к злодею. Он появился на пороге с ношей в руках. Фонарик светил в лицо девочке, глаза ее были закрыты. Лилия бросилась вперед, выхватила девочку, прижала к себе.
— Девонька моя, проснись, — она покрывала поцелуями холодное личико.
— Замерзла она. Не рассчитал...
Лилия секунду стояла не понимая.
— Что? — прошептала осевшим голосом. — Господи, не-е-ет!
Она поняла, и будто колокол взорвался в голове: с оглушительным звоном. Выронив тело девочки, она без чувств рухнула на пол.
— Эта живая... — бандит, присев на корточки, нащупал еле бившийся пульс. — Ничего, оклемается...
Сняв с пальца женщины перстень, он поднялся, посветил фонариком на два бесчувственных тела и пошел прочь — от содеянного.
Лилия ногой стукнула в дверь. Дверь мгновенно отворилась, будто мать поджидала за порогом.
— Наконец-то. И Лилечка с тобой. Господи, замерзли-то как...
Лилия шагнула в прихожую. Александра Степановна в ужасе от ее простоволосого растрепанного вида и неподвижного взгляда попятилась.
— Что? Что с тобой, доченька? — крикнула она дурным голосом.
— Я — мать Лилия. Вот... — и непохожая на дочь женщина опустила до синевы сведенные вокруг девочки руки.
Труп с глухим стуком упал на пол возле ее босых посиневших ног. Два часа несчастная брела пешком по снегу и морозу со страшной ношей в руках.
Лилечку хоронили на второй день после того, как Лилия принесла ее. Мать с отцом выглядели постаревшими на десять лет. Евгений Иванович молча сидел у изголовья покойной и плача гладил ее ручку. Александра Степановна ходила по квартире туда-сюда, тяжело шаркая подошвами домашних тапок, часто останавливалась в недоумении: что же она хотела сделать? Она впадала в забытье. Лилия тронулась рассудком. Родители надеялись, что это временное помешательство, и она выздоровеет. Может, такова защитная реакция организма? Как бы она убивалась по Лилечке!
В тот трагический вечер, когда в доме раздавались стоны и слезы, Лилия извлекла откуда-то черное одеяние, надела его и уже не снимала. Так и спала в нем, не расстилая постель. Мать попыталась убрать покрывало, но Лилия крепко взяла ее за запястья и вывела из комнаты.
Люди суетились в комнате, готовясь к выносу тела. В соседней квартире готовили еду на поминки. Лилия сидела на стуле за гробом. Сумрачный взор ее скользил по лицам присутствующих, не узнавая. К ней подходили с соболезнованием, и она коротко говорила: «Я мать Лилия». — и протягивала перед собой руку. Одни робко пожимали безжизненно-холодные пальцы, другие склонялись перед помешавшейся от горя матерью и прикладывались к руке губами. Пришел Игорь и, увидев Лилию, кинулся к бывшей теще.
— Что это? Кто надел на нее эти черные тряпки? Этот дурацкий колпак?
— Никто. Она сама надела. Видно, Бог покарал ее за то, что нарушила обет. Но как жестоко!.. — Александра Степановна глядела на Игоря и не видела его: она не могла сосредоточиться.
— Вы что рехнулись, мамаша? Какой обет? Она что, монахиня? — с закипавшим раздражением допрашивал он.
Александра Степановна тряхнула головой.
— Да, она провела несколько лет в монастыре и приняла постриг, а потом вернулась домой, чтобы помогать людям, как она говорила, «ближним своим».
— С ума сойти, — Игорь на секунду задумался и, будто пытаясь поймать ускользавшую мысль, с силой стукнул себя кулаком по лбу.
— Ох, и сволочь же я! Кретин безмозглый. Что я наделал! Думал, когда писал ее в рясе, что она неприступна, как монахиня. Но взгляд выдает страстность натуры, а получилось... Вот откуда в ней такая зажатость! Они же там мазохистки все, умерщвляют плоть... Губят женское естество.
— Не говори о том, чего не знаешь. Она была нормальной женщиной.
— Почему «была»? Она, слава богу, жива. Пойду к ним... — он вышел из кухни, где Александра Степановна варила кисель.
Игорь приблизился к изголовью покойной дочки, наклонился и поцеловал в лоб, поправил лежавшие на груди гвоздики. Обойдя изголовье, оказался перед Лилией.
— Родненькая моя, прости!
— Я мать Лилия, — сказала она и протянула руку.
— Знаю, что мать, — ничего не подозревая, Игорь прижался щекой к руке. — Прости, я так обидел тебя.
— Бог простит, — и Лилия отняла руку.
Казалось, у нее наступил миг просветления, так осмысленно она ответила Игорю. Но тут же забормотала неразборчиво и несвязно.
— Ангелочек мой... на небеса... хорошо там... птички...
одежды белые... радостно...— на губах появилась блаженная улыбка.
— Что с тобой? — Игорь еще не понимал.
— Уйди... уйди... сколько бесов… ух, страшные... ангелочек мой... скорее... на небушко... — она поднялась и, легко ступая босыми ногами, вышла из зала.
Все расступались перед ней. Игорь наконец понял.
— Да она помешалась! — выкрикнул он.
— Молчи, подлая твоя душа, — дернула его за рукав Катерина.
Она не простила его предательство.

Лилечку похоронили рядом с родной матерью. Несколько человек, Игорь в их числе, вернулись с кладбища на поминки. Катерина, исстрадавшаяся за подругу, уставшая до предела, она больше всех помогала Александре Степановне в печальных хлопотах, выпила водки и мгновенно опьянела. К еде она не притронулась. Тихо переговариваясь, присутствующие гремели посудой, передавая друг другу тарелки с едой… Лилии за столом не было.
— Почему нет матери? — громко спросила Катерина.
Все стихло: и стук, и разговоры. В полной тишине Катька выбралась из-за стола, зацепив тарелку. Та с глухим стуком упала на палас. Женщина скрылась в Лилиной комнате. Все продолжали молчать и сидели на стульях, не шевелясь.
— А я вместо нее картину принесла. Сама мать не хочет к вам выходить, так пусть ее изображение с нами побудет, — Катерина поставила картину на журнальный столик, задвинутый в угол.
Все могли ее видеть. Александра Степановна, не отрываясь, смотрела в глаза портретного изображения дочери, и непонятный страх заставлял ее глубже вжиматься в кресло: на картине была нынешняя, уже потерявшая разум дочь.
— Ну, пророк-палач? Отвечай народу, зачем ты погубил этих замечательных людей? — Катерина, как грозный судия, указала пальцем на Игоря.
— Катенька! — кинулась к ней Александра Степановна, пытаясь погасить назревавший скандал. — Успокойся, милая! Это же картина. Причем тут художник? Ты устала, пойдем, отдохни...
Хозяйка дома хотела увести захмелевшую женщину на кухню. Но та вырвалась из ее рук.
— Зачем ты погубил их?
— Я не хотел... я любил их... — растерявшийся Игорь поднялся со стула и стоял, опустив глаза.
Его длинные пальцы нервно крошили кусок хлеба. Катерина не унималась, ее душевная боль искала выхода не в облегчающих душу слезах, а в яростной вспышке гнева и ненависти.
— Убийца! Я ненавижу тебя! Будь ты проклят! Ты лжешь! Лилия выздоровеет, она не будет такой...
Никто и подумать, не то, что сделать, ничего не успел, как Катерина схватила со стола нож и начала кромсать картину.
— Ложь, ложь! — выкрикивала она, пока ни зарыдала, опустившись на колени перед изуродованным полотном, а потом и заголосила, как деревенская баба возле покойника.
На следующий день после похорон Александра Степановна отвезла дочь в психиатрическую больницу на обследование. Лилия вела себя спокойно и покорно, подчиняясь матери.
— Монахиня? Ее отпустили? — врач не смогла скрыть удивления. — Странно... Если не буйные, их обычно содержат там.
— Доктор, я вам все объясню.
Она рассказывала, и удивление на лице пожилой женщины-врача сменилось сочувствием и жалостью.
— Не переживайте, мамаша, мы постараемся побыстрее, через десять дней, я думаю, закончим обследование, и сообщим вам результаты.
— Ничего от меня не скрывайте. Даже самое худшее. Я надеюсь...
— Надеяться нужно, но в разумных пределах, — прервала ее врач. — Психика — самая сложная и малоизученная область в человеческом организме. Самая непредсказуемая.
Когда Лилию попытались раздеть, чтобы переодеть в больничный халат, она не далась, защищаясь с неожиданной яростью.
— Не положено, — вздохнула врач. — Но ничего не поделаешь. Придется нарушить порядок. Нельзя возбуждать в ней агрессию, это может отрицательно сказаться на дальнейших контактах с больной. Они обычно памятливы на принуждение.
С тяжелым сердцем покидала Александра Степановна клинику. «Господи, — молилась она, — сделай так, чтобы она выздоровела. Она была такая здоровая. Молодая же еще. Возьми мое здоровье. Даже жизнь. Умоляю тебя, Господи! — мать пожалела, что не знает ни одной молитвы. — Мы могли бы взять ребенка из детдома. Сколько их, сироток...»

Среди больных были разные люди: добрые и злые, простодушные и коварные, покладистые и упрямые. Если пациент страдал манией величия, воображая, скажем, себя правителем-тираном, то у него постепенно гипертрофировались черты, присущие этому типу людей: подозрительность, жестокость, властолюбие. Отношения друг к другу тоже были разные. У одних новенькая вызывала жалость и сочувствие. Они не могли без слез смотреть, когда она баюкала воображаемого ребенка, сложив руки перед собой. В такие минуты на ее губах плавала блаженная улыбка. То она начинала класть поклоны в угол и молиться.
— Господи, Иисусе Христе, помилуй моего ангелочка! — и тогда у губ ее появлялась горестная складка.
В остальное время Лилия убиралась в палате, драила унитазы и раковины, ухаживала за лежачими больными. В отделении было несколько палат, и Лилия, как добровольная нянечка, могла появиться в любой из них. Медперсонал не препятствовал ее труду, так как нянечек катастрофически не хватало, несмотря на повышение зарплаты. Не каждый выдерживал окружение повредившихся рассудком людей. Месяц назад одна из нянек помешалась. Ворвавшись во время обеда в столовую, она стала хватать со столов тарелки с кашей и опрокидывать на головы больных. Ее поместили в изолированную палату для буйных.
У молодой девушки во второй палате, которую изнасиловал отчим, были длинные, густые волосы. Лилия расчесывала их, распутывая сбившиеся в колтун пряди, заплетала в две косы.
— Лилечка, ангел мой, как ты выросла, девонька… — приговаривала она и гладила девушку по голове, по плечам.
Девушка первое время не давалась, так как не выносила чужих прикосновений, а потом привыкла к Лилиным ласковым рукам и словам, даже стала напевать что-то веселое, когда та затевала возню с ее волосами.
Одна женщина в третьей палате попала в клинику в «белой горячке». Грубая, вульгарная, с опухшим, испитым лицом и худыми узловатыми пальцами, она временами терроризировала своих соседок по палате — брызжа слюной и сквернословя. Припадки были нечасты, поэтому в одиночную палату для буйных ее не переводили. Кто-нибудь бежал за медсестрой, и она купировала припадок уколом. Больная затихала до следующего раза. Появившись в палате впервые, Лилия представилась:
— Я мать Лилия, — и занялась уборкой.
Алкоголичка следила за ней пристальным взглядом, и что-то созревало в ее больном мозгу. Наконец она громко хмыкнула, привлекая к себе внимание.
— Мать, е.. твою мать, — выкрикнула она и визгливо расхохоталась.
Лилия подошла к ее кровати, остановилась в двух шагах от неопрятной, дурно пахнувшей, писавшей в постель женщины.
— Давай, сестра, я тебе белье постираю...
Та трясущимися руками сняла халат, стала стаскивать через голову грубую рубаху с желтыми пятнами на подоле.

Родители Лилии, потеряв внучку и дочь, утратили интерес к жизни. Отец опять стал попивать, устроившись вахтером во Дворец спорта. У него появились друзья-собутыльники из бывших, спившихся спортсменов. Иногда они подолгу просиживали за бутылкой дешевого вина на кухне и вели разговоры, понятные им одним. Все лучшее, по их мнению, было и прошло, в будущем они предполагали худшие времена. Радио и телевизор бубнили одно и то же, разоблачая-обличая и обещая-призывая. Евгению Ивановичу казалось, что все рушится на глазах, расползается по швам, разверзается земля, давая трещины, как при землетрясении. Бесконечная цепь трагических событий во внешнем мире и собственная внутренняя трагедия только усугубляли смертную тоску.
Александра Степановна зачастила в церковь. Теперь она знала наизусть много молитв, но они что-то не помогали. Мнение разных врачей, осматривавших дочь, было единодушно: она не вернется в мир людей психически полноценных и здравомыслящих. «Понимаете, уважаемая Александра Степановна, — сказал ей профессор из Москвы, приезжавший на консилиум по сложным случаям врачебной практики, — рискую показаться вам жестоким, но у меня создалось впечатление, что ваша дочь нашла себя, вернее, нашла применение своим человеческим качествам. Ее призвание: помогать страждущим, облегчать их физические и душевные страдания. То, что она оставила монастырь, не ввело меня в заблуждение. Там нет общения, оно недопустимо по монастырским правилам и уставу. Между верующим и Богом не должно быть посредников. Там все направлено на разобщение, на разъединение людей. Я как-то беседовал на эту тему с настоятелем мужского монастыря. Меня приглашали на консультацию по поводу заболевания одного из послушников. А ваша дочь по душевному складу очень общительна. Именно это и побудило ее вернуться в мир. Вероятно, она испытала много разочарований, прошла через многие страдания, но не стала черствой и равнодушной. Если бы не смерть дочки... Хотя не исключаю, что не только горе сделало ее нашей пациенткой. Уж очень она неуместна в грубом и жестоком мире, который отторгает от себя таких людей. У нее чересчур гипертрофировано чувство добра — до жертвенности, до отречения от своих благ ради блага ближнего».
«Да, — согласилась тогда Александра Степановна с рассуждениями профессора, — он прав. Ради Лилечки она вышла замуж без любви, ради нее же — не стала бороться за сохранение семьи. Ради нее, рискуя жизнью, пошла к убийце».

Преступника задержали через полгода при очередной попытке получить выкуп за украденного ребенка. Суд приговорил его к высшей мере. Не одна жертва оказалась на его счету. Справедливость восторжествовала. Но слишком поздно.
Катерина потихоньку делала из кафе подпольный публичный дом, следуя конъюнктуре. Новоиспеченный циник в юбке плюнул на моральные устои общества, давно прогнившие насквозь.
— После меня — хоть потоп, — провозгласила она свой принцип и занялась подбором постоянной клиентуры.
Девочки в «Радуге» оказались как на подбор и не очень-то жеманились, когда проходили соответствующую обработку у новоявленной директрисы. Так велела называть себя Катерина.
— Будешь работать с умом, и удовольствие получишь, и денежки, чтобы не скупиться на карманные расходы. Все дорожает, кроме совести, — философствовала она в беседе с очередной кандидаткой в проститутки. — Время подойдет, мужика себе хорошего купишь для дома, для семьи. Стоящие мужики все бедные, но не гордые, от предложенных благ не откажутся. Так что, мотай на ус, девочка моя, и думай до завтра. Есть у меня наготове денежный клиент, не обидит. И внешне очень даже ничего.
Павлина и не подозревала, что «Радуга» превращается в бордель. Катерина тщательно скрывала от нее свои темные делишки, строго-настрого приказала девочкам держать язык за зубами, иначе грозилась вышвырнуть слишком болтливых вон. «Миротворица» после подлости племянницы сильно сдала, стала малообщительной, полностью погрузившись в бухгалтерские «сальдо-бульдо». Как-то она поделилась с Катериной новостью.
— У Светки-то выкидыш получился. Наказал ее все-таки Бог за грехи. Приходила вчера, говорила, что, наверное, домой вернется, хочет уйти от Игоря, корит ее все время, что она виновата в случившейся беде, что сама навязалась, из-за нее-де такого человека потерял и дочку единственную. Не пишет ничего, со зрением плохо, каждый день пьяный. И скандалит... — Павлина вздохнула. — Мучается, горемыка, видно, совесть не потерял окончательно.
— Так им обоим и надо. Поделом. Будь я Богом, я бы наказала построже.
— Не богохульствуй, сестра. Господь наш, отец небесный, не в пример людям во всем меру блюдет — и в наказании, и в награде.
— Ненавижу я этого подонка. Никогда его не прощу за Лилию. Какого человека погубил! В воскресенье была у нее. Трудится, как пчелка. Меня не признала. Обидно. Посмотрела как сквозь и ушла. Не могу... — всхлипнула Катерина, — душа разрывается.
— А мне показалось, она счастлива там, в обители страданий. Взгляд у нее так и светится, и улыбка такая добрая, ласковая, ну, точь-в-точь пресвятая дева Мария, Матерь Божия.
— А что ей, бедняжке, остается делать? Тронутая, оттого и улыбается. Ты вот нормальный человек, Павлина Николаевна. А часто улыбаешься?
— С чего мне улыбаться-то? От какой такой хорошей жизни? Сестра померла, племянница непутевая...
— Выходит, причин для радости негусто?
— Да вроде бы так получается.
— Неужто и, правда, только глупым да сумасшедшим хорошо в нашем мире?
Лилия так и ходила в рясе. Только вместо клобука повязала платок до бровей. Постепенно и лечперсонал, и больные стали обращаться к ней не иначе, как «мать Лилия». Узнала бы настоятельница Глафира, каким странным образом сбылось ее желание сделать из сестры Лидии мать Лилию. Впрочем: «Неисповедимы пути Господни». А какие чувства испытала бы Лилия, узнай она, что ее сон — беседа с Всевышним — оказался вещим по-иному, чем она предполагала? Она стала Матерью всех беспомощных в своем безумии людей в доме скорби. Иногда Лилия устраивала песнопения в первой палате, где оказались три набожные женщины.
— Возлюбим друг друга... — протяжно и радостно тянули женские голоса.
— Это что за богадельня? В советском учреждении не положено. Расселить этих богомолок по разным палатам, — услышав пение, расшумелся председатель комиссии, проверявшей, как соблюдается больничный распорядок, нет ли нарушений. — Распустили больных, а я отвечай перед вышестоящими органами. Не выйдет! Расселить сейчас же! — относительно молодой мужчина, туго обтянутый белым халатом, лопавшимся на упитанных телесах, упивался властью. Это был яркий образец ничтожества, попавшего в кресло. Зав отделением, пожилая, мужиковатого вида женщина с вечной папиросой в тонких, длинных пальцах тут же раскусила этот орешек и тут же стала сбивать с него начальственную спесь.
— У себя дома командуй, миленький, — простодушно-ласково протянула она. — Для меня важнее люди, а не твои бюрократические амбиции.
— Я буду жаловаться! — вскрикнул упитанный чиновник и слегка притопнул ногой. — В вышестоящие инстанции!
— Жалуйся, жалуйся, хоть самому господу Богу. Тебя бы сюда, Карлсон... — съязвила докторша.
— Оскорбляете? При исполнении? Может, вы и сами верующая? — председатель покрылся малиновыми пятнами праведного гнева: как она смеет?
— Ума-то у тебя не ахти, даром что начальник. Какое же это оскорбление? Карлсон — положительный сказочный герой. Тебя осмеют, жалобщик, — зав отделением улыбнулась снисходительно. — За то, что юмора не понимаешь. А насчет верующей... Я и вправду верующая. Только верю не в бога — в совесть людскую. И в твою тоже.

Чиновник от медицины или на самом деле понял, что хватил через край, или сделал вид, но сник и стушевался.
— Извините, Агния Петровна, но вы нарушаете больничный распорядок. Этого делать не положено. Вы же сами знаете. Не я, так другой это обнаружит, — он начал оправдываться, кривя губы в фальшивой улыбке.
— Ничего, миленький. Умный человек меня поймет, а с дураком я справлюсь. Во-о-он у меня их сколько! Правда, не все дураки, есть просто несчастные люди, не вынесшие жестокого процесса выживания. Слабые люди... Эх, молодой человек! — посетовала она напоследок на недалекость и бездушие председателя комиссии.
Мать Лилия исполняла послушание. Не словами, а делами она проповедовала добро, подвигала людей на ответное чувство — благодарности. Сама того не ведая, она творила Возрождение: Человека к Человечности. Жаль, что контингент был столь ограничен.
Еще одна судьба закончилась насильственным уходом от мира, где «суета сует все суета», где правит Зло. До каких пор оно будет обладать неограниченной властью и поистине адской силой? А добро будет беззащитно и по-христиански многотерпеливо? Не убий, не укради, не прелюбодействуй?.. А злодеи будут обманывать, красть, предавать, насиловать, убивать!.. И несть им числа, и не обрушится на них гнев Господень, не поразит карающей десницей, не испепелит в прах, не развеет по ветру за их злодеяния. Где он, всеблагий, всемилостивый и всемогущий?

08

Top Mail.ru