Арт Small Bay

10

Монахиня
Светлана Ермолаева

Вторая Калмыкова — Екатерина Алексеевна, жила в частном секторе. Пока Филипп нашел нужный дом, время подошло к полудню. Он открыл калитку, прошел по выложенной кирпичами дорожке к дому. На двери висел замок. Филипп вышел на улицу, посмотрел по сторонам и увидел метрах в трехстах удалявшуюся женщину. Она шла к автобусной остановке, слегка прихрамывая. «Она!» — решил он и кинулся догонять вторую Калмыкову. Как назло, на остановке притормозил автобус, женщина села, а Филипп едва успел вскочить в заднюю дверь, как она закрылась, зажав между половинками его свитер. Автобус был битком набит. Филиппу пришлось выходить на каждой остановке и наблюдать, не вышла ли Калмыкова. Почему он был уверен, что она — та самая Калмыкова, о которой говорил художник? Только ли из-за хромоты? Пожалуй, больше было интуиции. Наконец водитель объявил: — Кафе «Радуга», и интересующая его женщина вышла, пересекла дорогу и вошла в стеклянное здание кафе. «Точно она, теперь можно не спешить. Тем более, что пора перекусить. Очень кстати. Может, и она зашла с той же целью?» — Филипп вслед за Калмыковой перешел дорогу, толкнул дверь.

Внутри оказалось уютно и нарядно. Солнце пронизывало легкие тюлевые занавески кремового и салатного цвета. Небольшие квадратные столики были покрыты белыми в цветной горошек скатерками. Филипп облюбовал столик в глубине зала возле окна. Пока проходил к нему, окинул взглядом посетителей. Их было немного, в основном, молодежь. Калмыковой среди них не было. Он сел на удобный, обитый дерматином стул. Не успел осмотреться, как возле него возникла официантка: в ярком цветастом платье, в белом, обшитом кружевами передничке из воздушной ткани. К русым волосам девушки была приколота изящная бабочка из черной с блестками ткани.
— Что будем заказывать? — с приветливой улыбкой спросила официантка, держа в руках миниатюрный блокнотик и золоченый карандашик.
— Если есть, пару бутербродов и томатный сок.
— Одну секунду, — девушка упорхнула также стремительно, как и появилась.
Филипп успел заметить на ее указательном пальце массивный золотой перстень с рубином, на запястье — тяжелый золотой браслет. В центре стола стоял прибор со специями, стаканчик из цветной пластмассы с бумажными салфетками и вазочка с цветами. «Очень приятное местечко, — подумал он. — И девушки, как на подбор, красивые». Одинаковая одежда, черные блестящие бабочки в волосах не делали их безликими. Филипп понаблюдал и увидел, какие они все разные: пышная блондинка, худощавая брюнетка, похожая на цыганку, рыжеволосая с кошачьей мордашкой... А вот и его официантка: русая, русалка с зелеными глазами, распущенными по плечам волосами и гибкой фигурой.
— Ваш заказ, пожалуйста! — девушка, обдав его тонким ароматом духов, мгновенно поставила перед ним металлический поднос с двумя бутербродами, тонкий длинный стакан с томатным соком. — Кушайте на здоровье! Захотите добавки, нажмите вот эту кнопку, — она наклонилась низко, почти коснувшись грудью плеча, взяла его руку и нажала его пальцем на возвышение под скатеркой. — И я появлюсь, — ее глаза смеялись.
Филиппа бросило в жар: «Вот чертовка!» Ел он, не торопясь, обдумывая предстоящий разговор с Калмыковой. Он почти не сомневался, что именно эту женщину проклинал художник. За что только, непонятно. Он нажал кнопку. Через минуту официантка оказалась возле его столика.
— Ну, как? Понравились наши бутики? — уже по-свойски спросила она.
— Бутики? — не понял он.
— Ну, бутерброды. Я вас раньше не видела. Вы у нас впервые? — она явно брала инициативу в свои руки.
Что ж, Филипп пока ничего не имел против. Он поддержал разговор.
— Может, вы присядете? Или у вас не положено?
Девушка мельком глянула на соседние столики, которые она обслуживала. В ней пока не нуждались. Она присела на краешек стула, в любой момент готовая вскочить.
— Когда посетителей немного, как сейчас, можно и поболтать. Знаете, вы так похожи на моего покойного мужа. Я даже вздрогнула, когда издалека вас увидела. Вы еще только вошли в зал, — ее лицо погрустнело. — Но вблизи оказалось, что вы немного старше и... красивее...
— Вы такая юная. Неужели уже похоронили мужа?
— Да... такое горе... Я рано вышла замуж, и пожили мы всего ничего... Как вас увидела, так тяжело стало, чуть не расплакалась... Так одиноко без близкого человека... Вы, наверное, женаты?
— Искренне вам сочувствую, — Филипп увернулся от вопроса. — Одиночество — страшная вещь, особенно для молодой девушки. Но у вас, наверно, много друзей, подруг да и работать здесь, мне кажется, приятно. Так уютно и кормят вкусно, — ему не хотелось, чтобы разговор принял интимное направление.
— О-о-о, работа у меня великолепная и заработки высокие, грех жаловаться! — она широко улыбнулась, пристально глядя ему в глаза. — А вы приезжий?
— Не совсем, — он пытался избегать прямых ответов. — Скажите, девушка...
— Меня зовут Светлана, — перебила она.
— Очень приятно. Скажите, Светлана, у вас работает Екатерина Алексеевна Калмыкова?
— Ну, работает,— ее игривость как рукой сняло. — А кто она вам?
— Никто, — Филиппа насторожила такая резкая перемена настроения у девушки. — Общий знакомый у нас. Так он просил привет передать, если окажусь случайно в «Радуге».
— А-а-а, — Светлана вздохнула с явным облегчением. — А он симпатичный?
— На чей вкус. А как ее повидать можно?
— Проще простого. Шефиня она у нас, — девушка фыркнула с явной неприязнью. — Вот в ту дверь постучите, — она нехотя поднялась со стула. — Рассчитаетесь?
— Да, разумеется, — Филипп отдал деньги. — Спасибо за приятную беседу.
— Чего уж там! Могло быть еще приятнее — и вам, и мне. Если бы захотели. Но вы, видно, инженером работаете, — она чуть скривила губы, обвела его беззастенчиво взглядом с ног до головы: отечественную немодную одежду, старые кроссовки. — Хотя..., можно было сделать скидку на бедность... — она отошла к соседнему столику.

Филипп ничего не понял, но русалка ему почему-то разонравилась. Слишком фривольно она себя вела, слишком явно напрашивалась на близкое знакомство. У Филиппа появилось ощущение, что он попал в другую жизнь и не знает, как себя вести в ней. Он оказался возле двери с табличкой «Директор». Постучав, услышал: — Войдите! — и вошел. За большим письменным столом сидела та самая женщина, за которой он следовал в автобусе.
— Добрый день! — поприветствовал он, не отходя от порога, с растерянностью наблюдая реакцию Калмыковой на самую обыденную фразу.
Она уставилась на него — таким изумленным, презрительным и откровенно враждебным взглядом, причем выражения следовали одно за другим в какие-то доли секунды, что его растерянность усилилась, перейдя в недоумение: в чем дело?
— Феликс?! Ты, грязный подонок, посмел сюда явиться?
Вырядился в нищего... Уж не рассчитываешь ли на мою жалость? Не дождешься... — она не говорила, а шипела, как змея.
— Помилуйте, Екатерина Алексеевна! Мы с вами вовсе незнакомы. Меня зовут Филипп. Вы меня с кем-то спутали, я вас впервые в жизни вижу... — скороговоркой выпалил Филипп, поняв, что Калмыкова обозналась.
Она внезапно замолчала, поднялась из-за стола, недоверчиво глядя на посетителя, двинулась к нему.
— Ох! Простите глупую бабу. И вправду спутала. Но до чего похожи! Правда, вблизи меньше. Зрение уже не то, — она смутилась. — Простите великодушно. Досталось вам ни за что ни про что. Даже имена у вас сходные: Феликс — Филипп. Надо же! А вы... Что-нибудь не так?
— Все так, Екатерина Алексеевна! Очень в вашем кафе уютно и приятно, и официантка — вежливая, милая девушка… Я к вам совсем по другому делу, к вашей работе не имеющему отношения... — Филипп замялся, уж больно начало беседы было неожиданным.
— Интересно! Я — вся внимание,— Катерина и сама еще не пришла в себя от нелепости собственной выходки: не могла придержать язык за зубами и подождать, пока незнакомец объяснит цель своего визита.
— Видите ли, Екатерина Алексеевна, меня интересует судьба Лилии Евгеньевны Черняевой, — наконец выговорил Филипп и замер в ожидании.
— Лили? Странно. Не припоминаю среди ее знакомых человека по имени Филипп, хотя знаю ее с юности. Правда, несколько лет мы не встречались. Но у нее не было от меня секретов. Странно, что вы похожи на Феликса. И еще на одного человека, — Катерина серьезно, без улыбки смотрела на Филиппа. — От кого, кстати, вы узнали обо мне? Родителей Лилии вы, надо полагать, не видели? Иначе не стали бы обращаться ко мне.
— Вы правы. В их квартире живут другие люди и не имеют сведений о хозяевах. О вас я услышал от Игоря Черникова.
— О Господи! Этот мерзавец еще не подох? Все несчастья из-за его подлой натуры. Простите! Вы, конечно, не виноваты, но именно вы напомнили мне о двух наиболее для меня неприятных, даже ненавистных людях, — она, наконец, направилась к столу, села в кресло, достала сигарету, щелкнула зажигалкой. — Не курите?
— Нет.
— К сожалению, у меня сейчас нет времени да и обстановка неподходящая, а история длинная. Завтра у меня выходной, и мы могли бы обстоятельно побеседовать. Как вы смотрите на то, если я приглашу вас к себе на чашку чая? Я живу одна, и нам никто не помешает.
— С удовольствием приму приглашение.
— Тогда запишите адрес, и я объясню, как найти мой дом.
— Я знаю, где вы живете. Был у вас сегодня, но не застал, — коротко сказал Филипп, не вдаваясь в подробности.
— Вот как? Тем лучше. Значит, я вас жду в полдень.
Устроит?
— Вполне.
— Тогда — до завтра? — и Катерина дружески протянула руку.

Они оказались почти ровесниками, и разговор пошел дружеский и откровенный. Правда, об их с Лилией истинных занятиях в кафе «Снегурочка» Катерина предпочла умолчать. Во-первых, дело прошлое, во-вторых, занятие: грязное и постыдное, а, в-третьих, она интуицией почувствовала, что Филипп ничего не знает о Лилии или почти ничего. Во всяком случае, о том периоде ее жизни — точно. Зато она по-дробно рассказала о Лилии с момента прихода ее, Катерины, в кафе «Радуга». Рассказывала она, испытывая тихую светлую печаль о приятных днях, проведенных в общем-то в нормальном женском коллективе, о вечерах вдвоем с Лилией, как с ней по-человечески было хорошо и спокойно. Пока ни появился Игорь — как недобрый призрак из прошлого. Конечно, Катерина и не предполагала тогда, что появление этого человека принесет несчастье многим людям, и самое страшное: Лилии. Поскольку ее подруга была цельной натурой и не могла распределять свою душевную щедрость по частям: столько-то родителям, столько-то подруге, столько-то Игорю — случилось так, что всей душой она привязалась к приемной дочери: Лилечке. Не только Катерина, близкая подруга, отошла на второй план, но и собственный муж, отец девочки, оказался как бы лишним, ненужным. Когда Катерина поняла это, она даже пожалела бедолагу-художника, наблюдая его безуспешные попытки выглядеть счастливым супругом. Поняла Катерина и то, что Лилия пожертвовала своей свободой ради малышки, выйдя замуж не только без любви, но даже без вполне естественного между мужчиной и женщиной физического влечения. Катерина не раз задумывалась, почему такая привлекательная, милая, умная женщина как Лилия не смогла полюбить Игоря? Ведь он любил ее! Почему ее тело и душа, судя по ее поведению, остались холодными, не отозвались ответным чувством? Неужели она с самого начала уловила изменчивую натуру художника, не поверила, что его чувство к ней сильное, истинное? Или она неспособна была ответить на его пылкую, пусть и недолговечную страсть? Возможно ли, что в ее сердце жила любовь к другому мужчине? Этого Катерина не могла знать и теперь уже не узнает. Она прервала свой рассказ с размышлениями по ходу повествования.
— Вот так они и жили — каждый сам по себе...
Филипп пытался справиться с волнением, но ему это плохо удавалось: он весь горел. Катерина поднялась из-за стола, подошла к окну, распахнула створки.
— Что-то жарко сегодня. Да еще чай... — она не хотела, чтобы гость чувствовал себя неловко, так как его сильное волнение невольно бросалось в глаза: бледное лицо его буквально пламенело жаром.
— Да… жарковато,— тихо подтвердил Филипп, не поднимая глаз.

Почему эта безумная мысль пришла ему в голову? Какие основания для этого были? Неужели лишь неуверенное предположение Калмыковой о том, что в сердце Лилии жила любовь к другому мужчине? Почему он решил, что этот мужчина — он? Лилия считала его умершим. Неужели ее любовь была так сильна, что продолжала жить? Неужели ему, Филиппу, выпало счастье быть любимым такой необыкновенной женщиной? Какое бы несчастье не случилось с ней, он никогда, до самой смерти не покинет ее. Он сделает все, чтобы она не чувствовала себя одинокой, всеми покинутой, несчастной. Главное, она жива. Пусть больна, пусть калека, он сможет помочь ей — любыми путями.
Катерина продолжала рассказ, не без внутреннего волнения приступая к трагическим страницам из жизни Лилии. Она рассказала о связи Игоря с молоденькой, но распутной Светланой, племянницей их бухгалтерши — Павлины Владимировны.
— Она, кстати, вас вчера обслуживала. Поди, свидание назначила? — усмехнулась Катерина.
— Нет. Жаловалась, что чувствует себя одиноко — после смерти мужа.
— Ну, Светка, ну, прохвостка! То у нее муж умер, то ребенок, то родители... Стоит какому-нибудь мужчине ей посочувствовать, как он оказывается в ее острых коготках. Муж у нее один был: Игорь, давно развелась с ним, как поняла, что он не в состоянии обеспечить ей красивую жизнь жены известного художника с большими гонорарами, с богемным обществом. Не зря говорят, на чужом несчастье счастья не построишь. Так и живет одна, забавляется изредка с мужчинами, все богатого ищет, да что-то богатые не шибко к женитьбе стремятся. А время идет... Ну, я отвлеклась немного, простите, но Светка тоже свою роль сыграла в судьбе Лилии. А теперь, Филипп, не знаю, какие отношения были у вас с Лилией, захотите, сами расскажете, но уверена, она вам небезразлична, иначе не стали бы разыскивать ее родителей, Игоря, меня... Поверьте, мне нелегко говорить о том страшном, что произошло с приемной дочерью Лилии. Ее смерть явилась причиной психического расстройства Лилии Евгеньевны....
Филиппа при этой фразе мгновенно пронзил ледяной холод, будто его в прорубь окунули: «Нет, только не это! Боже милосердный, только не это...»
— Вам плохо? — всполошилась Катерина, увидев мертвенную бледность, покрывшую лицо гостя.
— Нет... простите... — Филипп медленно приходил в себя, — Я сейчас... Продолжайте, пожалуйста! Отчего умерла девочка?

Как можно короче, с трудом подбирая слова, Катерина закончила, наконец, свой печальный рассказ. И замолчала, удрученная и растревоженная воспоминаниями. Молчал и Филипп, совершенно потрясенный испытаниями, выпавшими на долю Лилии, подавленный несчастьем, случившимся с ней. Все, что угодно, ожидал он, но не такой трагедии. Неужели он окажется бессилен? Теперь он понял фразу Игоря: «Лучше бы она умерла!» За что такая кара Господня? Лилия покинула монастырь, но она жила в миру по законам божьим, никому не делала зла, наоборот — старалась делать добро. Удочерила сироту, со всей щедростью душевной отдавала ей тепло, сердечную привязанность... Безгрешная, милосердная душа! Какая несправедливость и жестокость. Впервые в жизни Филипп усомнился в правоте Всевышнего, посмел осудить его и тут же испугался собственных кощунственных мыслей. Простой смертный, червь земной, куда ты вторгся?
— Значит, Лилия в психиатрической больнице?
— Да, во втором отделении, в третьей палате. Я была у нее с неделю назад. Она по-прежнему никого не узнает, смотрит сквозь. Бедняжка, она называет себя «мать Лилия» и воображает, что она монахиня, ходит в рясе. Я слышала от Павлины Владимировны, которая с Лилией в монастыре была и тоже ушла оттуда, что Лилию прочили в игуменьи. Вот и перепуталось у нее, видать, все в голове, не сознает, где находится. Может, это неведение и хорошо для нее. Родителей жалко, единственная она у них. Вы пойдете к ней?
— Сегодня же, — решительно заявил Филипп.
— Я вам все, что знала, рассказала о Лилии. А вы как познакомились? Не обижайтесь на мое любопытство, Лиля по-прежнему близкий мне человек, и я не перестаю надеяться, что она выздоровеет.
— Я был дьяконом в здешней церкви... много лет назад... — нехотя признался Филипп.
Будто озарило Катерину, и вспомнила она едва не дословно тот давний разговор с Лелькой-ясно солнышко. ...— Кто же он, такой счастливый?
— Он в церкви поет.
— Вольный или послушник?
— Может, монах?
— Ох, и угораздило же тебя тогда. Он же не мужик уже.
— Как? Почему?
— Потому. Их кастрируют, чтобы зов плоти не мешал слышать зов Бога — Иисуса Христа...
— Так вы и певчим были?— спросила она.
— Да, — удивленно подтвердил Филипп.
— Тогда я слышала о вас от Лили. Может, она и в монастырь подалась из-за вас. Друг ли вы ей?
— Я любил ее. И люблю.
— А она?
— Не знаю. Мы встретились с ней случайно, когда она была послушницей и приехала сюда с игуменьей. Дело в том, что она в монастыре узнала, что я умер.
— Кто-то пустил слух! Может, специально?
— Не думаю. Это было правдой.
— Как? Вы умирали и вернулись с того света? — Катерина не знала, что и думать: не сумасшедший ли перед ней.
— Так оно и было. Я уморил себя голодом, и у меня был длительный обморок. Все решили, что я мертв, и меня похоронили. Но, наверное, мне не суждено было умереть, возможно, Господь послал мне испытание... Меня откопали, и после этого я поселился в монастыре. Но о том, что произошло, знало всего несколько человек, правда, их попросили молчать...
— Неужели такое бывает? Знаете, Филипп, мне кажется, что и Лиля любила вас, но это было ее тайной. Есть такие люди: однолюбы. Теперь только я, пожалуй, могу догадаться, почему она не ответила на чувства Игоря. Она продолжала любить вас — даже умершего. Ох, Лиля, Лиля, светлая душа! А где вы пропадали до сих пор? Почему не объявились раньше? Все могло сложиться по-другому, — Катерина готова была расплакаться.
— Так получилось, Екатерина Алексеевна, — Филипп повинно склонил голову: если бы он знал! Он и предположить не мог, что Лилия покинет монастырь.
— Да-а, неисповедимы пути Господни,- вдруг сказала Катерина и подумала: «С этими верующими с ума сойдешь».
— Спасибо вам, Екатерина Алексеевна, за чай, за рассказ, я пойду, — Филипп поднялся, поклонился, прижав левую руку к груди. — Прощайте.
— До свиданья, надеюсь, мы еще увидимся.

Катерина занималась домашними делами, а перед мысленным взором попеременно возникали лица: то Филиппа, то Лилии. Какая красивая пара, думала она, и как трагически сложилась их судьба. Вот и верь после этого в Бога! Ведь оба они верующие, оба отреклись от мира во имя служения Богу. И что из этого вышло? Похоже, сам Бог против того, чтобы люди хоронили свою молодость и любовь за стенами монастыря. Похоже, не по Божьей воле, а по своей собственной люди занимаются изуверством, умерщвляя плотские желания постом и молитвами. Не нужно это Богу. Одно дело — верить, другое — подвергать себя добровольному затворничеству. Вероятно, Лилия поняла это и покинула монастырь. Катерина была уверена, что она сохранила веру, может, не столько даже в Бога, сколько в библейские заповеди. Но — один в поле не воин. Катерина не раз убеждалась, что людей склонить к дурному, к порокам, не лишенным приятности, намного легче, чем к добродетели. Зачем далеко ходить?

Весь город знает, что в кафе «Радуга» можно любую девочку снять на любое время. Катерина хорошо усвоила уроки своего учителя Льва Борисовича. Он и в сексе был ее учителем с тех пор, как сделал из нее женщину в тринадцать лет. Но Катерина зла на него не держала, относится он к ней скорее по-отечески, никогда не жалел денег. Когда его забрали, а потом дали срок, туго ей пришлось, а тут еще мамаша непутевая, как снег на голову, свалилась. Если бы не Лилия!.. Ну, что она может сделать для нее? Чем отплатить за ее добро, доверие? Конечно, Катерина — не ангел, но и не сатанинское отродье. Разве ее вина в том, что задуманное Лилией благо — женское сотоварищество, не получилось, и кафе приобрело статус борделя? Юность спешит жить и жить красиво: роскошные тряпки, рестораны, бары, дачи, гостиницы, сигареты, шампанское… Вихрь удовольствий, когда живешь одним днем, за счет очередного благодетеля с толстым портмоне. Зачем думать о том, что благодетель чаще всего некрасив, пожилого возраста, похотлив и развратен? Напиться до отключки, и пусть он делает все, что хочет: на теле следов не остается. О душе девочки не думают, некогда, книжки не читают, скучно; мораль не слушают, надоело. Живут ночной жизнью... ночных бабочек. Налепили на свои безмозглые головы символ своего идола — черных «бабочек» — и порхают, порхают... Катерина вздохнула, вспомнив себя, потом Лилию — в таком возрасте. Они все же были умнее, душевнее, особенно Лилия, которая умудрялась оставаться чистым, добрым, приветливым человеком. Профессия не наложила на нее отпечаток в виде вульгарности и распущенности. Она оставалась естественной в поведении и искренней в чувствах. Эх, Лелька, закатилось ясно солнышко!

Филипп некоторое время бесцельно брел пешком, погруженный в мрачные размышления. Оказавшись в небольшом скверике, присел на скамью, стал молиться, пытаясь побороть сумятицу чувств, обрести ясность рассудка. После молитв на него обычно нисходил покой, умиротворенность. Но, похоже, на этот раз его молитвы не доходили до слуха Всевышнего, и суетное чувство недовольства собой и обиды неизвестно на кого охватило Филиппа. Желание видеть Лилию было огромным, но стоило ему представить ее пустой, безжизненный взгляд, как по телу начинали струиться мурашки страха. Он упорно гнал от себя мысль о безумии Лилии, воскрешая в памяти ее сияющий любовью взгляд, ее юное, нежное лицо, ее темные шелковые волосы. Он боялся увидеть чужой, измененный до неузнаваемости облик. Наконец он поднялся, нашел автобусную остановку, спросил у кого-то, как добраться до психбольницы. Пришлось добираться с пересадкой, по пути он купил букет крупных садовых ромашек.
Двухэтажное здание находилось на окраине города, серой громадой возвышаясь среди невысоких частных домов. Все окна были забраны решетками. Открыв парадную, дверь, Филипп оказался в холле, осмотрелся. Слева — окошки регистратуры, прямо против входной двери — раздевалка, справа — коридор, по обеим сторонам которого двери врачебных кабинетов, кое-где сидело по одному, два человека. Между коридором и раздевалкой, в проходе — железная, плотно запертая дверь, наверху надпись: II отделение. Филипп подошел к двери, постоял некоторое время в нерешительности и нажал кнопку звонка. Почти сразу дверь открыла пожилая женщина в белом халате.
— Вы к кому? .
— Можно Черняеву Лилию Евгеньевну?
— Мать Лилию? Посидите пока. Сейчас позову.
Филипп остался стоять в просторном помещении для свидания с больными. В нем было светло и уютно. Треть площади занимали кадки с карликовыми деревьями, большие кастрюли с вьющимися растениями, некоторые из них были усыпаны мелкими и крупными цветами. Стены помещения были увешены репродукциями с картин известных художников, висели и небольшие полотна местных знаменитостей. Одно из полотен привлекло взгляд яркостью красок. Филипп подошел ближе: художник Игорь Черников — была надпись внизу полотна. На картине были изображены веселые лица — среди цветов и бабочек. Одни лица — как раскрашенные маски, улыбающиеся, но холодные, неживые. Картина выглядела неуместной среди остальных — в основном, пейзажей, от которых веяло тишиной и покоем. Филипп обернулся, услышав шаги. К нему шла женщина в черном одеянии: бледное, худое лицо, неподвижный, тусклый взгляд голубых глаз.
— Я — мать Лилия, — монотонно, без всякого выражения сказала она и остановилась.
Филипп неожиданно для себя опустился на колени, взял ее руку, безвольно висящую вдоль тела, в свои, прижался губами к прохладной, гладкой коже. Ее рука никак не отреагировала на прикосновение его губ.
— Лиля, неужели ты не узнаешь меня? Я — Филипп, я не умер, я жив, я люблю тебя. Я пришел, чтобы спасти тебя, любимая! Сколько же ты страдала! Как я хочу помочь тебе… — он поднялся с колен, не отпуская ее руки.
Лилия оставалась безучастной, будто не видела, не слышала, не чувствовала. Такого Филипп и в самых мрачных мыслях не предвидел. Хотя — что он мог знать вообще, когда он впервые в жизни столкнулся с психически больным человеком? И с кем? С девушкой, которую он полюбил много лет назад, с женщиной, которую он любит сейчас. Он молчал, понимая, что не в силах растопить ледяной панцирь, сковавший Лилию. С неохотой он отпустил ее руку, которая снова безжизненно повисла вдоль тела.
— Я — мать Лилия, — с этими словами она повернулась и пошла к двери, ведущей в отделение.
Вышла медсестра, и Филипп попросил ее пригласить лечащего врача больной Черняевой.
— Кто будете? — сразу спросила врач: пышноволосая, средней полноты, зрелого возраста женщина с удивительно открытым, добрым лицом.
— Не знаю, что и сказать, — затруднился с ответом Филипп, — как представиться...
— Говорите, как есть. Вы приезжий? Я вас прежде не видела.
— Да. Мы были знакомы с Лилией Евгеньевной много лет назад и любили друг друга. Потом наши пути разошлись, я потерял ее. Мы жили каждый своей жизнью. Недавно я узнал, что с ней произошло несчастье, и решил найти ее и помочь, сделать все, что в моих силах.
— Больная перенесла сильнейшее душевное потрясение: смерть приемной дочери. Вы знаете?
— Да, узнал недавно.
— Так вот. Я лично проводила обследование Черняевой и пришла к выводу, что она не безнадежна. Ее нынешнее состояние частичной амнезии объясняется защитной реакцией организма на стресс. Мозг ее совершенно не поврежден, но его деятельность напоминает летаргическое состояние. Она живет в настоящее время врожденными инстинктами и приобретенными навыками. В редкие моменты она ведет себя вполне разумно. Но ни родителей, ни знакомых, ни женщин с работы не узнает, не вступает с ними в разговоры. С чужими людьми изредка общается, часто молится, постоянно разговаривает вслух с покойной дочерью, больше никого не упоминает. Я не раз думала, что стоит испробовать лечение электрошоком, либо — естественным потрясением, равным по силе пережитому ей. Но, к сожалению, мои коллеги против этой методики, они не верят в ее действенность. А без их согласия и помощи я не могу, не имею права провести эксперимент, хотя и уверена, что хуже не будет. Зато неуверена в полном и окончательном излечении. К тому же я не знаю, чем можно вызвать потрясение, с чьей помощью. Такие вот проблемы... — врач вздохнула, посмотрела на посетителя.
Они сидели в кабинете, врач — за письменном столом, Филипп — на стуле возле стола.
— Душу лечить тяжело, — заметил он. — Возможно, Лилия инстинктивно оберегает себя от людей, которые так или иначе связаны с трагедией? Не сознанием, а подсознанием. Возможно, она обладает даром самовнушения?
— Интересная мысль, — врач с любопытством вгляделась в сидящего перед ней мужчину. — Вы— не экстрасенс? .
— Нет, просто мне приходилось сталкиваться с подобными случаями.
— Но вас она тоже не узнала? Насколько я поняла, вы не имеете отношения к ее несчастью.
— Пожалуй, ее поведение по отношению ко мне естественно. Столько лет прошло... К тому же, оно как раз подтверждает мое предположение. Все и все, что за стенами отделения, то есть, ее сегодняшней реальности, вызывает в ней подсознательное отторжение, она замыкается настолько, что действует сомнамбулически — как во сне. Так мне представляется, — Филипп и сам толком не понимал, откуда у него такие размышления, какие-то четверть часа назад у него и в мыслях подобного не было, вроде, он повторял чьи-то чужие слова, а не высказывал собственные. Неужели и у него подсознание?
По лицу врача было видно, что она скорее не удивлена рассуждениями посетителя, а растеряна настолько, что даже не знает, как реагировать на его странные речи: уж нормален ли он?
— Видите ли, — начала она, подбирая слова, — область подсознательного — одно из темных пятен психиатрии. Мы в своей работе в основном руководствуемся трудами старейших психиатров отечественных и зарубежных с мировым именем. Современные научные исследования в психике— пока на стадии экспериментов. То, что вы высказали, невозможно подтвердить или опровергнуть. Хотя, мне кажется, предположения выглядят вполне обоснованными. Но если ваше предположение верно, значит, ее защитную оболочку нужно разрушить насильственным вторжением.
— Ну, почему сразу разрушить? Может, попытаться проникнуть? Скажем, каким-то эпизодом из далекого прошлого? Эпизодом, который тоже вызвал у нее душевное потрясение, но не столь сильное, чтобы перейти в болезнь. — Филипп говорил отрешенно, пытаясь в то же время поймать какую-то внезапно возникшую и тут же ускользнувшую мысль.
Вдруг он поднялся со стула, заторопился.
— Простите, но мне нужно идти, я должен кое-что обдумать.. Я приду к вам в ближайшее время… Есть идея... но я должен подумать... До свидания, — он торопливо покинул кабинет, медсестра открыла железную дверь и тут же заперла ее на ключ, едва он переступил порог.

Лилия открыла глаза, увидела над собой закопченный, деревянный потолок в неярком желтоватом свете. Она лежала на постели, не понимая, где она, что с ней, но ощущая необыкновенную, блаженную легкость, почти бесплотность в теле, ясность в голове. Ни о чем не думалось, приятное ощущение тепла и покоя наплывало волнами, создавая впечатление колыбели или качелей. Она слегка повернула голову влево — в направлении источника света, увидела у стены напротив простую деревянную лавку, левее — массивный деревянный стол без скатерти, на нем — горящую свечу в подсвечнике. В памяти Лилии что-то всколыхнулось давнее, почти забытое. Ей показалось, что обстановку эту она когда-то видела, и само помещение ей знакомо. Но не хватало еще чего-то или кого-то, и она невольно стала ждать, глядя на дверь. Она и лежала, повернувшись лицом к ней.
Прошло несколько томительных минут, дверь стала приоткрываться, на пороге появилась высокая, стройная фигура в черном, и тихими, неслышными шагами двинулась прямо к ней. Лилия, как под гипнозом, приподнялась, села, оперлась руками о кровать, встала в нетерпении. Подошедший к ней мужчина протянул руки, взял ее за плечи.
— Лиля, любимая, неужели это ты? Я ждал тебя, я так долго ждал тебя, единственная моя радость... Теперь мы не расстанемся, мы будем вместе... — таким знакомым голосом шептал мужчина, таким нежным и страстным взглядом глядел на нее.
Будто яркая вспышка озарила мрак ее памяти — такая внезапная, что она пошатнулась.
— О, Филипп, это ты, любовь моя! Наконец-то ты пришел ко мне, я знаю, это сон, но какой чудесный, как давно я не видела снов, я всегда помнила тебя, — глаза Лилии увлажнились слезами, она говорила, словно в забытье или полусне. — Что у тебя с рукой? — и она сняла его правую забинтованную руку с плеча. — Боже мой, ты поранился?!
Она стала осторожно разматывать бинт, совсем, как тогда, во время их второй встречи в избушке сторожа. Филипп стоял неподвижно, боясь пошевелиться, наблюдая за ожившим лицом Лилии, за ее ловкими, бережными пальцами, веря и не веря своим глазам в это поистине фантастическое преображение бледной, холодной маски, которую он наблюдал в больнице, в живое, человеческое лицо с блестящими глазами, румянцем на щеках, горячим дыханием.
— О, милый, что ты наделал? Зачем? Ты держал руку над огнем. Я люблю тебя, — она наклонилась над его рукой, легко коснулась губами раны. — Бог даст, заживет.— Она аккуратно забинтовала кисть. — Поцелуй меня, любимый, как долго длится сон...
Филипп припал к ее горячим, полураскрытым губам и потерял ощущение времени. Он не помнил, как поднял на руки легкое тело Лилии, опустил ее на постель... Долго сдерживаемая страсть поглотила остатки разума. Он целовал ненасытно ее обнаженную, почти девичью грудь, ее плоский упругий живот... Лилия тихонько вздыхала, покорная его поцелуям, его ласкам. Они слились воедино, сплетясь телами...
Он пришел в себя, прислушался к глубокому, ровному дыханию спящей женщины. Стараясь не производить ни шороха, ни звука, хотя Лилия не должна была проснуться в течение шести-семи часов, он оделся, вышел из избушки, подошел к шоферу «скорой», дремавшему за рулем.
— Сейчас я принесу ее.
...На тихий, условный стук в дверь, выходящую в сад, окружавший больницу, ему открыли тотчас же. Драгоценную ношу принял на руки санитар и тихо отнес ее в палату. Было три часа ночи.
Больную Черняеву никто не будил, и она проспала почти до полудня. Открыв глаза, долго глядела в потолок. Поднялась одетая, поправила одеяло, присела на кровать, с недоумением огляделась по сторонам, будто не узнавая палаты, где она провела два с лишним года, окружающих ее женщин, которых она видела изо дня в день.
— Мать Лилия, — к ней подошла одна из женщин,— давай помолимся.
В голове Лилии будто что-то щелкнуло, она вздрогнула, подняла руку, перекрестилась, и слова молитвы потекли из ее уст.
— Отче наш, еже еси на небесах! Да святится имя твое, да приидет царствие твое...
После обеда она занялась обычными своими делами: стирала, штопала больничное белье. Иногда застывала неподвижно и долго сидела, уставясь в одну точку перед собой, будто напряженно пытаясь что-то вспомнить. И снова погружалась в нудную, но не требующую мыслительного процесса работу.
— Мать Лилия, к врачу, — позвала ее сестра.
Лилия отложила наволочку, встала и направилась в кабинет к лечащему врачу.

Людмила Павловна, заместитель заведующей отделением Мельцер Агнии Петровны, выделяла Черняеву из всех больных, питая смутные надежды на ее излечение. И нашелся человек, не чужой ее пациентке, который не только поддержал ее, разделил ее надежды, но и предложил посильную помощь. Он, как и обещал, пришел к ней через день после первого посещения изложил свою идею. Они вдвоем обсудили ее и так и эдак и в тот день и в два последующих. Людмиле Павловне нужно было подобрать необходимые для эксперимента психотропные средства. Она остановила свой выбор на препарате растормаживающем подсознание и воспроизводящем речь человека и его действия в определенный момент его прошлой жизни, сопровождаемый определенными обстоятельствами, то есть, обстановкой, в которой происходили те прошедшие события, и действующими лицами, принимавшими в них участие.
Филипп посетил церковь, встретился со священником, отцом Федором, рассказал ему всю более чем печальную историю Лилии, бывшей монахини, которую отец Федор, оказалось, помнил, так как было много разговоров после ее побега. Они вместе сходили в сторожку, в которой так и жил сторож, договорились с ним, что он переночует у отца Федора в доме, когда понадобится. Прошла вечерняя служба, церковь опустела, и Филипп вошел внутрь через коридор, ведущий из служебных помещений. Погрузившись в воспоминания, он медленно обошел храм. Воспоминания теснились, наплывая одно на другое, и во всех — лицо Лилии, юное, чистое, одухотворенное. Вот она подходит к нему после окончания службы и молча смотрит широко распахнутыми голубыми глазами, в которых смущение, восторг и непонятная печаль... Вот она моет полы в храме, и он выступает из-за колонны... И снова: смущение, радость и та же глубокая печаль в ее взгляде... Филипп опустился на колени перед иконой Христа Спасителя. Всю душу без остатка вложил он в молитву за здравие Лилии.

Людмила Павловна смотрела прямо в лицо больной, пытаясь обнаружить в выражении что-то необычное, что-то, говорящее о прошедшей ночи. Филипп уже приходил к ней и рассказал, как прошел эксперимент. Он был радостен, хотя и смущен чем-то, о чем он не поведал врачу. Она не стала допытываться, полагая, что это личное, интимное, к эксперименту не относящееся. Она сама была довольна результатом, на такую удачу она и не рассчитывала. Лицо Лилии выглядело усталым, но не холодным, взгляд был не пустым и неподвижным, как всегда, а вроде сосредоточенным, ушедшим куда-то вглубь, внутрь, в одно ему видимое. Изменения были слишком очевидными, чтобы их не заметить.
— Лилия Евгеньевна, вам не снятся сны?— неожиданно спросила она.
Больная вздрогнула, вскинула руки к вискам, прикрыла глаза и заговорила отрывисто, резко обрывая фразы.
— Темный потолок... свеча на столе... я ждала... мужчина в черном... я знаю его... Филипп... он обжег ладонь... усмирял желание... я отвергла его любовь... Бог не хотел...я дала обет... несчастный... и я... несчастная... любила его... такой чудный сон... почему он кончился... — Лилия замолчала.
Людмила Павловна внутренне ликовала: результат эксперимента превзошел самые смелые ожидания. Но она решила не торопить события: это лишь первый шаг больной на пути к выздоровлению. Ясно одно: нужно продолжать путешествия в прошлое. То. Что произошло. Еще не потрясение. Тем более больная приняла реальность за сновидение. Находясь под воздействием двух препаратов. Применяемых обычно в комплексе. Когда происходит эффект наложения одного на другой: подсознание растормаживается а сознание под воздействием препарата с наркотической добавкой находится на тонкой грани между явью и сном. Последующий за этим состоянием глубокий сон оставил в сознании память о ярком, красочном сновидении, в подсознании сохранилось событие, имевшее место в давнем прошлом, запечатленное дважды. Поэтому действовать надо было постепенно, пока мозг не станет воспринимать реальность как давность.
Людмила Павловна попросила няню и медсестру понаблюдать за поведением больной Черняевой. К концу дня ей сообщили, что мать Лилия ни разу не вспомнила покойную дочь, была задумчива, изредка на ее губах появлялось подобие улыбки. Она почти не молилась, большую часть дня просидела на кровати, сосредоточенная в себе и отрешенная от внешнего мира.

Эксперимент продолжался. С каждым днем взгляд Лилии становился осмысленнее, в нем появился живой блеск. Посетителей к ней не пускали. Лечащий врач объяснила матери, что решила испробовать на больной новый метод лечения.
— А ей не станет хуже? — с тревогой спросила Александра Степановна: она полностью доверяла лечащему врачу дочери.
— Уверена, что нет. Обнадеживать вас не буду, но кое-какие положительные сдвиги уже наблюдаются. Понимаете, в настоящий момент нежелательно, чтобы Лилия Евгеньевна видела людей, имеющих отношение к причине ее заболевания. Лучше ей пока не напоминать о недавнем прошлом. Вы понимаете?
— Не совсем, но это неважно. Важно, чтобы моей дочери стало лучше. Дай Бог, чтобы она вернулась к нам, — мать не сдержалась и заплакала.
— Крепитесь, все будет хорошо, я сама заинтересована в том, чтобы ваша дочь ушла от нас. И не только я, — с этими словами она проводила мать больной к выходу из отделения.
Филиппу пока тоже не следовало появляться на глаза Лилии, и он, убивая время, колесил по городу, посещал службы в церкви, молился с верой в то, что Лилия выздоровеет. Перед глазами то и дело возникало ее лицо — не то, пугающе-холодное, безучастное, какое он видел в больнице, а помолодевшее, похорошевшее, оживленное чувствами, когда они встретились в сторожке. Филипп каждый день приезжал к больнице, ходил взад и вперед перед главным входом, но пойти в отделение не решался, увидеться с Людмилой Павловной тоже. А вдруг все по-прежнему, вдруг эксперимент не удался, и ничего не изменилось? Он должен был прийти в отделение к концу недели, чтобы узнать результат и обсудить дальнейшие действия. Филипп настолько был поглощен ожиданием, что никого не хотел видеть. Пару раз он заходил в кинотеатр, но смотрел на экран, не видя, не понимая, что там происходит, одержимый одной мыслью: как там Лилия?

Прошел первый осенний дождь. Он моросил и моросил, на глазах смывая яркие краски лета. Небо поблекло, будто голубая ткань после долгой стирки полиняла и потеряла первоначальный цвет. Деревья из нарядных как-то сразу стали тусклыми, ярко-желтые и оранжевые листья приобрели помятый вид и превратились в грязноватые лоскутки разноцветных тряпочек, неизвестно, с какой целью нацепленных на ветки. Филипп в этот день отсиживался дома, глядя в окно через расчерченное тонкими струйками моросящего дождя стекло, на причудливо преобразившуюся природу. Изредка унылое заоконное пространство оживлялось фигурой одинокого прохожего — женщины под зонтом или мужчины с поднятым воротником плаща. Они выглядели призраками, особенно, когда на город опустились сумерки.
— Пойдем вечерять, сынок, — приоткрыв дверь, позвала его бабка Меланья.
Филипп, впавший в полудрему от монотонного шелеста дождя и однообразной картины наступающей осени, потер виски, поднялся, энергично вскинул руки вверх, развел в стороны, резко опустил вниз, разгоняя кровь по жилам, и вышел в комнату хозяйки. На столе, покрытом старенькой выцветшей скатертью с бахромой внизу, кипел самовар, выдыхая сверху облачко пара, стояли затейливые вазочки с разными сортами варенья, лежали две серебряные ложечки. Бабка Меланья разлила по чашкам свежезаваренный пахучий чай.
— Пей, сынок, чай с травками лечебными, спать хорошо будешь.
— Спасибо, Меланья Петровна, — Филипп с удовольствием вдыхал пряный запах. — Вы, наверное, и лечите травами?
— Лечу, лечу, сынок, а как же! Коли разбираюсь я сызмальства в травках лесных и полевых, как не лечить, не помогать людям... — бабка глядела на него светло-голубыми, не потерявшими ясности взгляда глазами. — А ведь и ты, милок, лечишь. Брат мне написал про твой Божий дар. Осенил тебя Господь наш, отец небесный...
— По мере возможностей, при помощи Господа, да не все могу, Меланья Петровна, — с искренним сожалением в голосе признался Филипп.
— А все и никто не может. Да и лечение не каждому дается, и не всякому впрок идет. Лекарь добрым должен быть, щедрым, душу свою не жалеть для болящего, тогда он поможет, вылечит, тогда лечение впрок будет. А когда корысть лекарем двигает, когда стяжатель он и дар свой лекарский ради денежной выгоды использует, не будет пользы от его лечения и выздоровления не будет. Кроме трав, я душевную силу отдаю, веру в излечение внушаю. Вот смотрю на тебя, физически ты здоров, сто лет проживешь, а вот душу твою печаль гложет, прямо поедом ест. Не могу помочь? Хоть и сам лекарь, а себя не вылечишь. Доверься мне, сынок, от печали душевной и физически можешь занедужить...
Филипп вздохнул тяжело, посмотрел в ясные, добрые, мудрые глаза бабки и решился. Все, как на духу, выложил, говорил не спеша, сам себя слушал как бы со стороны. После обстоятельного подробного рассказа он сразу почувствовал такое облегчение, будто гора с плеч свалилась. Он даже улыбнулся слабо: «Права была бабка-бабуся...»
— Вот оно что значит. Несчастье-то какое... Но ты не отчаивайся, сынок. Мне думается, это дело поправимое. Безумие неизлечимо, а душу добром, состраданием можно излечить. Время и терпение великое нужно. Ее бы из больницы забрать, в домашние условия поместить... Может, сюда? Я бы поухаживала за ней, травками попоила...
— Спасибо, Меланья Петровна, к сожалению, я один не могу решать этот вопрос. Но с лечащим врачом поговорить можно.
Лилия сидела в знакомой уже избе и ждала, ждала, всем своим существом устремившись к любимому. Вот сейчас, сейчас откроется дверь, войдет Филипп, обнимет ее, прижмет к груди, поцелует так, что голова закружится. О, Филипп, радость моя!.. Дверь стала отворяться, Лилия замерла, прикрыла глаза, унимая вспыхнувшую страсть... Кто-то вошел, остановился посреди комнаты, она осознала — чужой, и открыла глаза.
— Батюшка, вы? А где Филипп? — она жила во времени пятнадцатилетней давности.
— Мужайся, дочь моя! Дьякон наш Филипп, царствие ему небесное, умер — запостился, голодом себя уморил...
— Что-о-о? — протяжно выкрикнула Лилия и, как подкошенная, рухнула на пол, потеряв сознание.
...В помещение, как вихрь, ворвался Филипп, подхватил Лилию на руки, вынес на улицу, бережно опустил ее на носилки в «скорой», сел рядом, и машина тронулась с места.
Ресницы затрепетали, Лилия приоткрыла глаза, увидела над собой белый потолок, вдохнула пряный запах трав.
— Где я? Что со мной? — не поворачивая головы, спросила она.
Филипп стоял на коленях возле изголовья уже три часа, ожидая, когда Лилия проснется. После обморока он отвез ее в больницу, где ее осмотрел приглашенный в отделение терапевт. Состояние было удовлетворительное, ей ввели в вену легкое снотворное, и обморок плавно перешел в глубокий сон. Филипп на «скорой» привез Лилию в дом Меланьи Петровны, перенес в свою комнату на кровать и стал ждать. Услышав ее тихий голос, он взял ее руку, прижался щекой.
— Ты со мной, милая.
Лилия повернула голову, увидела Филиппа.
— О Господи, я видела такой ужасный сон. Кто-то в черном сказал, что ты умер. Или я сейчас сплю? — она мягко высвободила руку, провела по волнистым мягким волосам мужчины.— Ты живой... Но где же мы, Филипп? Я не узнаю эту комнату.
— Мы в доме хорошего человека. Ты долго болела и сейчас нуждаешься в уходе. Наша хозяйка, Меланья Петровна, попоит тебя травами, а когда ты окончательно поправишься, мы решим, что делать дальше.
— А что со мной было? Почему я ничего не помню?
— Дорогая, — Филипп снова взял ее за руку, — не думай ни о чем. Тебе нужно поправиться.
Людмила Павловна посоветовала увезти Лилию из города, чтобы никто и ничто не напомнило ей недавнее прошлое, пока психика ее не укрепится. Малейшая неосторож-ность может повредить ее выздоровлению.
— Надеюсь, у вас хватит терпения?
— Я люблю Лилию и сделаю ради нее все, что в моих силах.
— Вот и чудесно. И не забывайте делать записи.
— Да, конечно. Спасибо и до свиданья.
— Значит, у вас есть место, где вы могли бы продолжить лечение?
— Да, я списался с дядей. Он — егерь в заповеднике, у него дом и хозяйство. Людмила Павловна, а ваш эксперимент удался? .
— Время покажет. Во всяком случае — амнезии на недавнее прошлое мы добились. Если удастся закрепить ее в течение полугода, думаю, в будущем Черняевой можно быть уверенной. Только бы не было повторного стресса. Во мно-гом это зависит от вас.

Ранним осенним утром Филипп и Лилия стояли на автобусной станции, чтобы сесть на автобус и уехать из города, быть может, навсегда, из города, родного для Лилии, но принесшего ей больше несчастий, чем радостей. Черты лица Лилии стали более тонкими, выразительными, голубые глаза спокойно и доброжелательно смотрели на окружающих и с затаенней нежностью и любовью — на Филиппа. Красота ее стала зрелой и одухотворенной, движения плавными. Филипп любовался ею, не без труда оживляя в памяти образ юной, восторженной девушки, почти девочки, которую он впервые увидел в храме много лет назад. Неужели эта красивая, нежная, страстная, любящая женщина станет его женой? Неужели?
Ради этого стоило умереть и воскреснуть!

10

Top Mail.ru