Арт Small Bay

01

Нимфоманка
Светлана Ермолаева

Психологический роман

Часть первая

– Возьми меня, ну, же! – ее тело пожирала похоть. – Умоляю, я с ума сойду!

Мужчина стоял, равнодушно глядя на нее.

– Ты – нимфоманка! Оставь меня в покое.

Она бросилась на него, как разъяренная пантера. Но тело ее ощутило лишь холод и пустоту. Женщина проснулась: одеяло валялось на полу.

– Ну, и кто же такая нимфоманка? Нимфа – понятно, мания – понятно, нимфетка знаю, кто такая, – бурчала она, поднимаясь с постели и доставая с книжной полки толстый словарь: – Ага, вот: нимфоманка – женщина с повышенным половым влечением, которое связано с эндокринным, нервным или психическим расстройством. – Это я-то больная? – она громко расхохоталась, – Хренушки вам! Мне просто смертельно скушно…

Она швырнула фолиант на пол.

Жанна, одетая в балахонистое платье ядовито-желтого цвета, в кроссах и с полотняной сумкой через плечо неторопливо двигалась вдоль стены небольшой комнаты с висящими на ней картинами скандально известного художника Адама Заскокова. Некоторые из его почитателей фыркали от самого имени – Адам, предпочитая посмеиваться над фамилией: – У Заскока – новые заскоки, опять в мастерской выставил. Эти люди не были знатоками или ценителями творчества именно этого художника. Они судили-рядили обо всех более-менее известных не только среди своих собратьев, но и среди настоящих почитателей с настоящим, а не сиюминутным интересом к этой области искусства. Эта околобогемная публика любила позлословить и посплетничать не о предметах искусства, а о субъекте – особенно о его личной жизни. А Заскоков будто нарочно для подобных типов находился в постоянном эпатаже во всем, и непонятно было, зачем он дает пищу злым языкам, нарочно оригинальничает, или ему на самом деле плевать, кто что о нем думает и говорит. Живет себе человек, творит свои фантазии – и в этом весь смысл.

Она стояла рядом с молодой парой и невольно слушала их разговор.

– Очередные заскоки, – развязно заявил парень.

– Ты о чем? – спросила девица.

– А вот – гляди! – он ткнул пальцем в “Портрет актрисы”. – Натуральный сюр!

– Ну и что? А мне нравится!

– Может, тебе и этот ненормальный нравится? – ревниво поинтересовался парень.

Жанна отошла и стала рассматривать картины в одиночестве. Она внимательно изучала полотна, написанные маслом, акварели, гравюры через тонкие линзы темных очков, то и дело сползавших с кончика прямого, изящной формы носа. Было совершенно очевидно, что дар художника многогранен, все вещи выдавали натуру незаурядную, талант от Бога. В чем, в чем, а в живописи она разбиралась с юного возраста. Просвещала ее в этом многоцветном, многоликом мире Асия, ее любимая, родная тетушка, у которой был нюх на таланты. Именно она посоветовала Жанне сходить на выставку Заскокова.

– Поверь, это нечто необычное, из ряда вон, и это только начало, юноша еще на распутье. У него мощный дар, а признаки гениальности у этого одержимого уже налицо.

– А почему одержимого?

– Насколько я знаю – из разговоров, из прессы, он не якшается с богемой, а ведет аскетический образ жизни.

Жанна удивленно приподняла брови и хмыкнула иронически.

– Так уж!..

– Да, не пьет, не курит, и женщин в его келье замечено не было.

– Отшельник нашелся! – Жанна не поверила, ибо она мыслила банально: все творческие люди – пьяницы и распутники, достаточно прочесть любую биографию, к тому же богему она знала не понаслышке.

– Так что, дорогая моя племянница, коллекцию соблазненных и покинутых ты не пополнишь, это точно. И не пытайся, не тот типаж, он из породы бунтарей и... одержимых своим творчеством, – повторила тетя.

– Ну, Асенька, это несправедливо. Зачем, в таком случае, ты вообще рассказала мне о нем?

– Вижу, скучаешь последний месяц, с того дня, как разочаровалась в очередном гении Мурате, вот и решила тебя развлечь немного, развеять твою печаль-тоску... – Асия лукаво улыбнулась и сразу сбросила лет пятнадцать, хотя она была замужней, правда, бездетной дамой тридцати семи лет. – Да и не в твоем вкусе Адам, худощав чересчур, а ты предпочитаешь крепких мальчуганов. Да и лет ему немало, за четверть века счет пошел...

А Жанна уже почувствовала, как кровь забурлила, появилось знакомое ощущение азарта предстоящей охоты. Ох, не зря текла в ее жилах кипчакская княжеская кровь! Жаль, остывала она быстро, как и вспыхивала. Она-то была искусной охотницей, да на нее не нашелся еще достойный охотник. Все выбранные ею жертвы, в основном, из богемного круга, который она предпочитала для любовных похождений и развлечений, сдавались удивительно быстро и однообразно. Иногда и до интима дело не доходило, так безразличен становился ей очередной поклонник. Она привыкла всегда добиваться цели, будь то желаемая вещь или мужчина, считая в свои девятнадцать лет, что все можно купить, и все продается. Эти разговоры она слышала постоянно и в своей семье, и в семьях дяди и тети. Неизвестно, какое чудовище из нее выросло бы, а может, еще и появится с годами, если бы не тетя Асия с глубочайшей ее преданностью искусству и людям, его создающим. Чем могла, она старалась помочь талантливым творческим личностям, отказывая себе в лишней тряпке или побрякушке, так пренебрежительно она относилась к материальным признакам, определяющим место человека в обществе. “В семье не без урода”, – таково было единодушное мнение нескольких родственных семей политиков и бизнесменов. Асия продолжала жить и поступать так, как ей нравилось, как душа желала. Материальное благополучие позволяло ей меценатствовать, что она и делала с превеликим удовольствием.

Жанна, вращаясь в своем высшем обществе или порой погружаясь в богемное болото посредственностей, не отличавшихся высокой нравственностью, наблюдала в принципе одно и то же: свободные нравы. Правда, в ее обществе пороки принято было скрывать, а в богеме – наоборот: выставлять напоказ, бахвалясь и бравируя. Один поэт, известный лишь в узких кругах и живший ныне в Канаде, когда приехал на свою историческую родину и выступил в столице в Доме ученых, в открытую хлестал коньяк, и соотечественники с благодарностью скушали его пренебрежение к ним, а значит – и к родине. Что уж было думать о любви среди подобных циников, пьяниц и распутников? Жанна и не думала, и не мечтала, как многие девицы в ее возрасте, она лишь охотилась и в этом находила приятность и пикантность. «Жизнь дается только раз, – писал Николай Островский, – и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно...» скучно, – делала Жанна перефраз, произнося тост среди богемы, чем всякий раз вызывала дружные аплодисменты. Они баловались всеми видами секса, в том числе и групповухой. Особенно в русско-турецкой сауне у одного из богемных тусовщиков. На бесстыдные выдумки девушка была неистощима.

Ее будущее было вполне определенным: брак по расчету и по положению в обществе, обеспеченная, беззаботная жизнь, где все дозволено, соблюдай лишь меру и внешние приличия. Есть пристрастие к спиртному или к наркотикам – пей или колись на здоровье! Но в одиночку, и чтоб никто не видел и не знал, кроме своих. Заводишь любовника, представь его как друга семьи. И пройдет твоя драгоценная единственная жизнь в еде-питье, в плотских утехах. Жанна так далеко еще не загадывала, хотя кое-какие мысли по поводу своей дальнейшей судьбы у нее были, но она их никому, даже тете Асие, не высказывала. Пока все шло своим чередом. Пусть брак будет по расчету родителей и родственников, но за кого попало она не выйдет, у нее хватит характера постоять за себя.

Среди высшего общества попадаются иногда люди, достойные уважения. Правда, и появляются они среди элиты, пройдя определенный путь с низов, так или иначе конформируя, то есть приспосабливаясь. Не все из них лезут сами грязными тропками, отдельных – поднимают власть предержащие, не все же окружать себя льстивыми, угодливыми и лукавыми. Есть один такой в их обществе: Даулет Хакимович Смаилов. Начинал когда-то с простого забойщика в шахте и учился заочно, стал мастером, еще один институт закончил. Дослужился до главного инженера огромной шахты. А потом и в столицу попал. Оценили два его высших образования, ум недюжинный и умение общаться с людьми на всех уровнях общественного устройства, оценили так высоко, что стал он помощником председателя Совмина, а вскорости и советником. Ну, а теперь – аж Президент Нацбанка! Был бы помоложе лет на двадцать, а то уже шестьдесят минуло, хотя все еще обаятельный внешне, за него бы Жанна с покорностью вышла замуж. Ум она ценила. А секссимвола тупого всегда можно снять за баксы: для сексуальных потребностей, тем более, что она не считала себя такой уж похотливой самкой, как большинство девиц в их высшем свете. Только о сексе, о шмотках, о тусовках, о вояжах за рубеж и трепались, когда сходились где-нибудь на очередном приеме в посольстве или очередном празднике на уровне республиканского масштаба, отмечаемом в узком кругу.

– Куда линяла?

– В Париж смоталась, за шмотками от Кардена.

– Что-нибудь стоящее?

– Бельишка купила на штуку.

– Ого! У тебя и так валом...

Одевались от Кардена, в речь была – от базара.

Жанна, бывая редко на этих сборищах, со сверстницами не общалась, держалась отчужденно, чем заслужила прозвище: белая ворона. “Лучше быть вороной, чем заурядной сучкой”, – резюмировала она, продолжая игнорировать девиц, а также юных недоумков мужского пола.

Приходила она отчасти из-за родителей, чтобы потешить их самодовольство и получить в поощрение пару сотен баксов на карманные расходы. Надо было видеть их невольно расплывающиеся в улыбках лица, когда на их единственное чадо так и сыпались комплименты и знаки внимания. Ее притягательная красота радовала глаз тонкостью черт и светом одухотворенности. Жанна с блеском играла роль пай-девочки в своем обществе и вакханку – на пьяных сборищах богемы. Там у нее и имя было другое – Диана, или попросту Ди.

Появляясь в своем кругу, она не только потворствовала родителям, а имела собственную цель, присматривая будущего мужа среди холостяков. Но одно дело – обаяшка Даулет, совсем другое – нынешние “новые” всех национальностей, которые из грязи да в князи. Она всем телом ощущала себя в их оценивающих взглядах вещью, выставленной на продажу. В их мозгах, ограниченных жаждой обогащения, все остальные извилины работали на примитивном уровне: выпить, пожрать, покуражиться с девкой, все они шлюхи, неважно, на какой ступени общественной лестницы находятся: на самом верху или в самом низу. Цена разная – вот и вся разница. Но к Жанне, из-за очень высокого положения не столько ее родителей, сколько дяди, пока подойти с предложением никто не осмелился. А жаль, считала она, уж она бы поторговалась, а потом, может, и выкинула бы какой-нибудь особо экстравагантный номер из своего богемного репертуара. Если они смотрела на нее как на девку, она однозначно именовала их про себя ублюдками, парнокопытными, либо “бывшими членами”, имея ввиду ЦК, название которого вместе с партией почило в бозе, а многочисленная рать растеклась по разным мафиозным структурам и ныне правила бал совместно с официальными властями и правителями, кресла которых тусовались, как карты на уголовных малинах.

Размышляя обо всем этом, Жанна все ходила от картины к картине и пыталась мысленно вообразить облик и характер того, кто их сотворил, и не могла, настолько разными были темы и сюжеты художника. Акварели были тонки, изящны и казались женственными. На них были только пейзажи и еще – сказочные сюжеты. Литография тоже изображала пейзажи, но уже города, а не природы, причем при всей четкости и тонкости линий они оставляли впечатление мрака и безысходности, отчаяния и страха, ибо в них присутствовали люди. Жанна не могла долго смотреть на эти небольшие по размеру гравюры, ей становилось не по себе, такова была сила их воздействия, что уже говорило о таланте творца. Сама манера письма напоминала французского художника Бюффе, но только манера. Жанна задержалась возле полотна: “Шакалья свадьба”. Клубок из мерзких шакальих тел с оскаленными кровавыми мордами, и тут же мертвые звери на снегу с проталинами, забрызганными кровью. Кровь на мордах и на снегу казалась настоящей, так и хотелось ее потрогать. Но почему на заднем плане картины развеваются флаги? Насколько она разбирается в их символике, так как частенько видела их над посольствами, на визитках, она различила американский флаг, германский, китайский и почему-то российский. Еще один ей был неизвестен. Она отошла, углубленная в разгадку странной аллегории. “Портрет актрисы” тоже напоминал ей сюры Сальвадора Дали, она недавно прочла его “Дневник гения” с иллюстрациями. Лицо – во все полотно, а по нему – маски, парики, части различных одежд из разных эпох, аксессуары и другие принадлежности актерского ремесла. “Ну, это еще понятно, – с облегчением подумала Жанна: она держала себя за умную и сведущую в живописи. – Вероятно, этот отшельник – еще в поиске”.

Вдруг ощутилось какое-то движение, редкие шепоты смолкли, наступила тишина, и в ней особенно громко, резко раздался хрипловатый голос с бесцеремонной интонацией.

– Благодарствуем вам, граждане-миряне, за внимание, спасибо, что пришли, одним словом, мне пора закрывать души моей обитель для приема пищи. Да и вам, чай, пора обедать.

Жанна, едва ощутив движение, повернулась и сразу увидела хозяина мастерской – художника Адама Заскокова. “Да он и впрямь отшельник, даже в рясу вырядился”, – удивилась она. Ряса не ряса, но голову мужчины покрывал капюшон, и лица почти не было видно, лишь темная бородка и усы. Жанна невольно вздрогнула от его голоса: она была заинтригована и внешним видом, и манерой речи. Около пятнадцати человек, присутствовавших на выставке, покорно уходили, не делая попыток приблизиться к художнику, о чем-то спросить. Их подчинение было беспрекословным. Но Жанна – не из их стада. Поправив очки, она решительно двинулась вспять: все – к двери, она – от двери.

– Вам что, милая? Забыли что-нибудь? – голос был тих и ласков, вроде другой человек стоял перед ней.

Жанна, мысленно готовая к атаке, растерялась.

– Я... мне... хотелось бы поговорить с вами о картинах... – непривычно-робко выговорила она.

– А вот этого не надо! – отрезал художник. – Прошу вас! – и он указал на дверь.

– Можно вам позвонить?

– У меня, к счастью, нет телефона.

– Как же цивилизованный человек может обходиться без средства связи? – сморозила она чушь, лишь бы задержаться.

– Может. Иди, девушка, иди, – равнодушно бросил он и, взяв под локоть, провел к двери, почти вытолкнул за порог и заперся на ключ.

Ошеломленная Жанна машинально спустилась с третьего этажа, вышла из подъезда, поднялась на мост через речку Весновку и остановилась, облокотившись на перила и уставясь вниз – в бурливую воду. Ну и ну, такого с ней еще не происходило. Чтоб ее, как шавку, выкинули за дверь! От возмущения, обиды и нелепости случившегося она была на грани слез. И вдруг распрямилась и расхохоталась и произнесла вслух целую тираду, благо вокруг никого не было.

– Fuck you, отшельник! Черт тебя подери, ну, ты даешь! Кто ты – я знаю. Ты – ничтожество, нищий, пусть и гений. Что тебе остается делать, кроме как выпендриваться, лишь бы на тебя обратили внимание, лишь бы добиться признания, лишь бы твои дешевые картины покупали. Гении не духом питаются, а как все – едой. А вот кто я – ты не знаешь. Но, клянусь, узнаешь очень скоро. Я могу тебя уничтожить морально, ибо независимость твоя, как и свобода – категории весьма относительные. Это я независима и свободна, потому что богата. Захочу, могу возвысить, могу дать все, что пожелаешь. Я заставлю тебя ползать передо мной на коленях, умоляя о пощаде или благодаря за мою щедрость...

Наконец она выдохлась. От долгой тирады возмущение ее иссякло. “А кто ты была бы такая, если бы не твои родители, если бы тебе не повезло родиться богатой?” – мелькнула мысль. Но ее самокритики хватило ненадолго. Стоило ей представить себя в объятьях художника, как она задрожала от приступа сексуального возбуждения. Жанна выхватила из сумочки сотку и прыгающими пальцами набрала номер.

– Мурат, я сейчас приеду! – и отключилась. – Такси, такси!

Пока ехала за город, вспоминала картину Заскокова: огромный черный диск старинного телефона с белыми кружками по окружности, в центре которых чернели цифры – белки глаз со зрачками, а вокруг диска – циферблаты часов, перечеркнутые крест-накрест жирными красными линиями. Называлась картина: “Потерянное время”. «А вот я времени не теряю, – с удовлетворением подумала она.

У Мурата она долго не задержалась, полчаса хватило на случку. Дома она перекусила и уютно расположилась в любимом велюровом кресле с сотовым телефоном в руке, благо родителей не было дома, и она могла спокойно поболтать с тетушкой, не стесняясь сленговых словечек, приводящих ее респектабельных родителей в шок. Их речь была слишком правильной в смысле построения фраз, ведь они не с рождения говорили на русском языке, а постоянно учили его – в детсаде, школе, институте. Насколько помнила Жанна, в доме всегда звучала двуязычная речь, иногда – вперемешку. На казахском ее родители тоже правильно строили фразы. Жанна отлично знала русский, понимала и неплохо объяснялась на казахском, хотя по линии матери не была чистокровной казашкой, дедушка по матери был башкирским татарином, родившимся в русском селе. От него и пришел в их семью русский язык. Жанна владела также и английским – детсад, спецшкола, курсы, она свободно изъяснялась, тем более, что американцы говорили на упрощенном разговорном сленге. У нее были способности к языкам.

– Тетя Асенька, это меня, – промурлыкала она в трубку, услышав певучее “ал-л-ле”.

– Куда ты пропала, негодная девчонка? – вместо приветствия спросила Асия.

Два дня Жанна не звонила ей, потому что рассказывать было нечего. Между ними так повелось, что Жанна отчитывалась перед тетей за каждый прожитый день, как младшая перед старшей, более умной, знающей и опытной в жизненных коллизиях. Отношения устраивали обеих.

– Я, кажется, втрескалась по уши, граждане-миряне, – неожиданно для себя ляпнула Жанна и осеклась: ой, что это я?

В трубке раздался глубокий вздох, смешок и вопрос.

– Откуда, мамзель, в вашей речи новое словосочетание, и что сие означает? – вкрадчиво прозвучал голос тети.

– А ты не знаешь, кто так изъясняется? – недоверчиво спросила Жанна.

– Неужели отшельника лицезрела собственной персоной? – любопытство так и просквозило в краткой фразе.

– Было дело, – призналась Жанна и замолчала.

Ее ни с того ни с сего обуяли сомнения, рассказать ли честно, как ее с позором выставили за дверь, или отделаться полуправдивым трепом. Раньше с ней такого не было, тетя знала все ее подноготную. Жанна решила прежде обдумать, как ей поступить в дальнейшем, а пока она фальшиво рассмеялась и затараторила.

– Ой, ты знаешь, лапушка Асенька, этот тип – такой чудак, и картины чудные. Вышел в рясе, капюшон, как у палача, только прорезей для глаз не хватает, да как рявкнет: – Граждане-миряне, убирайтесь вон, пока я вас в шею ни вытолкнул. Я прям задрожала от страха и кинулась впереди всех...

– Это он может, – почему-то серьезно отреагировала на ее рассказ тетя. – Я ведь тебя предупреждала. Ну, ничего, может, он в следующий раз поласковей будет.

– В следующий раз? – слегка наигранно удивилась Жанна. – а почему ты решила, что следующий раз будет?

“Конечно, будет, и не один, а сколько понадобится для того, чтобы укротить этого шута горохового – любыми способами. А потом поиздеваться всласть, отомстив за теплый прием. Но об этом никто не должен знать, даже тетечка”, – думала Жанна, пока Асия роняла в трубку неторопливые фразы.

– А потому, девочка моя, что я твою натуру хищную знаю. Догадываюсь, между вами что-то произошло, а что именно, пока не знаю, а ты говорить не хочешь. Я ведь с Адамом немного знакома, приходилось сталкиваться. Оба вы с ним из одной упряжки неуправляемых. Значит, нашла коса на камень...

Жанна еще раз подивилась тетушкиной проницательности, ей даже страшновато стало: как же сохранить тайну?

А тетушка между тем продолжала.

– Хочешь, я поговорю с ним?

– Вот еще! – недовольно буркнула Жанна. – Не нужен он мне, страшила, наверно, какой-нибудь, не зря под капюшоном спрятался.

– Если бы ты видела его глаза! – с чувством воскликнула тетя и сразу оборвала себя. – Хотя – на чей вкус. Ну, ладно, а картины как? Удалось оценить?

Рассказывая о картинах, Жанна терялась в догадках по поводу восторга во фразе о глазах, так явно прозвучавшего. Что бы это значило? Может, тетушка неравнодушна к этому отшельнику? Тогда зачем ей понадобилось привлекать к предмету своей симпатии внимание Жанны? Асия красива, богата, в прекрасном возрасте. Что-то кроется за ее странным поведением, какая-то интрига, надо быть осторожнее. Никогда прежде не было между ними недомолвок, тем более тайн. В конце концов пока ничего особенного не произошло, кроме, пожалуй, того, что Жанна почему-то не сказала тете правду. Может, попозже скажет, больше-то некому.

– Ты молодец, – похвалила тетя, выслушав рассказ о впечатлении от выставки. – У тебя уже выработалась тонкость восприятия, художественный вкус, а главное – тебе удается проникнуть в суть изображаемого, понять непонятное. Я рада, девочка моя.

– Я тоже рада, что ты так высоко оцениваешь дилетанство своей нерадивой ученицы.

– Ну, ну, не скромничай, – усмехнулась Асия, уловив ехидные нотки в голосе племянницы.

На том они распрощались, повесив трубки.

Жанна в течение недели изо всех сил пыталась забыть о художнике, вгрызаясь в гранит науки юриспруденции, и иже с ней – экономики. Она обучалась у лучших преподавателей, ибо ей готовили блестящее будущее. От нее требовалось одно – послушание, и будущее будет обеспечено со всем возможным комфортом, не ниже, чем у высокооплачиваемой голливудской звезды. Правда, Жанне не надо будет излишне утруждать себя работой. Вчитываясь в лукавые пассажи юридической науки, она видела мысленным взором мрачную фигуру Адама, слышала его бесцеремонно-безразличный голос... Нет, надо было немедленно сбросить с себя это проклятое наваждение! Она снова надела свой маскарадный костюм, не забыв прикрыть глаза очками, и направилась в мастерскую отшельника.

Поднимаясь по лестнице, она никого не встретила. Подошла к знакомой двери, подняла руку, чтобы постучать, и замерла, как в детской игре: “замри”! На двери висела пломба и бумажка с печатью. “Что это?” – потрясенно подумала Жанна. Разумеется, она знала, что э т о означало: художника арестовали, а мастерскую опечатали. Почти бегом она спустилась по лестнице, остановила авто и помчалась к Асие. Тетушка открыла мгновенно, будто поджидала ее. Увидев бледное лицо племянницы, ее растерянный взгляд, она сказала обыденно.

– Ты была т а м.

– За что? – только и смогла выдохнуть Жанна.

Тетя слегка приобняла ее за плечи и повела в комнату, усадила в кресло, сама села напротив.

– Ох, девочка моя, если бы я знала, разве сказала бы тебе об этом одержимом!

– Не томи, Асенька! Он убил кого-нибудь?

– Лучше бы убил...

– Господи, ты меня пугаешь! Что может быть страшнее убийства? – Жанна была близка к рыданьям.

– Он выступил против власти, – сурово заявила Асия, будто прокурор.

Жанна неожиданно рассмеялась.

– Ты шутишь, Асенька! И всего-то? Да сейчас только ленивый не выступает против наших родственников! – тут она осеклась и посерьезнела. – А может, он выступил с оружием? Покушение?

– Хуже, – еще суровее отрезала тетя.

Жанна, уже не строя догадок, подавленно молчала.

– Он распространил ксерокопии со своей картины по всему городу, не поленился и по почте разослать по некоторым правительственным учреждениям...

Жанна перебила: – Ну и что? Подумаешь, какие-то бумажки.. Они же никого не убьют, в конце концов! Ну, Асенька, не будь такой суровой! Ты сама говорила не раз, что гениям нужно прощать все...

– Но не государственное преступление! За это казнили. Забудь о нем, ты его не знаешь, никогда не видела...

– Нет! Нет! Нет! – строптиво перебила Жанна. – Мне плевать на ваши постулаты, и если Адам кого-то разоблачил, значит, он герой, а не преступник. В моем понятии, по крайней мере. Уж кто-кто, а я-то знаю нашу элиту, наши высшие эшелоны власти. И ты знаешь, и не притворяйся, пожалуйста, передо мной, дорогая тетечка, что ты возмущена и осуждаешь этого одержимого!

– Что ты несешь! – с неожиданной злостью воскликнула Асия. – Этот мальчишка, этот глупец, посмел замахнуться на самих президентов! – Асия была все-таки человеком своего круга при всей ее любви к искусству.

– Господи, да что же он такое изобразил в конце концов? Голыми их нарисовал, что ли? Надеюсь, он прикрыл чем-нибудь срамные места? Например, баксами?

– Жанна, опомнись! – тетя даже руками всплеснула. – Это же твоя среда, твое общество. Как ты смеешь подвергать осмеянию близких людей?

– Я, как ты изволила выразиться, подвергаю осмеянию не близких людей, а должностные лица. Да над ними весь бывший союз смеется! Жаль, только им на это глубоко плевать, о себе радеют, не о народе.

– Я больше не желаю тебя слушать. Откуда ты только нахваталась этой крамолы? Неужели от богемы? – тетя хмурилась и делала глубокие затяжки. – А может, ты успела нахвататься от Заскокова? И скрыла от меня, что ты с ним встречаешься?

– Если бы я с ним встречалась, можешь мне поверить, я смогла бы отговорить его не делать того, что он сделал. Честно говоря, я против подобных акций. С наших правителей – как с гусей вода, отряхнулись и дальше правят. А тем людям, которые посмели, я не завидую. Кляп им всегда вставят, язык укоротят, а то и “преждевременную кончину” устроят. Адам не может не знать этого. А если это не он?

– Он признался.

– Так ты все знаешь? – Жанна поглядела на тетю укоризненно. – И молчала...

– Ты не должна вмешиваться. Дело уже заведено. Я не допущу, чтобы в прессу попало твое имя. Им, этим газетчикам, только кончик мизинца покажи, они всю кисть отхватят и не подавятся. Не забывай, кто твои отец и мать, а главное – кто твой дядя, – категорически заявила тетя.

– А если я все-таки вмешаюсь? Если попытаюсь вытащить гения из тюрьмы? Если он переменит показания и откажется от своей картины?

По выражению лица тети Жанна поняла, что такого хода она от нее не ожидала.

– Это неплохая идея. Честно говоря, мне самой очень жаль одержимого. Но я не тот человек, кого он мог бы послушать. Я думала, ты собираешься натворить глупости, а ты, оказывается, вот что придумала. Не ожидала, – Асия смотрела на Жанну так, будто видела впервые.

– Милая Асенька, я буду умницей! Ты должна помочь мне, я знаю, ты можешь все.

– Ну, может, и не все, – Асия, довольная, улыбнулась: кто не падок на лесть? – А что ты хочешь?

– Возможности поговорить с ним.

– Это будет нелегко, но я попробую. С одним условием: ты ничего не предпримешь сама. Будешь терпеливо ждать моего звонка.

– Да, конечно, я обещаю, – Жанна пыталась сдержать радость от того, что ее замысел удался. – Кстати, что же все-таки этот отшельник намазюкал?

Ее небрежный вопрос не остался без ответа.

Она рыдала с таким отчаяньем, будто кого-то хоронила, а может, что-то. Тетя оказалась права: то, что совершил художник, власти не прощают. Жанна поняла, когда узнала содержание картины, а потом увидела и листовку. Поняла она и то, что должна любым способом спасти художника, вырвать его из цепких лап служителей закона, а вернее, прислужников власть предержащих. Закон испокон веков служил сильным мира сего, и к ним он справедлив, а не к слабым. Иначе и быть не могло, не зря же все эти органы госбезопасности, внутренних дел, народные суды, прокуратуры и другие институты, вершащие правосудие, находятся на содержании государства. Поняла Жанна и то, что ее охота началась, она жаждет заполучить этого отшельника, и для нее совсем неважно, красив он или нет, какой у него характер, какой темперамент. Просто она выбрала этого человека, этого мужчину, и она заполучит его. Ей уверена в том, что Адам, будь он сто, тысячу раз отшельником, не устоит против ее чар. Он влюбится в нее, а уж она сумеет сделать так, что он отречется не только от своих картин, обличающих скверные дела отдельных правителей, но, может, и вообще – от своего призвания. В этом мире можно купить все и совершить любые сделки, в том числе и с собственной совестью. Мало ли в наше время придворных певцов, поэтов, художников? Почему Адам не может стать одним их них? А уж она позаботится о том, чтобы придворный гений ни в чем не нуждался. Нужна ему известность или даже слава, нет ничего проще, ибо деньги – всемогущи, и они принадлежат всемогущим людям.

Жанна была настолько непредсказуема в своих эмоциях, что оставшиеся от рыданий всхлипывания внезапно оборвались громким смехом. Она представила картину Адама: павлин с напыщенной физиономией Билла Клинтона и распущенный хвост, на котором в радужных овальных пятнышках: физиономии президентов независимых республик. А название-то, название какое: “Участь хвоста”. И какой в этом криминал, Жанна не могла понять. Открой любую газету, тот же “Караван”, например, и в ней черным по белому написано: “... Таким образом США практически полностью обложили с запада Россию”. Или: “Но США нужен не сильный и независимый Казахстан, а слабый и покорный”. И еще: “... Последний многомиллиардный нефтяной проект, столь восхваляемый Президентом, не может не привязать нас к американской колеснице”. Значит, “Участь хвоста” – не обличение, а всего лишь юмористический, ну, пусть сатирический вариант существующей действительности, решила Жанна, а, вспомнив полотно “Шакалья свадьба”, подумала: “Страшнее было бы, если бы Адам вздумал растиражировать эту картину”. Она давно поняла смысл написанного художником и поразилась его отчаянной смелости. Он ведь не в стол писал, как некие осторожные писатели, он людям показывал. А во всяком обществе – свой сексот, также как на всякого Пушкина – Дантес, на жертву – убийца. Если бы Жанна знала, зачем он совершил этот неразумный поступок! Ведь он наверняка умен, как и талантлив, несомненно. Зачем лезти на рожон, высовываться, рискуя не только свободой, но, может, и жизнью? Неужели лишь ради дешевой популярности? Ради сомнительного восхищения обывателей и богемных тусовщиков? Совсем на него непохоже. Тем не менее он это сделал, сам признался. У Жанны не было оснований не верить тете. До сих пор она не обманывала.

01

Top Mail.ru