Арт Small Bay

02

Нимфоманка
Светлана Ермолаева

Была у Жанны одна проблема, которую предстояло решить незамедлительно: в каком образе предстать перед художником. В настоящем или в том маскараде, в коем она посетила его мастерскую? С шестнадцати лет Жанна полюбила мистифицировать окружающих, изменяя свою внешность до неузнаваемости с помощью париков, макияжа и самых немыслимых нарядов, благо она могла это позволить себе. Макияжу ее обучала профессиональная визажистка из Дома кино. Она даже возраст свой могла изменить и немало потешалась, глядя на изумленные донельзя лица родственников и знакомых. У нее явно были прирожденные артистические данные. Но, к сожалению, Жанна и мечтать не могла о профессии актрисы. И не мечтала, обладая здравомыслием, и вполне удовлетворялась маленькими моноспектаклями. К тому же она слишком ценила домашний комфорт, роскошные вещи и вещички, а главное – независимость и возможность свободного времяпровождения. Жертвовать всем этим ради каторжной работы и жизни актеров она не собиралась. Она знала закулисную действительность, полную дрязг, зависти, ссор, интриг. В пьесе – одна, две главные роли, остальные – второстепенные. Как и в жизни. Она не рождена для второстепенных ролей, а на главные – таланта не хватит. На свой счет она никогда не обольщалась. Представ в чужом облике перед отшельником, она теперь не знала, как быть. Она бы продолжила роль нелепо одетой, очкастой дурнушки, если бы застала Адама в мастерской, чтобы затем сразить его своим преображением из дурнушки в красотку, из Золушки в принцессу наповал. Этот метод был уже не однажды использован девушкой при охоте на очередную добычу, и она всегда побеждала. Еще никто из представителей мужского пола не устоял перед соблазном побывать в ее объятиях.

Но сейчас случай был особый, и мужчина был непонятный, непредсказуемый. Кто мог сказать ей, как он отреагирует на ее оригинальную красоту, на ее высокое положение в обществе? Что, если он равнодушно отвернется от нее и ее помощи? Если он настолько же горд, насколько талантлив? Если только отвернется!.. А если она вновь услышит это бесцеремонно-безразличное: – А пошла-ка ты вон, девушка! Стерпит ли она унижение? “Господи, научи меня! Как мне заставить этого отшельника поверить, что я по-настоящему люблю его, что я на все готова ради него, даже если мне придется переспать с последним ментом, лишь бы видеть его, говорить с ним, убедить его отказаться от этой дурацкой картины? Это главное сейчас. Только бы вытащить его на волю, а уж потом... Не будет женщины на свете нежнее и покорнее меня, он не устоит перед моей любовью, я завлеку его в сети своей страсти, я дам ему все, что только может пожелать мужчина!.. Ее лицо горело, губы пересохли, тело наполнилось желанием. – Проклятье, я хочу тебя, гений, и я буду иметь тебя так или иначе”, – даже мысленно Жанна притворялась, играя в чувства, но не испытывая их на самом деле. Вдруг ее осенило, как она может добиться любви отшельника.

“Какой ублюдок мог это сделать? И я хорош, кретин безалаберный! Разве можно кому-то верить или доверять? Хотя я как раз и не верю, и не доверяю. Только двое видели этого проклятого павлина. Сашка и Эрик, не считая этой девчонки Гули. Она, конечно, отпадает, ума бы не хватило. Впрочем, могли надоумить или просто использовать с помощью денег. Сколько раз сам хотел заниматься уборкой! Нет, дернул черт нанять эту девчонку. Все жалость, от нее – все беды мои. Эти парни проникли: – Можно мы только поприсутствуем? Так хочется увидеть, как работает мастер. – У Адама даже лицо перекосилось от злости на себя: купился на самую дешевую уловку – лесть.

На черта ему были нужны эти мальчишки, учащиеся художественного училища. Мало того, что разрешил дважды присутствовать на плэнере в горах, но еще и в мастерскую запустил. Пока они охали и ахали, он млел – от похвал этих дилетантов со средними способностями, но большими связями, сынками высокопоставленных, состоятельных родителей. Никогда он не общался с людьми чуждого ему круга, а тут прокололся. Как же, на “мерсе” в горы свозили, вроде он на своих двоих не мог добраться. Еще разрешил несколько акварелей и гравюр сфотографировать, обещали слайды принести. Слайдов не дождался, а вскоре и рисунок исчез с его автографом, выводимым машинально.

Как же он мог отказаться от собственной росписи? Сам рисунок ему, правда, не предъявили, только ксерокопию. Можно было, конечно, дуриком прикинуться, но такие игры – не для его достоинства. Плохи его дела однако. Всегда считал, что его призвание – творить, а не бороться с властями. Сколько правителей и каких было да сплыло! А великие творения живут, интерес к жизни творца, к тайнам его творчества не иссякает. Адам много читал, за последние три года пристрастился к философским трудам, многое понимал, не все принимал как некую догму, имея на многие предметы, особенно относящиеся к искусству, собственные суждения, чаще отличные от общепринятых, нежели сходные. Потому к людям, к месту и не к месту цитирующим мысли великих относился скептически и недоверчиво, предпочитая развивать собственный ум.

Он находился в отдельной, небольшой по размеру камере со всеми, можно сказать, удобствами: и раковина с холодной водой, и унитаз – за небольшой деревянной перегородкой. Вполне цивилизованно. Кто вот только поспособствовал созданию сего комфорта? Адам не впервые в КПЗ, было дело в студенческие годы, сгребли их, нескольких ребят с курса, как-то за нарушение общественного порядка. Они, будучи в изрядном подпитии по случаю окончания сессии, устроили серенаду после полуночи перед окнами женского общежития. Вахтерша, проснувшись, возьми и вызови 02. Затолкали их в “воронок” и в ближайшее отделение в камеру на ночь определили вместе с разным сбродом. Вот та камера была архигрязная, как выразился бы бывший политссыльный Ульянов. А нынешний политзек Адам Заскоков был устроен очень даже неплохо. Кому только обязан, никак не мог догадаться. Ни почитателей, ни тем более приятелей в верхах у него отродясь не водилось. Разве только Саша и Эрик слово замолвили перед своими “высокопоставленными”. Как только они могли узнать, что с ним и где он, если сами руки ни приложили. Ведь с того памятного дня, как они увековечили его произведения на пленку, а прошло около двух недель, они не появлялись в его мастерской. А девица эта, Гуля, через каждые три дня заявлялась и кое-какой относительный порядок наводила. “Наводчица! – мелькнула забавная мысль. – Ах, если бы краски да кисти, да бумагу хотя бы, уж я бы не скучал и меньше думал”. Терпеть не мог Адам разгадывать загадки, он вообще был скорее фаталистом, нежели борцом с неблагоприятными обстоятельствами. А сейчас, когда руки свободны, мысли покоя не дают ни днем, ни ночью. К тому же определенности в его положении нет: что ему предъявят, какое обвинение. Пока только спросили, его ли это рисунок, и показали ксерокопии. Он ответил утвердительно, заметив, однако, что подлинник был в одном экземпляре и находился в его мастерской в шкафу. Сам он ксерокопию не делал, кто это сделал без его ведома и как, он не знает. Возможно, рисунок был украден и растиражирован.

– Надеюсь, у вас есть документ, подписанный прокурором, на право содержания меня под стражей? – проявил Адам свои познания в уголовном кодексе.

– Разумеется, на пятнадцать суток. Мы занимаемся расследованием обстоятельств, связанных с распространением листовок – ксерокопий с вашего рисунка. Подлинник в вашей мастерской обнаружен не был.

– Естественно, раз он был украден, – подтвердил Заскоков.

– Или вынесен вами.

– Здорово! – ухмыльнулся художник. – Сам у себя украл. А как насчет отпечатков пальцев преступника?

– Вот когда найдем подлинник, тогда и сверим отпечатки.

– А если его сожгли?

– Будем выяснять.

Было, о чем думать Адаму. Если бы он знал, во что выльется его беззлобная в общем-то шутка. Хотел ведь порвать, да оставил на “потом”. То, что нарисовал, в том криминала он не видел, а вот то, что распространил – уже уголовно наказуемо. Попробуй докажи, что ты сам себе не враг, а тем более – не дурак.

Уже смеркалось, свет он не зажигал. Зачем? Лежал на койке, закинув нога на ногу, и думал, думал, думал, как проклятый. Вдруг его взгляд упал на пол: под дверью была щель с полоской света из коридора. Возле щели что-то белело. Адам секунду помедлил, не веря глазам, бесшумно поднялся, на цыпочках сделал несколько шагов к двери, нагнулся, поднял листок, подошел к окну, стал спиной к двери. В его руке оказался миниатюрный конверт для визиток. Он был заклеен, и Адам аккуратно надорвал его. На вложенном в конверт листке было написано: Чем могу помочь? Друг. И совсем мелко: передайте через сегодняшнего дежурного. Сердце Адама обрадовано заколотилось. Друг! У него появился друг? Тут же возникли сомнения: а если провокация? Вот он и проверит прямо сейчас. Адам спрятал крохотный конвертик в карман, подошел к двери, негромко постучал. Дверь сразу открылась. За ней стоял молодой симпатичный парень в форме.

– Вы что-то хотите? – вежливо поинтересовался он.

– Да. Не могли бы вы узнать у начальника, не разрешат ли мне рисовать, и чтобы я привез кое-что необходимое для работы из мастерской.

– Вашу просьбу я передам. Но не начальнику.

Адам открыл было рот, чтобы задать вопрос, но парень сказал.

– А этого я вам не скажу.

Адам отступил вглубь комнаты, и дверь закрылась. Неужели у него появился всемогущий друг? Что же он попросит взамен? Может, отказаться от своей просьбы, пока не поздно? Но если таинственный друг действует бескорыстно, отказ может обидеть его. А что потеряет Адам, если просьба его будет выполнена? Уж во всяком случае достоинство его не пострадает, не он просил, умолял, унижался, а ему предложили помощь, и он не счел нужным отказаться. Соблазн был так велик! Ведь работа – смысл его жизни.

На следующий день в сопровождении милиционера его отвезли в мастерскую. Разгрома в ней не было, все было так, как он оставил, когда за ним пришли. Несколько минут ему понадобилось, чтобы взять необходимые предметы для набросков. Пока он складывал бумагу и рисовальные принадлежности в целлофановый пакет, милиционер с любопытством рассматривал картины и акварели на стенах, и на лице его попеременно отражались восхищение и недоумение.

Будто крылья выросли у Адама, так вдохновенно он трудился над набросками, может, будущих картин, даже бормотал себе под нос: – Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой... Хотя камера была чистая, теплая и светлая, уборщица приходила и проветривала. И кормили его неплохо, лучше, чем он сам питался в мастерской, в основном, в сухомятку. Видно, и вправду, у него появился друг. Работая, он думал меньше, но после десяти вечера, когда отключали свет, он по-прежнему терялся в догадках – кто? Будучи по натуре замкнутым и отрешенным от реальности, он не испытывал нужды в друзьях, боясь предательства пуще всего на свете. Чтобы не быть преданным, нужно держать свои мысли при себе. А мысли у него порой возникали далеко не гражданские, скорее – наоборот. Зачем мучить разум, если можно размышления свои изображать в сюжетах картин. Бог наградил его даром, и он обязан реализовать его в полной мере. И он спешил, полностью отказавшись от того, чем обычно занимались посредственности: алкоголь, наркотики, женщины – якобы, чтобы расслабиться. От чего? От бесполезности существования ремесленников от Искусства, которых тысячи. Это творцов – единицы.

Пока он не осознал могучую силу, заложенную внутри, он не отставал от сокурсников, даже превосходил их в количестве выкуренного и выпитого за вечер, переходящий в утро. О половом воздержании речи тоже не было. За сутки он мог удовлетворить трех-четырех девиц и женщин постарше, недостатка в дамах он не испытывал. Он был страстным любовником, отдавал себя очередной пассии полностью, до полного опустошения. Как и в искусстве. Он мог писать ночь напролет – до онемения руки, до головокружения. Будто каждая вещь была последней. Картины казались ему живыми существами, одухотворенными его собственной душой. После окончания любой вещи он ощущал потерю. В себе. Чем больше становилось написанных вещей, тем меньше в нем оставалось субстанции под названием Душа. Может, поэтому каждая картина была для него частью его самого, его ума, его души.

Пришло второе послание. Друг интересовался, за что художника забрали. Заскоков, не привыкший лукавить, выдал все, как на духу. Обычно никому не доверявший, потерял вдруг осторожность. В ожидании ответа на свою откровенность он нервничал: работа не шла.

Адам мерил шагами небольшое пространство комнаты и напряженно размышлял о своем незавидном положении. Клял себя за неосторожность, за глупость. Ведь знал давно, что иносказательность всегда мудрее и безопаснее голой правды. Конечно, он понимал, что “Шакалья свадьба” выдает его мысли, и картина эта, может, более опасна, чем «Павлин». С другой стороны, те, кому понадобится упечь его в зону, могут и гравюры обвинить в аполитичности и антипатриотизме. Закон что дышло: для власть предержащих. Зачем тогда нужна внутренняя свобода, если нельзя, запрещено отразить ее предметно в искусстве – будь то живопись или литература? Правда, у Адама хватило осторожности не выставлять “Участь хвоста” на всеобщее обозрение, хотя зачем он тогда потратил драгоценное время на этот рисунок? Зачем вчера сделал набросок зарешеченного окна и себя – на его фоне? В этом вся свобода художника. Вроде не читал он о своих собратьях – французах Домье и Курбе с их обличительными карикатурами, о поэте Франсуа Вийоне с его крамольными стихами, не знал о десятках наших правдолюбцах. Где они все? Преданы забвению. Ни одна власть не потерпит осмеяния, обличения, противостояния. Можешь сколько угодно находиться в дисгармонии с миром в глобальном смысле, но не смей трогать конкретных, ныне правящих лиц. У нас принято подвергать хуле покойных правителей, а живым – честь и слава. Можно, конечно, покритиковать, поругать устно, слово к делу не пришьешь, хотя в нашей бывшей великой державе умудрялись.

Больше всего Адаму не давала покоя мысль, кому он мог перейти дорогу, кто захотел сделать ему подлость, так трусливо, исподтишка и в то же время с таким коварством – листовки – подставить его, подвести под монастырь. Ведь он ни одной живой душе не показывал рисунок. Неужели все-таки Гуля? Адам помнил, что дважды она оставалась в мастерской одна, когда делала генеральную уборку в его “хоромах”. Оба раза он отсутствовал по паре часов, делая покупки в худсалоне. За такое время можно было перерыть каждый закуток, пересмотреть каждую бумажку. Но, во-первых, Гуля – глупая девчонка, во-вторых, у нее не было повода делать ему зло, в-третьих, до подобной акции – против самого президента – нужно было не только додуматься, но и осуществить таким своеобразным способом. За всем этим стоял явно другой человек, знающий конечную цель, которой Адам пока не знал. Может, не стоило ему изображать из себя героя и признаваться в авторстве? Ведь подлинника нет! Да и в случае наличия такового нужна специальная экспертиза. Дернул же черт ставить свой автограф! Можно подумать, гениальное произведение. Мальчишество.

Ответ на его пространное послание был четким и лаконичным: Вам нужно изменить показания и отказаться от авторства. Адам удивился совпадению своих и чужих мыслей. Ведь он не считал себя глупым, почему же не додумался до простой вещи. А вот друг сразу сообразил. Что же, выходит, он умнее? И как теперь Адам будет выглядеть в глазах следователей? И как вообще можно переиграть то, что уже сыграно? Ведьне картежная игра, а уголовное дело. Официальное дело, заведенное на гр. Заскокова Адама Андреевича. Адам попросил друга о встрече.

На следующий день вечером его отвели в комнату для свиданий, посреди которой стоял длинный стол с двумя стульями по сторонам и одним в углу – для милиционера. Адам сидел боком к двери, напряженно глядя в стену. Не повернул головы и тогда, когда открылась дверь, и глуховатый женский голос сказал.

– Спасибо, Макс. Можешь закрыть нас, я постучу.

Кого-кого, а женщины Адам не ожидал. Сердце вдруг бешено заколотилось, чтобы успокоиться, он сцепил перед собой руки и прикрыл глаза.

– Здравствуйте, Адам. Я – ваш друг. Меня зовут Жанна.

Адам посмотрел прямо в лицо сидящей напротив него девушки и замер, потрясенный его невероятной красотой. В нем возникло острое, непреодолимое желание писать это лицо. Его профессиональная память моментально заработала, поглощая увиденное: эти загадочно мерцающие темные глаза с уголками, слегка приподнятыми к вискам, тонкие дуги бровей, стрельчатые ресницы, тонкий, изящный нос и губы – полные, четко очерченные, и мягкий, круглый подбородок, и смуглая, чистая, бархатная кожа, и грива прямых, темно-каштановых волос, рассыпанных по плечам. Жанна спокойно принимала пристальный взгляд художника. Наконец он обрел дар речи.

– Вы? Вы – друг? – донельзя пораженный переспросил он. – Но я вас впервые в жизни вижу.

– А я вас вижу второй раз, – Жанна лукаво улыбнулась, на щеках заиграли ямочки.

– Не может быть! Такое лицо, как ваше, однажды увидев, забыть невозможно. Или, может, вы видели меня, а я вас – нет?

– А вы помните, пятого сентября у вас была выставка в мастерской?

– Разумеется, помню. Первая – за полгода работы.

– А девицу в желтом платье и очках, которая набивалась на знакомство?

– Вы хотите сказать...

– Это была я! – Жанна расхохоталась, глядя на слегка поглупевшего от сильного изумления художника.

Адам помолчал, воскрешая из глубин памяти ту нахальную, несуразно одетую девицу. Лица он запоминал фотографически. Ничего общего между той очкастой и сидящей напротив красавицей не было. Она его мистифицирует, ну, конечно!

– Докажите! – тихо попросил он.

Она слово в слово передала содержание их краткого разговора и добавила.

– Я не разыгрываю вас, не обижайтесь. Просто я была в гриме, парике и очках.

– Странная причуда. Впрочем, это ваше личное дело. Я верю вам. Но как понять, что вы решились помогать совершенно чужому человеку, виденному однажды, к тому же не при самых приятных обстоятельствах? Как вы узнали, где я? Откуда у вас такие возможности?

– Узнала от своей родной тети Асии, вы с ней знакомы.

– Асия Сеиловна – ваша тетя?

– Да. Она сестра моего отца, а мне – скорее подруга, чем родственница.

– Вот оно что. Тогда вопрос о возможностях отпадает, остается единственный вопрос: с какой стати?

– А вы не догадываетесь? – Жанна пронзительно и маняще посмотрела в его глаза.

Адам ощутил озноб, и тут же все его тело и лицо занялось жаром: он понял, но не хотел верить.

– Нет, – солгал он.

– Я люблю вас, – она стремительно поднялась, пошла к двери и, не медля ни секунды, постучала.

Ей сразу открыли, и она вышла, не обернувшись.

Адам сидел, как пригвожденный, не в силах осознать произошедшее. Милиционер трижды повторил: – Гражданин, пройдемте! – пока он наконец услышал, поднялся и пошел в сопровождении конвоира в камеру.

Он рисовал, как безумный. Ее одну – Жанну. На фоне гор, на фоне заснеженных деревьев... Только – на фоне. Он и прежде не писал портретов, а сейчас вдруг возникло желание запечатлеть это прекрасное лицо. Он как художник проник в ее сущность: прекрасное лицо принадлежит прекрасному человеку. Как будто он забыл в один миг все прочитанное и свой опыт тоже. Прекрасное внешне не всегда, даже наоборот – зачастую, ужасно внутренне. Пример тому: Дориан Грей, литературный герой Оскара Уальда. Адам обожал эту вещь: Портрет Дориана Грея. И не раз думал, а мог бы он – Адам Заскоков продать душу Дьяволу? Но Дьявол не являлся, и он имел то, что имел: талант – и больше ничего. Может, это прекрасное лицо, лицо Друга, лицо Жанны станет его пропуском в рай. Адам забыл, где он, зачем он здесь, красота овладела его душой. Он сделал набросок: Жанна – на коне. И поразился сам: с какой стати? Эта утонченная красавица... Почему на коне? Почему не на троне?

Нетерпеливо разорвав конверт, Адам стал читать послание Жанны: Наверное, мне не надо было говорить то, что я сказала. Ведь наша встреча имела другую цель: согласны ли вы отказаться от авторства. Теперь вы можете подумать, что я пытаюсь вызволить вас из эгоистических побуждений. Это не так. Я хочу спасти художника, чей талант меня восхищает. Кто-то совершил подлость по отношению к вам, и мне хотелось бы узнать, кто и с какой целью. Возможно, вы знаете своего врага или кого-нибудь подозреваете. Вы должны быть на свободе и будете. Прошу вас, забудьте мое признание и считайте меня просто другом. Я поступила опрометчиво и сожалею об этом. Я знаю, что вы равнодушны к женщинам и обещаю не надоедать вам, не вторгаться в вашу келью. Позвольте лишь помочь вам. Дайте мне ответ, я начну действовать. Адам не раз за долгий вечер перечитал письмо. Сдержанный тон девушки приятно удивил его, он начинал верить ей, и его душа наполнялась благодарностью к незнакомому человеку. Он почувствовал, что совсем одичал в своем отшельничестве. А ведь он живой, способный любить и быть любимым. Не может быть, чтобы эта красивая, неглупая девушка в самом деле полюбила его. За что? Он не супермен, а всего-навсего художник. Что он может дать ей, кроме таланта? Адам написал в краткой записке, что согласен отказаться от авторства, если это возможно.

Через два дня все было улажено, как по мановению волшебной палочки. Его освободили с извинениями. Едва он вышел из здания РОВД, его окликнули. Возле входа стояла иномарка, задняя дверца была открыта. В машине сидела Жанна. Он подошел, посмотрел на ее сияющее лицо, и на душе потеплело.

– Садитесь, Адам! Я так рада вас видеть! – она протянула руку.

Адам наклонился и прикоснулся губами к сухой, гладкой, прохладной кисти. “Он будет моим”, – подумала Жанна. Иномарка плавно подкатила к подъезду дома с мастерскими художников. Девушка вышла из машины неторопливо и стояла, ожидая, пока Адам выгрузит пакеты.

– Адам, мне бы хотелось устроить вам маленький праздник по случаю благоприятного исхода. Вы ведь не откажете мне? – она просяще заглянула в его глаза.

Адам замешкался с ответом. Чем может закончиться вторжение на его территорию? Но этой девушке он обязан освобождением, и элементарное чувство благодарности не позволяло отказать ей.

– Но в моей берлоге нет того, что нужно для праздника, – он все-таки попытался увильнуть.

– Я позаботилась об этом.

Водитель открыл багажник и достал объемистую сумку. Жанна легко подхватила ее за ручки.

– Пошли?

Адам повиновался, не зная, как стать хозяином положения, как преодолеть неприятное чувство зависимости от желаний этой девушки. Пока он ходил по мастерской, осматривался, вроде год отсутствовал, Жанна, с его разрешения, скрылась за ширмой, где была кухня – стол и табуретки, и спальня – тахта. Прошло немного времени, и гостья позвала его. Адам вошел за ширму и недоверчиво оглядел накрытый кружевной скатеркой стол, уставленный разнообразными закусками в цветных одноразовых тарелочках, в центре возвышались две оригинальной формы бутылки. Было нарядно и празднично. Адам, разумеется, не ахнул, не охнул, сохранив невозмутимость. Лишь спросил мягко:

– Никак фея спустилась с небес в мое скромное жилище? Чем я заслужил такой царский ужин?

– Можно посчитать это крохотной данью восхищения вашим талантом, – серьезно ответила Жанна, стараясь не отпугнуть художника неосторожным словом или жестом.

– Спасибо.

Адам отпил два глотка золотистого напитка, вино показалось ему необыкновенно вкусным.

– Что за вино? – спросил он.

– Итальянский мускат. Вам нравится?

– Я не знаток, но оно кажется мне приятным.

– Отец привез его с Кипра, сказал, что вино коллекционное, десятилетней выдержки.

– Ваш отец?

– Да, он некоторое время работал в советском посольстве в Италии, в 80-х годах.

– И с тех пор у вас сохранилась эта бутылка?

– Да. Я хранила ее для особого случая...

Адам ощутил, как вино ударило в голову, его обдало жаром. Глуховатый, слегка вибрирующий, как струна, голос девушки проникал в душу, растекался теплыми волнами внутри, будоража уснувшие, вернее, усыпленные чувства мужчины к женщине.

-... и этот случай наступил... я пью это вино с художником, которым восхищаюсь, с любимым мужчиной... Адам, позвольте мне любить вас, заботиться о вас, вы так одиноки, ваша душа такая ранимая, я буду вашей опорой, не прогоняйте меня... – Жанна встала с табуретки, подошла к нему, ее рука коснулась его волос, провела по щеке, обняла за шею.

Адам, не помня себя, подхватил девушку на руки, опустил ее на тахту и начал целовать неистово и страстно. Как долго он не был с женщиной! Он не заметил, как Жанна оказалась обнаженной, как сам оказался без одежды. Будто вихрь подхватил его и вознес к облакам, затем бросил в самое жерло вулкана и снова – к облакам поплыло его невесомое, опустошенное тело. Мужчина впал в забытье, веря и не веря своим ощущениям от обладания прекрасным женским телом. Жанна была искушенной в любовном сражении, и стоны наслаждения раздались одновременно. “Он мой”, – удовлетворенно подумала она, глядя искоса на утомленное лицо Адама, на его закрытые глаза с подрагивающими ресницами. Она положила руку на его грудь и ощутила, как сильно бьется сердце.

...Позже, сидя рядышком на тахте, они рассматривали наброски, сделанные Адамом в камере. Жанна испытывала такой восторг в душе, что ей хотелось выкинуть что-нибудь дикое: запрыгать, закричать во всю силу легких – но она сдерживалась. Ее выходка могла разрушить слабую связь между ними. Он мог не понять кипение ее кипчакской крови, ее необузданных порывов в такие моменты. Если “приход” она ловила дома, то выбегала из квартиры, хватала любую машину и мчалась на дачу, где был крытый бассейн и вышка. Полчаса водных процедур, и ее кровь успокаивалась – до очередного раза. Слава Богу, подобные вспышки бывали нечасто.

– Почему ты изобразил меня на коне? – не без удивления спросила Жанна, разглядывая один из набросков.

– Не знаю, – неуверенно ответил Адам.

– А я знаю. Ты гений, и ты подсознательно догадался о моем происхождении. Мои предки – кипчаки.

– Вот как? – мужчина, казалось, не удивился, а просто принял к сведению. – Насколько я знаю историю, кипчаки были не только красивыми, но и достаточно коварными людьми. Красота у тебя есть, а как насчет национальной черты характера?

Жанна прикусила нижнюю губу: коварства в ней было достаточно, и она считала это достоинством. Так она и выложила правду! Нет, игра только началась. Увлекательнейшая из всех игр человечества: игра с человеческой душой.

– Возможно, немного есть, но не с каждым проявляется, – ее ответ был уклончивым, и взгляд художника задержался на ее лице: пристальный, изучающий и слегка отстраненный.

– Могу я заказать свой портрет? Я хорошо заплачу, – ей захотелось сразу закрепить свой успех: она не только проникла в келью отшельника, но и соблазнила его.

Она уверила себя еще с первой встречи, что чувство ее к Адаму настоящее, что она хочет быть с ним долго, хочет сделать его счастливым, хочет избавить его от забот о хлебе насущном, от нищенского существования. Может, он действительно гений, и она станет его ангелом-хранителем. Это так заманчиво и благородно. Она организует ему презентации, выставки-продажи, они поедут в какую-нибудь экзотическую страну, и он будет писать ее на фоне моря, гор, старинного замка, на яхте, под пальмами, он будет советоваться с ней по поводу своих картин. С ее помощью он станет известным художником, и они вместе будут пожинать лавры, он будет благодарен ей и будет покорно исполнять все ее прихоти, ее капризы. Сможет ли она укротить одержимого? Ей так скучно среди людей своего круга, людей в футлярах. Адам такой непохожий на них, такой непредсказуемый, с какой бешеной страстью он взял ее тело.

Но Жанна не обольщалась насчет страстных объятий и поцелуев. Это наводнение, гроза, извержение вулкана – это кратковременно, как любое стихийное бедствие. Ей хотелось духовной близости, хотелось проникнуть в суть творческой личности. Не зря ее постоянно тянуло к богемным юнцам и взрослым мужчинам. С ними жизнь не казалась такой пресной и пошлой. Она с восторгом впитывала их рассуждения, умные и не очень, но всегда оригинальные, неординарные, до предела откровенные. Ее не шокировали их пьянство и распутство, их дикие порой выходки, свальный грех со всеми подряд. Ее влекла их внутренняя свобода, которой не было у нее. Она вынужденно прозябала в лукавстве и притворстве своего круга, от ее поведения зависело ее будущее. Она собиралась прожить жизнь в роскоши, ни в чем не нуждаясь и не утруждая себя работой и заботой. Конечно, она будет заниматься чем-нибудь приятным и необременительным, от праздной жизни тянет к порокам. Она хочет жить красиво – здоровой и богатой жизнью.

– Я не пишу портретов, – резковато бросил Адам и тут же добавил: – Извини.

– А “Портрет актрисы”? – Жанна не сочла нужным обидеться.

– Это вымышленный персонаж.

– Но ты же сделал наброски!

– Они так и останутся набросками.

– Но почему?

– Долго объяснять, – нехотя ответил Адам.

Для него наброски были вспышками, мгновенными снимками лица, поразившего воображение. А портрет – это душа человеческая, это внутренний мир человека. Адам знал, стоит ему взять кисть, она будет писать сама – помимо его воли, и кто знает, что она изобразит на холсте.

– Я могу подарить тебе наброски, Жанна. Как память о празднике, – Адам ощущал почти физически, как он становится самим собой, освобождаясь от чар прекрасного лица, преодолевая чужую волю, свою зависимость от этой воли. “Странно это все однако”, – мельком подумал Адам, имея в виду, с какой легкостью эта девушка овладела его телом, его временем.

Жанна тут же почувствовала, как художник стремительно отдаляется от нее, ускользает за невидимую стену отчуждения от мира, от реальности происходящего. Она поняла, что пора прощаться, иначе она может все испортить. Она поднялась и не осмелилась сделать какой-нибудь жест, говорящий о их недавней близости.

– Я пойду. Ты уже не со мной, – грустно и тихо произнесла она.

– Прости. Мне надо работать. Спасибо за все.

– Мы еще увидимся?

– Оставь свой телефон, если хочешь.

02

Top Mail.ru