Арт Small Bay

04

Нимфоманка
Светлана Ермолаева

Организационная работа была проведена блестяще: реклама на ТV, интервью с фотографией Адама в самых читаемых газетах, афиши – тоже с фотографией, буклеты с программой. Художника начали провожать любопытными взглядами совершенно незнакомые люди, когда он шел пешком в мастерскую или ехал в общественном транспорте. Сначала Адама это раздражало – он в конце концов не Филипп Киркоров, потом он стал привыкать, испытывая в душе некоторое недоверие к этим мелким признакам известности. Он и не думал никогда, что э т о, то есть известность, так делается. Во всяком случае внутренне он не был подготовлен, считая происходящее итогом деятельности Жанны, а не собственной заслугой.

– Жанна Сагитовна? – раздался в трубке незнакомый голос.

– Да, – ответила Жанна.

– Вас беспокоит следователь прокуратуры Филатов.

– Чем обязана? – с легким недоумением спросила девушка.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов. Не могли ли бы мы побеседовать где-нибудь в неофициальной обстановке?

– Я могу через полчаса подойти к Вознесенской церкви.

– Я буду ждать вас в четырнадцать ноль-ноль, – по-военному четко заявил следователь.

Через полчаса они сидели на скамейке, недалеко от церкви. Возле ног суетились голуби, что-то поклевывая. Звенел колокол, отбивая два часа после полудня. Следователь предъявил удостоверение.

– Я имею сведения, что полтора месяца назад вы встречались некоторое время с Муратом Беляловым. Давно вы с ним виделись последний раз?

– Последняя встреча была в тот день, когда мы с ним расстались. Если не ошибаюсь – в конце августа, после двадцатого.

– Больше вы его не видели? Он вам не звонил?

– Нет, мы с ним расстались далеко не дружески, скорее – наоборот. Простите, а с чем связаны ваши вопросы?

– К нам поступило заявление об исчезновении Белялова Мурата Абиловича седьмого ноября. Он ушел из дома и не вернулся. Родители подождали две недели, надеясь, что сын появится, хотя раньше такого не случалось. Он всегда ставил их в известность, если куда-то уезжал, иногда оставляя записку, иногда звонил. Может, вы можете что-либо сообщить по этому поводу?

– Я? – на лице Жанны отразилось такое изумление, что следователь понял: сообщения не будет. – Боюсь, я вам ничем не смогу помочь. Он – нехороший человек, и у него было много врагов – вот все, что я о нем знаю. Вообще мне неприятно говорить о нем.

– Врагов? Вы можете назвать кого-нибудь конкретно?

– Боюсь, что нет. Вы можете спросить о нем в казино “Ривьера”. Все его друзья и враги проигрывают там родительские бабки.

– Спасибо, Жанна Сагитовна, я обязательно воспользуюсь вашей подсказкой.

Пятого декабря состоялась презентация и выставка-продажа картин Адама Андреевича Заскокова. В малом зале галереи были развешаны акварели, гравюры и живописные полотна. Расположение картин было продумано Жанной и искусствоведом Дануте, или попросту Даной. На стене напротив входа висел только один натюрморт: гора зажаренных до темно-золотистого цвета окорочков на расписном блюде, вокруг которых располагались яблоки, груши, раскрытые гранаты, лимоны, апельсины, полу очищенные бананы... Под картиной стоял длинный стол с выпивкой и закуской, красиво сервированный, в центре которого – расписное блюдо с окорочками и фруктами в натуральном виде. Это впечатляло, картина должна была пойти с аукциона. Уже были желающие приобрести ее.

Открыла выставку Дануте Сетказина. Представив художника, хорошо поставленным голосом она профессионально поведала об Адаме Андреевиче Заскокове, о тематике его творчества, о манере письма, об оригинальности мышления. Речь ее была короткой, емкой и выразительной. На этом торжественная часть закончилась. Представители прессы, фотокорры, операторы с разных каналов телевидения с камерами крутились возле творца и его творений. Часть публики потянулась к картинам, часть – к столу, кое-кто вел переговоры с менеджером о покупках картин. Недалеко от входа в зал у стены на кушетке сидел известный в городе музыкант, композитор Норлан Забиров с гитарой в руках. Его пригласила Дана, давняя его знакомая, всегда старавшаяся помочь ему материально. Как все гении, он жил бедно: уроками. Гитарист играл классику: Баха, Бетховена, испанскую музыку, музыку в стиле фламенко, пел песни на стихи известных поэтов России и Казахстана: Гумилева, Пастернака, Дементьева, Кулиева, Кумисбаева, Ермолаевой.Его приятный, с легкой хрипотцой задушевный голос притягивал, завораживал, хотелось слушать и слушать. Его лицо с большими карими глазами, черными, вразлет бровями, благородной формы носом, красивой формы чувственным ртом обрамляли серебристо-седые волосы и аккуратная бородка. Этот удивительно красивый мужчина притягивал восхищенные взгляды всех без исключения женщин: от девочек до пожилых матрон. Он был одет в черные брюки, ослепительно-белую рубашку и черный кожаный жилет.

Тонкие, но сильные пальцы с нежностью и страстью брали аккорды.

Белые крылья печали,
Черные крылья тоски,
Вы надо мною трещали –
Трепетно-злы и легки.

Жанна, вначале услышав голос, а затем, увидев самого гитариста, мгновенно вспыхнула желанием обладать им. Она предпочитала не бороться с подобными вспышками, и в такие моменты вела себя, как заурядная девка. Она встала напротив, гитарист поднял глаза, они встретились взглядами, и мужчина прочитал призыв. Он был потрясен оригинальной красотой девушки, ее молчаливый призыв наполнил тело вожделением, руки с еще большей нежностью и страстью заколдовали над струнами, будто не гитара, а женское тело лежало в них. Он пел.

... замер в тревоге тоскующий сад.
Ждет он дождя, умирая от жажды!
Так я тебя ожидала однажды...

Жанна незаметно передала ему записку. Прошло некоторое время, Норлан убрал гитару в футляр, поставил ее к стене. Неспешно подошел к столу, налил полстакана коньяка, выпил залпом, зажевал лимоном, поглядел на блюдо с костями от куриных ляжек, поднял взгляд на картину, подумал: “Мощно”. Принятый коньяк наполнил тело легкостью, думалось размягчено и восторженно: “Какая потрясающая девочка!” Он медленно двинулся через зал, вышел и спустился вниз, в раздевалку. Жанна ждала его возле окна с широким подоконником.

– Что скажете, мадам? – он знал, что художник – ее протеже и любовник, или сожитель: говорили разное.

Жанна, не ответив, села на подоконник, притянула гитариста за плечи, впилась губами в его рот. Соитие было коротким и бурным, как извержение вулкана.

– А ты хорош в сексе, музыкант, – с улыбкой удовлетворения заявила Жанна, оправляя одежду.

– Ах, ты, маленькая сучка, – он ласково погладил ее по щеке и пошел к выходу.

“Натюрморт” ушел за две тысячи баксов, его купил посол США. Почти все, что было выставлено, раскупили. На вырученные от продажи деньги Жанна решила свозить своего художника в Париж и Венецию, как они заранее предполагали провести Рождество. Когда все затевалось, Адам совершенно определенно заявил, что большая часть денег будет принадлежать ей, так как затраты – на ее деньги. Она не возражала. Жанна мечтала не просто посетить эти города, о которых она была уже достаточно наслышана, она надеялась, что ее художник создаст там шедевры, и в их числе – ее портрет. У Адама были другие цели. Он жаждал встреч с подлинниками великих французских и итальянских художников, жаждал новый впечатлений, новых сюжетов для картин.

О ПАРИЖ! Весь мир влюблен в тебя. Кто ни мечтает увидеть тебя, пройти по улицам и переулкам, где ходили великие творцы. Литературные герои жили в твоих домах и мансардах, посещали те же достопримечательности, какие можешь увидеть ты: Лувр, Версаль, Нотр Дам, Бастилия, Шато-Гайяр, Елисейские поля, Булонский лес, Триумфальная арка. А твоя река Сена со множеством мостов различной конструкции? А твои улицы, заполненные влюбленными, художниками, поэтами, музыкантами и... туристами? Кажется, ты – единственный город на земле, где так велико и искренне преклонение перед прекрасным, перед вечными творениями Искусства. Вспоминается Волошин, его стихотворение «Пустыня».

Монмартр... Внизу ревет Париж -
Коричневато-серый, синий...
Уступы каменистых крыш
Слились в равнины темных линий.
То купол зданья, то собор
Встает из синего тумана.
И в ветре чудится простор
Волны соленой океана...

Жанна, как любая приземленная женщина, предпочитала осматривать магазины. Адам, предоставленный сам себе, увлеченно бродил по Лувру с его многочисленными залами, по картинным галереям, художественным салонам, которых было великое множество. Они встречались вечером в номере отеля, Жанна выгружала свертки с вещами и едой. Они ужинали вдвоем, изредка заказывая что-либо горячее из ресторана при отеле. По утрам они плотно завтракали и расставались до вечера. В городе проходили Рождественские праздники, было множество ярко и красочно разукрашенных елок, санта-клаусов с мешками, наполненными подарками, кругом звучала музыка, шли представления... Что поражало больше всего – это искусственный снег: на елках, на деревьях, на кустах, в витринах, везде, где только можно было. Возникало ощущение, что снег настоящий, так искусно он был изготовлен.

Адам, непривычный к многолюдию, к праздничной кутерьме, старался побыстрее нырнуть в очередной, выбранный им по специальной карте салон. Помимо картин там можно было полистать каталоги, журналы, газеты, перекусить, выпить кофе, сок, вино, послушать музыку. Тут же шла продажа видеокассет, альбомов с репродукциями картин великих французских художников, открыток с репродукциями современных художников, еще мало известных или совсем неизвестных. Манера письма Жюльена Поля напомнила Адаму собственные акварели. “Вот он – мировой разум”, – подумалось ему, и он купил набор открыток этого художника. Из салона он направился к Сене, сел на катер с туристами. Там оказалась группа из России. Он незаметно присоединился к своим соотечественникам, прослушал пространные обзоры гида по достопримечательностям, расположенным по обоим берегам реки. Вода в Сене была серая, мутная, но не загрязненная мусором. Вдоль всей реки виднелись лодки, небольшие суденышки. Адам слушал картавый голос гида не очень внимательно, зато смотрел во все глаза, вбирая в память прибрежные и речные пейзажи, задумав написать парижский цикл в графике.

Надышавшись влажным, речным воздухом, Адам двинулся по улицам Парижа, и город не казался ему таким, каким он мысленно представлял его, разглядывая репродукции французских художников – Дега, Мане, Моне, Сезанна, Ренуара и других. «Он слишком суетный», – думал Адам, глядя со знаменитой Эй фелевой башни вниз, на улицы великого города. Париж с огромной высоты выглядел муравьиным театром или цирком. Одна громадная арена, по которой ползают люди-муравьи. Ему стало не по себе от этого зрелища, и он спустился вниз. И почему люди, особенно творческие, склонны идеализировать место, где они живут и творят? Может, они видят родной город внутренним оком? И родина предстает великой не потому, что она таковой является, а потому, что они облагородили ее своим появлением на свет Божий, своим явлением – гения!

Голодный и усталый, сидел Адам в номере, дожидаясь Жанну. Спускались ранние зимние сумерки, он не зажигал свет, в комнате было светло от неоновых вывесок и праздничных гирлянд Рождества. Легкое беспокойство начинало перерастать в тревогу, когда зазвонил телефон. Адам нетерпеливо схватил трубку и услышал веселый, возбужденный голос Жанны.

– Привет, мой Ад! – так она изредка называла его дурачась. – Прости, дорогой, поужинай без меня, я немного задержусь, случайно встретила наших, они позвали меня в ресторан. Не скучай, я скоро! – и связь прервалась.

Адам послушал короткие гудки и положил трубку на рычаг. Бездумно просидел в кресле еще около часа, затем приготовил закуски, налил полстакана какого-то крепкого напитка, похожего на коньяк, выпил, морщась, до дна, заел каким-то непонятным фруктом из вазы. “Интересно, кто эти “наши”? И как можно случайно встретиться в такой толпе?” – он не поверил Жанне, так как уже неоднократно ловил ее на маленькой безобидной лжи и тут же уличал. У него был необыкновенно чуткий слух, и он мгновенно различал фальшивые нотки в голосе девушки. Она обижалась, но чаще злилась. В такие моменты на нее неприятно было смотреть, злая гримаса портила красоту лица, и Адам предпочитал отворачиваться и обрывать разговор. Жанна становилась чужой. Вызывали неприятие притворство, высокомерие, презрение к простым людям. Правда, Адам старался не придавать большого значения этим отрицательным качествам ее натуры, однозначно решив для себя, что таков ее круг, таково воспитание, остается уповать на время, что с возрастом она поумнеет и научится ценить людей за личные достоинства, а не за то, какое положение они занимают в обществе.

Время шло за полночь, сна не было, и Адам не заметил, как изрядно захмелел, мысли потекли в другом направлении, вязкие, как трясина. Прошло около трех месяцев с того дня, как Адам пришел к Жанне с букетом алых роз и шампанским, и они заключили союз, а вернее, сделку о том, что отныне он будет принадлежать ей душой и телом, а она будет делать все возможное и невозможное для того, чтобы его картины продавались за достойную цену, а имя стало известным. У нее для этого были деньги и свои люди во многих структурах, которым было достаточно отдать распоряжение, и средства связи – радио, телевидение, и средства информации начинали массированную атаку на глаза, уши и души слушателей, зрителей и читателей. Жанна оказалась талантливым организатором. Но как все эгоистичные люди она требовала благодарности, восхищения, преклонения перед ней, благодетельницей. Адаму приходилось постоянно быть начеку и не упускать момента для проявления очередной дозы восторга. Это было нелегким испытанием для гордого, независимого художника. Не однажды он ощущал себя униженным, и от этого неприятного чувства нервничал, раздражался, тихо бесился, а творчество требовало сосредоточенности, душевного подъема. А в его душе царил разлад, и черная краска графики лучше всего отражала его внутреннее состояние протеста, и он писал мрачные, безжизненные куски природы: голые деревья, черная земля, груды камней; дома с неосвещенными окнами и ночь, ночь, ночь. Когда Жанна пришла к нему в мастерскую посмотреть новые работы, то испуганно отшатнулась от графических работ, развешенных на стене. В большом количестве они смотрелись еще более мрачно.

– Что это? – вскрикнула она.

– Новые заскоки художника Заскокова, – мрачно пошутил Адам.

– Жуть какая-то. Что с тобой, дорогой? Ты болен? – Жанна с искренней заботой погладила его по щеке. – Ведь это никто не купит, разве шизик какой-нибудь. А их среди богатых нет.

Жанна уже привыкла купаться в лучах начавшейся известности любовника, считая его своей собственностью. Ведь это она подсказала ему идею “Натюрморта с окорочками”. И картина ушла за две тысячи баксов! Она не понимала, что натурализм чужд манере художника, в любой вещи которого присутствовал элемент фантазии, выхода за пределы реальности. Он тогда уступил ей, скрепя сердце, и писал “окорочка” с неприязнью, и они получились до того жирные и лоснящиеся, что напоминали чьи-то сытые физиономии. Искусствовед Дана разглядела его хулиганство и шепнула на ухо.

– Ну, ты даешь! Это же натуральные хари наших нуворишей. Карикатура, а не натюрморт!

– Надеюсь, ты не заявишь об этом во всеуслышание? – усмехнулся Адам, довольный проницательным взглядом Даны.

– Так и подмывает, – мечтательно обронила женщина.

– Только попробуй, лишишься заработка, – шутливо пригрозил художник.

Он осваивал в то время метод, уже применяемый некоторыми художниками-собратьями, используя гофрированную туалетную бумагу, нанося на нее масляную краску просто пальцем. Затем придавал нужную форму, преобразуя ребристую поверхность во что угодно: от морщинистой черепашьей кожи и до окорочковых пупырышек. Затем следовало еще одно покрытие с добавлением серебрянки или бронзы и наконец фиксация лаком. Картины впечатляли.

После того злополучного осмотра в мастерской шедевров графического искусства Жанна дулась на него пару дней, а он уезжал с этюдником в горы, освобождаясь на природе от морального гнета. Но кисть его явно потеряла легкость, отяжелела и вместо прозрачных, наполненных светом и воздухом акварелей на ватмане возникали слишком четкие контуры деревьев, будто он был всего лишь прилежным учеником, а не тем, кем он был на самом деле – мастером. Депрессия продолжалась и углублялась. Он почти с радостью согласился на зарубежный вояж, тем более, что часть денег на поездку была его: от продажи картин. По крайней мере, он не будет чувствовать себя содержанкой.

... И вот он сидел в номере один и надирался, как последний бухальщик. Стоило ради этого ехать в Париж? Холодное бешенство постепенно заполняло его мозг, и он боялся вспышки, зная, что становится неуправляем. Поэтому он, собственно, и перестал употреблять крепкие напитки в больших количествах и вот сорвался. В замке неуверенно зашарили ключом. Адам затаился, затем поднялся бесшумно из кресла, пошатнулся и на цыпочках подошел к двери, посмотрел в глазок и увидел Жанну в объятиях мужчины. Он знал ее манеру целоваться, как бы отдаваясь. Он отступил от двери на некоторое расстояние. Секунда, другая, – и дверь открылась. Мужчина крепко держал девушку за локоть. Короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: она едва стояла на ногах.

– Ваша дама, как это сказать, немного перебрала, – коверкая русский язык и слегка усмехаясь, выговорил коридорный, одетый в униформу. – Это так а ля рюс... (по-русски).

Адам не двигался. Жанна неверными шагами переступила порог и, блаженно улыбаясь, сползла по стене на пол. Он закрыл дверь, презрительно скривившись, несколько секунд смотрел на отключившуюся любовницу. Бешенство исчезло, появилось отвращение к себе: “И это скушайте, господин продажный художник!” Он долго стоял в ванной под ледяным душем, приходя в себя и ни о чем не думая. На душе было мерзко, и величие Парижа упало в его глазах.

Жанна спала мертвым сном, когда он, наскоро умывшись, рано утром покинул номер. Весь день он провел на берегу Сены, делая зарисовки в альбом и переходя пешком от одного моста к другому. Постоял на одном мосту, на другом, глядя на воду вниз, устремляя взгляд вдаль, вдоль темно-серой, вспыхивающей редкими искрами ленты реки, по течению и против течения которой плыли судна, стремительно разрезали поверхность катера, оставляя за кормой пенящийся бурун, сновали лодки с одного берега на другой. Природа, как всегда, действовала на Адама успокаивающе, и он в душе благословлял ее, как живой и одушевленной желая вечности. В такие минуты единения с ней он вспоминал одну из любимых картин: “Над вечным покоем” Исаака Левитана.

От реки, убрав альбом в сумку, Адам побрел бесцельно по улицам. Если в первые три дня пребывания в Париже он чувствовал себя несколько разочарованным – обычная столица, кишащая людьми и автотранспортом, то теперь, когда он шел, ступая по древней булыжной мостовой возле древнего величественного собора, флюиды вечности начали проникать в его душу и ум, ему стали являться в реальных прохожих призраки прошлого. То он видел высокую величественную фигуру Гюго, то приземистого, коротконогого, с толстым животом любителя обильной еды Бальзака, то мелькала огненная шевелюра Винсента Ван Гога, голландского живописца, оставившего свой дух в Париже, то мертвенно-бледное с мрачным цветом темных глаз лицо Бодлера... Наконец устав, Адам опустился на свободную скамейку в каком-то тихом безлюдном скверике. Помимо воли стал думать об отношениях с Жанной. Его иллюзии относительно ее ума, тонкости и деликатной натуры не просто уходили постепенно и безболезненно, они улетучивались – стремительно и бесповоротно, оставляя за собой горечь разочарования. За красивым лицом не оказалось красивой души, как если бы за красивым фасадом здания зияли пустотой развалины. С другой стороны он не мог не испытывать к девушке благодарности за то, что она вызволила его из камеры и, возможно, спасла от зоны. А ведь она видела его лишь однажды. А ее помощь в рекламе и пропаганде его творчества? Она просто бесценна. С каким знанием этого дела, с какой легкостью и ловкостью она организовала эту выставку-продажу. Он не способен на такие подвиги. Жанна почти сделала ему ИМЯ. Это один из мощных стимулов для творчества, для рождения подлинных шедевров. В конце концов она создала ему прекрасный быт, без ежедневных забот об еде, чтобы он мог посвятить все время творчеству. Кто виноват, что он чересчур расслабился, разнежился, разленился впервые за столько лет почти аскетической жизни, добровольного отшельничества? Во всяком случае, не она. Она действовала во имя блага. Его блага. Она сама имела все. Чаша весов заколебалась в пользу Жанны: добра оказывалось больше, чем зла. Да и зло – не зло как таковое, скорее – неразумность некоторых ее поступков. Как вчера. Напилась до бесчувствия в чужом городе, в чужой стране, до такой степени, что повесилась на шею коридорному. Он уверен, Жанна не помнит, что делала в последние минуты до отключки. Вероятно, коридорный имел четкие указания насчет постояльцев, иначе он мог бы без особого труда уложить женщину в постель, в свою, естественно. Жанна была одержимой в сексуальном плане, как Адам – в творческом. Она могла заниматься э т и м в любое время, в любом месте и любым способом. На ее кокетство, призывные взгляды, вызывающие позы в обществе других мужчин он смотрел сквозь пальцы. Она ему не жена и никогда не будет, это он знал точно. Конечно, он предпочел бы, чтобы Жанна не попирала так явно и открыто его мужское достоинство, лучше бы она делала это тайно, но между ними существовала договоренность об относительной свободе в личной жизни каждого. Слава Богу, рабом он не стал и вполне мог заводить интрижки и легкие необременительные связи, тем более, что благодаря известности и благородному имиджу вокруг появилась масса поклонниц с уклоном не в духовные платонические отношения, а прямиком: в сексуальные партнерши. Адам и до того, как познакомился с Жанной, не был охоч до женщин, ибо в его натуре преобладало духовное, а не плотское начало, а уж со дня их первой близости он еще более равнодушно взирал на их призывные знаки расположения. Пусть между ними и не возникло близости духовной, зато физически он был вполне удовлетворен. Поклонниц его равнодушие только разжигало: чем меньше шансов, тем больше хочется.

Наконец, вполне успокоившись, без обиды и зла на Жанну, изрядно проголодавшийся, он быстро направился в отель, и через полчаса постучал в дверь номера, которая мгновенно открылась: его ждали. Жанна была одета в новое роскошное вечернее платье с оголенными плечами и спиной, волосы были собраны и уложены на затылке, глаза сияли.

– Я заждалась тебя, Ад, любимый! – она закинула руки на плечи, приникла к его рту долгим, возбуждающим поцелуем.

От нее пахло духами и слегка виски. Адам поднял ее на руки, отнес на громадную кровать, рывками скинул с себя одежду. Жанна стянула платье, оказавшись обнаженной. Их любовные объятья напоминали схватку. После великолепного ужина с легким французским вином Адам стал погружаться в блаженный сон, его рука покоилась на плоском животе уснувшей раньше Жанны. «Мне, Париж, желанна и знакома власть забвенья, хмель твоей отравы! Ах! В душе – пустыня Меганома, зной, и камни, и сухие травы...» – пронеслись в мозгу строки Волошина, и степь наплыла на сознание, дурманя запахом полыни, зноя, запахом, впитанным с детства. Адам уснул.

На следующее утро Восточный экспресс понес их в Венецию. Они ехали в отдельном купе и будто вновь переживали первые дни и ночи их влюбленности, так нежна и предупредительна была Жанна: молодая жена в медовый месяц. А может, в поезде было сложновато для интрижек. Днем Адам жадно смотрел за окно, впитывая картины природы, запечатлевая их в памяти. Страна была чужой, но природа не была. Цвет неба, земли, воды одинаков во всем мире. Небо может иметь массу оттенков, но оно останется небом – необъятным и бескрайним, земля может быть мягкой и твердой, песчаной и каменистой, сухой и влажной, но она останется землей, так же и вода. Природа всегда пробуждала в Адаме мысли о вечности. Пока он находился в гармонии с ней, его не пугали размышления о бренности человеческого существования. Душа творца бессмертна. Жанна покорно сносила его отрешенность, не требовала внимания к своей персоне, была тиха и задумчива, как никогда прежде. Адам одним глазом наблюдал за ней, заинтересованно ждал разгадки ее перевоплощения.

Еду им приносили в купе. На второй день вечером Жанна кошечкой приласкалась к Адаму и выпросила поход в ресторан. Он нехотя согласился. Во время ужина Жанна подолгу смотрела куда-то за спину Адама.

– Я на минуточку, колготки поправить…

Она поднялась из-за стола, пошла по проходу. Адам продолжал пить вино. Вслед за Жанной отправился мужчина. Он сидел за столиком один. Это ему она посылала пылкие взгляды за спиной Адама. Задыхаясь от похоти, она затащила мужчину в туалет и набросилась на него, стягивая одежду… Вернулась на свое место бледная и довольная, облизывая кончиком языка верхнюю губу. «Неужели?» – подумал Адам, зная повадки своей охотницы за черепами, пардон, за ч…

Венеция потрясла воображение художника яркостью красок, многолюдием, разноголосием, бурной жизнью площадей, улиц, улочек, каналов с живописно разодетыми гондольерами в узких, длинных лодках – гондолах. Если бы жизнь в этом городе замерла каким-нибудь фантастическим образом, то он мгновенно потерял бы реальность своего существования и превратился бы в красочное полотно, написанное мощной кистью гениального художника. В сравнение с его родным, относительно немноголюдным городом Венеция кишела, как муравейник, гудела, как пчелиный рой, мелькала красками, как калейдоскоп. Яркая, пылкая, ветреная красавица – это Венеция.

Они поселились в двухэтажном отеле старинной постройки, заново отреставрированном. Номер был меблирован старинной дубовой мебелью, на широком окне висели тяжелые бархатные портьеры, из такого бархата шились, наверное, королевские мантии. В нише одной из стен — камин с чугунной решеткой. В нем, изредка выстреливая искрами, горели дрова.

– Великолепно! – восхищенно озирая комнату, воскликнула Жанна. – Как в замке...

Распаковав вещи, они устремились на улицы Венеции, смешались с толпой спешащих куда-то, скорее всего, местных жителей, или праздно фланирующих, скорее всего, туристов – людей. Крепко держась за руки, они шли, вернее, их несла толпа, и глазели по сторонам, как дети. Улицы заливало яркое солнце, и это в январе месяце! Наконец толпа вынесла их к гавани. Открылось захватывающее дух зрелище: кобальтовой синевы море, густо усеянное лодками, белоснежными яхтами.

– Да, это не Сена, – заметил Адам, вспомнив серую воду, мрачноватые пейзажи берегов с отражавшимися в речной глади старинными крепостями, замками.

– У нас такого нет, – с сожалением в голосе сказала Жанна. – Ты бы хотел здесь жить?

Адам удивленно посмотрел в лицо: ее взгляд был серьезен.

– Никогда, – отрезал он и добавил мягче. – Я хочу жить там, где родился, где живет мое творчество. Ты знаешь, я не выношу многолюдия. Где меньше людей, там больше природы, а значит – воздуха и света. Я – дитя природы...

– А я – цивилизации, – прервала Жанна. – Мне так хочется, чтобы ты написал мой портрет на фоне моря, яхт...

Адам мысленно выругался: “Черт, дался ей этот портрет”.

– Дорогая, – легкая усмешка скользнула по его губам и укрылась под усами. – С твоей экзотической внешностью тебе больше подошел бы фон пещеры с сундуками драгоценностей из “Али-бабы”.

– Надеюсь, ты шутишь, – она отвернулась и уставилась не на море, а на группу мужчин, бурная жестикуляция которых указывала на их принадлежность к итальянцам.

Поужинав в уютном ресторане при отеле, они провели вечер у камина, потягивая сладкий, но крепкий, золотистого цвета итальянский мускат и делясь впечатлениями от первого дня, проведенного в Венеции.

На следующее утро они купили путеводитель и стали по плану осматривать достопримечательности самостоятельно. И каждое утро они любовались видом фантастических зданий, открывавшимся с гавани или с пристани, как тут называли место, куда стекались судна со всего моря и с каналов. Палаццо Дожей, казалось, парило в воздухе, такими ажурными были его конструкции. Впечатлял Мост Вздохов, расположенный прямо напротив тюрьмы. На набережной стояли две величественные колонны, увенчанные львом и святыми, возвышались огромные часы с маврами. Поражало обилие голубей. Они важно и независимо расхаживали по брусчатке площадей, усеивали всевозможные статуи, башни и башенки на крышах зданий. Жанна вспомнила Вознесенский собор, разговор со следователем, голубей возле ног и постаралась отогнать неприятное воспоминание.

– Кыш, кыш! – она несколько раз взмахнула руками.

Голуби недоуменно покосились на нее, сердито заворчали, но отпрыгнули немного в сторону.

Как-то к вечеру они проплыли на гондоле вдоль Большого канала, по обеим сторонам которого возвышались, спускаясь к самой воде, дворцы вперемешку с церквями. Адам признался себе, что такой красоты и такого величия он еще не видел. Что он вообще видел, кроме Красной площади в Москве? Да и то, когда это было! Целый город – как огромный музей, но не чопорный и суровый, как настоящие музеи, а дружелюбный и веселый – благодаря разноцветным ярким фасадам зданий.

04

Top Mail.ru