Арт Small Bay

06

Нимфоманка
Светлана Ермолаева

Ее взгляд бесстыдно уперся в лицо следователя, она стала нервно облизывать губы. “Ну, ну, поиграйся, девочка! Постреляй глазками. У такой юной девицы и такие блядские замашки. Стреляного воробья не проведешь. Еще бы я купился на подобные штучки. Хладнокровная, однако, стервочка, и глазом не моргнет. Уверена, что все с рук сойдет, даже убийство”, – он не спеша вел протокол, занося на бумагу вопросы и ответы, хотя диктофон исправно крутил пленку. Допрашиваемые вели себя не столь осмотрительно и осторожно, когда следователь, наклонившись над столом, занимался писаниной, а не глядел сурово и пристально в их лица и глаза.

– Придется потерпеть, – мягко заметил он, проигнорировав приглашение. – У вас есть адвокат?

Жанна вздрогнула, напряженно выпрямилась и спросила едва слышно, выделяя каждое слово.

– Зачем... мне... адвокат?

– Советую побеспокоиться об адвокате, на всякий случай. В следующий раз наша встреча состоится в его присутствии.

Алла часами могла смотреть на картину Адама. Она будто плыла в этой необыкновенно живой воде, и в ушах каждый раз звучала музыка Лобоса. Это был воистину шедевр, и девушка не понимала, почему художник принес картину в ее квартиру и спрятал здесь. Эту вещь должны видеть люди! Смотреть на нее и восхищаться талантом творца, он так нуждается в этом. Алла и предположить не могла, что Заскокова жег стыд. Стыд перед собственной картиной, в которую он вложил часть души и которую предавал ежечасно, занимаясь поделками. Интуиция любящей женщины давно подсказала Алле, что с Адамом творится неладное. Он худел буквально на ее глазах, во взгляде сквозило порой тревожное беспокойство, непонятный страх. В такие моменты ей делалось не по себе, и, наблюдая за ним, она постепенно приходила в отчаянье. Казалось, внутри художника пылал адский огонь, опаляя жаром его рот, обугливая взгляд, который мрачным светом прорывался из темных глазных впадин.

Жанна знала, что Алла продолжает заниматься уборкой в мастерской ее любовника. Они изредка виделись, и Жанна расплачивалась с ней, пытливо вглядываясь в лицо, будто отыскивая следы бессонных ночей. Алла невозмутимо выдерживала инквизиторский взгляд приятельницы. С месяц, как Жанна начала чувствовать холодность со стороны Адама. Ее не очень-то это трогало, тем более, что в мужчинах у нее недостатка не было. Добродетельная жизнь – не ее стезя. С Адамом она добилась своего, ее самолюбие было удовлетворено, и художник стал почти безразличен ей как мужчина. У нее появилась другая цель: руководить творцом, навязывая свои сюжеты, идеи, забирая власть над его даром. Эта необычная забава так возбуждающе действовала на нее, что иногда Жанна ощущала себя всемогущей как Бог. Или – как Дьявол. На какое-то время она и о сексе забыла.

В тот вечер она не вошла, а ворвалась в мастерскую. Там находилась Алла, она кипятила чай. Жанна кинулась к Адаму.

– Дорогой, сногсшибательная новость! Мне звонил посол США. Твоя выставка намечена в Нью-Йорке на май месяц. Представляешь? Мы поедем в Америку! – от возбуждения она расхаживала по комнате, задевая то стол, то мольберт, на котором красовались недописанные “окорочка”.

– Знаешь, я просто влюблена в твой “Натюрморт”, – призналась Жанна, проведя рукой по округлой куриной ляжке.

Лицо Адама внезапно исказилось гримасой ненависти, Алла растерянно застыла возле стола. Она не поняла, откуда в руке Адама появился нож, и он бросился к холсту и начал яростно кромсать недописанную картину.

– Ненавижу эти сраные ляжки! Ты превратила меня в повара, в торгаша, в продажную тварь! Тебя ненавижу! Ты – дешевая потаскуха! Нимфоманка проклятая!

От неожиданности Жанна отступила вначале к двери, она впервые увидела Адама в таком состоянии и не на шутку перепугалась. Вспышка ярости через несколько секунд потухла. Мертвыми глазами смотрел Адам на дело своих рук, затмение, охватившее разум, не проходило. Алла видела, как ему плохо, его нужно было немедленно успокоить, приласкать, утешить, отвлечь от того, что произошло. Но как она могла – в присутствии Жанны? А Жанна не собиралась делать вид, будто ничего не произошло, она должна ответить на оскорбление. Этот психопат еще пожалеет о сказанном. В конце концов, десятки художников нуждаются в поддержке, и она не прочь снова искать и найти Гения.

– Такова твоя благодарность за все, что я для тебя сделала. Выручила из тюрьмы, свозила в Париж и Венецию, ты благодаря мне имеешь деньги и большие деньги. Я сделала тебе известность, тебя знают, тебя покупают. И ты посмел оскорбить меня! Ты – раб, ничтожество! –оскорбленное самолюбие да еще в присутствии Аллы превратило лицо Жанны в радостно-мстительную маску.

И эта маска раскачивалась перед неподвижным взглядом Адама, слова не достигали его слуха, только маска маячила перед глазами, как навязчивое видение из прошлого. Зато слова слышала Алла, и она не выдержала.

– Замолчи! Замолчи! Как ты можешь? Как у тебя язык поворачивается? Адам – гений, слышишь? Ты мизинца его не стоишь. Ты не купила его душу, ты смогла купить его тело, заставила его рисовать эти ляжки, но душа его, великая душа недоступна такой бездушной дряни, как ты!

Жанна опешила, но тут же пришла в себя и накинулась, оставив Адама, на новую жертву.

– Кто там тявкнул из угла? Ах, это ты, шавка уличная? Вон отсюда! – Жанна распахнула дверь, подошла к Алле, грубо схватила за волосы и потащила к выходу.

Алла пыталась вырваться, но ногти Жанны вцепились ей в кожу головы, и она тихо заплакала от бессилия и беззащитности. Адам пребывал в забытье и не включался в происходящее. Вдруг он очнулся, огляделся, увидел плачущую Аллу и злобно-оскалившуюся Жанну. Снова вспышка в мозгу, снова нож взметнулся в руке.

– Я убью-ю-ю тебя-я-я! – и он кинулся на Жанну, но та ловко увернулась, подставив ему Аллу, прикрывшись ею, как щитом.

Нож вошел в грудь. Жанна отскочила с криком: – Уби-и-и-ли-и-и! – и бросилась вниз по лестнице. Алла упала, Адам, отшвырнув окровавленный нож в сторону, нагнулся, поднял девушку с пола и, бережно прижимая к груди, понес на улицу.

Два с лишним часа шла операция, уникальная в своем роде. Лезвие задело левый желудочек сердца, и жизнь девушки висела на волоске. Заскокова прямо с улицы забрал милицейский газик. “Скорая” мчалась в больницу, а его везли в РОВД по месту жительства. Адам молча смотрел перед собой неподвижным взглядом. Все произошло так неожиданно, так быстро и так страшно. Перед его мысленными взором, как в калейдоскопе, мелькали картинки. Они складывались не из цветных стеклышек, а из живых людей, вернее, их лиц: радостно-мстительное – Жанны, сытые, самодовольные – на “окорочках”... Неужели он сумасшедший? Почему никто не увидел на многочисленных “натюрмортах” этих лоснящиеся жиром хари? Господи, о чем он? Причем тут «окорочка»? Ведь он ударил ножом любимую женщину. Он убил ее! Иначе его не везли бы опять, как когда-то, в камеру. Он не мог этого сделать, это она – Жанна, она довела его до бешенства. Мысли его путались, он слишком устал, он работал, как каторжный, малюя эти чертовы картинки. Ради чего? Неужели ему нужны деньги, рабская зависимость от них? Кто тянул его в бездну? Адам ощутил вдруг такую пустоту внутри, что ему стало страшно. Будто он глядел на себя с высокой выси и видел бездарного, ничтожного человечка, позарившегося на богатство, на сиюминутное, преходящее, позабыв о вечности, о своем предназначении, о своем даре, отпущенном именно ему. Как посмел он позабыть об этом, как посмел отречься от самого прекрасного, от самого необыкновенного чуда на земле: Искусства?! Неужели он не чувствовал, как совершается его падение, его превращение из творца в заурядного мазилу? Чувствовал, еще как чувствовал! Проклятое болото бездуховного труда, бездумья затягивало его все глубже, а он тешил себя надеждой, что в любой момент выберется из трясины, стоит лишь захотеть. А болото не только засасывало, оно лишало воли, и пассивное погружение продолжалось. Адам, наконец, заплакал, по его худым, бледным щекам обильно потекли слезы. Ему казалось, что это не слезы, а жидкая мерзкая слизь, заполнившая душу, течет и течет из него, и не видно конца этому потоку. Ему безумно захотелось умереть. “Пусть живет мой тихий ангел. Господи, возьми мою жизнь, я так виноват перед тобой! Перед ней», – в мозгу возникло плачущее лицо Алла – лицо обиженного ребенка.

В кабинете следователя прокуратуры Филатова сидели трое: он сам, Жанна Омарова и пришедший с ней адвокат, давнишний друг отца – еще со школьных лет.

– Будем говорить без обиняков? – спросил следователь.

Жанна и адвокат переглянулись: к чему он клонит.

– Ваше положение, гражданка Омарова, смею вас заверить, не из самых лучших. Мне жаль вас и ваших родителей, но лишь смягчающие вину в совершении тяжкого преступления обстоятельства помогут вам избежать большого срока заключения.

– Не понимаю, о чем вы, – Жанна произнесла фразу не так уверенно, как ей хотелось бы.

– Не понимаете? Ну, что ж, придется мне рассказать вам, как было дело... – и следователь рассказал ту версию, которую он выстроил после признания одного из убийц Белялова; второй пока не был найден.

– ... и вы собственноручно затянули проволоку на его шее, – закончил он повествование.

– Нет! Нет! Какой ужас! Я не делала этого! – Жанна, не выдержав страшной картины, описанной следователем, впала в истерику. – Я... он... нет... я не хотела... только наказать... ненавижу... скот... ублюдок...

Адвокат кинулся к графину с водой, наполнил стакан, попытался напоить девушку, но она ударила по стакану рукой, и он полетел на пол и разбился. Тогда адвокат, чтобы прекратить истерику, схватил графин и вылил остатки жидкости на голову Жанны. Она зарыдала, давясь слезами. Следователь наблюдал сцену молча и неподвижно.

– Надеюсь, вы позволите прийти девушке в себя, прежде чем допрашивать? – спросил адвокат, решив про себя, что соучастие Жанны в убийстве несомненно, а посему – нужно отбросить амбиции и попытаться исправить “не лучшее положение”, как выразился следователь.

– Вы ведь не против, если она выйдет на улицу и посидит в скверике? А мы пока побеседуем, – адвокат со значением посмотрел следователю прямо в глаза.

– Ну, если она не скроется.

– От правосудия не скроешься, – с легкой усмешкой заявил адвокат. – Выйди, дорогая, подыши воздухом...

Жанна, встряхнув влажными волосами, скрутила их в жгут и убрала под берет из гагачьего пуха, затем поднялась и вышла, уверенно ступая: друг отца не даст ее в обиду и выручит, как всегда выручал. Она сожалела лишь о том, что выдала себя этой бабской истерикой, и корила за то, что ей изменило обычное хладнокровие. Адвокату, конечно, придется здорово потрудиться, но он все равно изловчится и все уладит. А за деньгами дело не станет. Для единственной дочери предки жизней своих не пожалеют, не то, что каких-то бумажек.

Следователь и адвокат, оставшись вдвоем, помолчали. Затем адвокат сказал уверенно и твердо.

– Я полагаю, что все так и произошло, как вы описали. У нас ведь не тот случай, когда подозреваемого берут на понт.

– Разумеется, – подтвердил следователь. – Я знаю, с кем имею дело. Когда наемник, ну, задержанный убийца, опознал Омарову, для меня это было полной неожиданностью. У барышни садистские наклонности?

– Не думаю. Во всяком случае, ничего подобного до сих пор не замечалось. Так задержанный признался в убийстве?

– Ну, еще бы ему не признаться! С ним неплохо поработали специалисты. Да и доказательств у нас имелось достаточно. Сообщника не выдает, говорит, что один работал. А у нас другие сведения. Белялов был довольно накачанным парнем, и Челноков, убийца, с ним один не справился бы. Про женщину сказал, а про сообщника ни в какую.

– Не представляю, зачем девушке самой было присутствовать при убийстве? Раз она наняла исполнителей. И что, она действительно затянула проволоку на живом?

– Это Челноков так утверждает.

– Если это так, то покойный должен был очень сильно унизить Жанну. Тогда она способна на подобный поступок, насколько я ее знаю. Еще в детсаде она била обидчиков кулаком в лицо, совсем не как девчонка.

– Не сомневаюсь, это месть. Убийство из мести – не редкий случай в нашей работе, – сказал следователь. – Но даже если убитый заслужил наказание, это не значит, что вина за содеянное уменьшится. А убийца – ваша будущая подзащитная, господин адвокат.

Адвокат скривил губы, взгляд его приобрел холодное и жесткое выражение.

– Смею вас заверить, до судебного разбирательства дело не дойдет. А Челноков... Ведь это не единственное его преступление?

– Нет, – с недоумением в голосе ответил следователь.

– Вот и прекрасно. Пусть получает срок за другое. И побольше. Я лично об этом позабочусь. А девушку мы отправим зарубеж, пока все утрясется. А вы толковый следователь, пора вам пойти на повышение, – голос адвоката приобрел повелительные интонации.

– Но... – заикнулся следователь.

– Никаких “но” не будет. В тринадцать ноль-ноль вас ждет прокурор, – адвокат поднялся со стула. – Прощайте! – и, не подав руки, вышел из кабинета.

После разговора с адвокатом в кафе, расположенном в сквере, Жанна купила “смирновской” и элементарно напилась, чтобы хотя бы на время забыть, что она натворила и с Муратом, и с Адамом. Бремя ненависти было нести тяжело, но тяжелее оказалось бремя убийства. Без содрогания она не могла вспоминать глаза Мурата, глаза, наполненные не человеческим, а животным страхом, ужасом. Голый животный ужас и все, и конец. Последним взглядом он видел не ее, Жанну, своего палача, он видел Смерть. Она в полной мере отомстила ему, да, но ценой собственного душевного покоя. Стоило ли? Угрызений совести она не испытывала, но покой был утрачен, может, и навсегда. Конечно, Жанна не привыкла долго предаваться сожалениям о содеянном ею зле, если бы зло ни продолжало руководить ее поступками. Эта неприятность с Аллой... Зачем она вмешалась в их разговор с Адамом? Пусть ссора, пусть скандал, ее-то какое дело? У Жанны тоже сердце не каменное, она имела полное право возмутиться этим нелепым заступничеством. Ну, взыграла в ней бешеная кровь предков, ну, вышла она из себя, но они-то, они-то могли и переждать какое-то время, пока она успокоится. Так нет, не посчитались с ее характером, вот и получили больницу и тюрьму. Жанна знала, что Алла жива, но состояние – тяжелое. Ей захотелось излить душу прямо сейчас, сию минуту. Она набрала номер.

– Асенька, единственная моя, мне так плохо! Умоляю, приезжай! – жалким и слабым голосом произнесла она в трубку.

– Еду. Жди, – лаконично ответила тетя.

Выговорившись и выплакавшись, Жанна почувствовала себя лучше и уверенней, зато тетя, беспрестанно прикуривая очередную сигарету, сидела суровая и бесстрастная, как судья. Текли минуты молчания, наконец, Асия Сеиловна произнесла глухо, как бы про себя.

– Как чудовищно все это.

Чего-чего, а такой оценки своих деяний Жанна от тети не ожидала. Не она ли внушала ей с самого детства, что им, элите высшего эшелона власти, дозволено то, что не дозволено простым смертным и даже то, за что других, не их круга людей, карают по закону? Не она ли вещала, что закон на стороне сильных мира сего? Конечно, Жанна еще молода и слаба характером, именно поэтому она не выдержала и призналась тете во всем. В будущем она закалит свою душу, и она превратится в металл, в камень, и слезы, и сожаления – не для нее. Она станет сильной и жестокой. Иначе как она сможет добиться власти над людьми? Нет наслаждения слаще, чем власть над человеческой жизнью! Она ощутила э т о, когда глядела в полные смертного ужаса глаза Мурата. А ведь она могла помиловать его, отменить казнь, то есть убийство. И он стал бы ее вечным рабом. Страх превращает людей в бессловесных рабов. Страх наказания, страх потерять что-то, будь то материальные блага, любимый человек или собственная жизнь. Все это промелькнуло в голове Жанны, пока они переваривала слово “чудовищно”.

Тетя, поднявшись из кресла, стояла возле картины Адама. Она впервые увидела в “окорочках” сытые, самодовольные хари знакомых нуворишей, которые теперь постоянно околачивались в их изысканном высшем обществе. Зачастую необразованные, неграмотные плебеи, вдруг неожиданно разбогатевшие и нахально потеснившие знать, тоже не бедную, но немощную – по состоянию здоровья и преклонного возраста. Сынки и дочки нуворишей, прожигавшие деньги в отечественных ресторанах, казино и борделях, теперь делали то же самое за рубежом. Асия презирала их, предпочитая нищую, но талантливую и оригинальную среду художников, поэтов и музыкантов. Любовь к Искусству она пыталась привить и Жанне, но та, к сожалению, полюбила не искусство, а не самых лучших его представителей, а также пьяниц и распутников, околачивающихся в богемных кругах. Зачем только она сказала ей о Заскокове? Выходит, она главная виновница в чудовищных деяниях племянницы? Асия обернулась: девушка сидела с обиженно-злым выражением лица и не подняла на нее взгляд. “Лет десять-пятнадцать, и это красивое лицо приобретет одно-единственное выражение: пресыщенности, и его вполне можно будет присоединить к этим “окорочковым” харям”, – с жалостью и грустью подумалось Асие, ведь она еще совсем недавно считала Жанну маленькой девочкой и любила ее почти как собственную дочь. Что же она натворила? Как она собирается жить со всем этим кошмаром?

– Ты звонила в больницу?

– Да. Она жива, но в тяжелом состоянии, – равнодушно ответила Жанна и, не удержавшись, добавила: – Пусть помучается, не будет отбивать чужих любовников!

Асия внутренне содрогнулась: это не Жанна, это не ее девочка. Какой злой дух вселился в нее?

– Уверена, Алла не соблазняла твоего художника, она не такая. Может, ты ошибаешься? С чего ты взяла, что у них связь?

 – В таких вещах я не ошибаюсь никогда, ты знаешь, – веско ответила Жанна. – Ты бы видела, как она бросилась защищать его! Как дикая кошка. Готова была мне глаза выцарапать. Как она вопила! Даже Адам не ожидал от нее такого, – Жанна лгала артистично и вдохновенно.

– Допустим, – невозмутимо согласилась Асия, – что они занимались сексом друг с другом. Как ты считаешь, оба обманывали тебя, оба неблагодарные. Выходит, виноваты они, а не ты? Почему же Адам бросился с ножом на тебя? И как оказалась рядом с тобой Алла? Она что – пыталась разнять вас? Что-то я не допоняла этот момент, прости!

– Нет, это было не так. Я сказала Адаму, что он бездарный художник, ну, еще что-то в том же духе, он взбеленился, начал резать недописанную картину, мы вместе с Аллой пытались удержать его. По-моему, он не соображал, что делал. Замахнулся ножом на меня, Алла хотела перехватить его руку, но не сумела... Короче, я плохо помню сама, как это произошло, ведь я тоже была не в себе. Я не ждала такого предательства с их стороны, я столько сделала добра обоим! Ты же знаешь... – Жанне и вправду стало так жаль себя, что на глазах ее выступили слезы, уже который раз за этот злосчастный день.

– Успокойся, дорогая, – Асия быстрым движением провела рукой по волосам Жанны, – я думала, ты давно уже разочаровалась в Заскокове. Ты и сама об этом говорила, когда вы вернулись из поездки. Насколько я знаю, ты утешилась с этим новым – Эриком Закирьяновым. Вас повсюду видели вместе. Возможно, Адам тоже знал о вашей связи и не посчитал нужным блюсти верность, и Алла просто оказалась рядом, вот они и переспали. Что в этом преступного?

– Что-о-??? Да ты ничегошеньки не поняла, дорогая тетечка! Он предал меня, а не просто потрахался. Он любит ее, черт возьми! Ее, а не меня. У меня – все, и красота, и богатство, и власть, пусть пока не моя, но я могу ею пользоваться, а что у нее? Цветочница! Жалкая, нищая, невзрачная бабенка... И он посмел ее предпочесть мне?! Он, который принадлежал мне со всеми потрохами, исполнял все мои прихоти в сексе! Нет, тебе не понять, как он унизил меня. Я отомщу ему! – лицо ее засияло злобным торжеством.

“О Господи, – мысленно взмолилась Асия, – останови ее, не позволь ей совершить непоправимое! Она уже отомстила одному за унижение, сатана в юбке”.

– Ты уже отомстила ему, Жанна, – ровным голосом сказала Асия. – Он превратился в бездарного мазилу. Бог не прощает отступничества и пренебрежения к дару, отпущенному им. Он наказывает отступника так или иначе. Боюсь, Заскоков больше не создает шедевра. Пожизненно будет писать “окорочка”. Ты погубила его талант, может, и сама того не сознавая. Любая посредственность может изображать эти ляжки для кабаков. Какие он писал акварели! Каждая веточка, каждый камушек дышали и жили, одухотворенные кистью. Разве придумаешь месть страшнее? – с горечью закончила Асия.

– При чем здесь я? – притворно удивилась Жанна, донельзя довольная словами тети: неужели она сделала это? – Он сам захотел разбогатеть, захотел жить в роскоши, сладко есть и пить, спать с красивой женщиной. Я просто помогла ему, чем могла. Пусть продолжает влачить нищету, если хочет, я и пальцем не пошевельну, чтобы помочь ему еще раз после всех гадостей, что он сделал мне.

– Пока что ему грозит тюрьма – за покушение на убийство, – Асия пытливо заглянула в глаза Жанне.

В отделение милиции кто-то узнал Заскокова, и по коридорам и кабинетам сразу пронесся слух, что известный художник убил свою любовницу. Обычно к убийцам почти все люди, а сотрудники правоохранительных органов особенно, относятся враждебно и предвзято, заранее считая их виноватыми, хотя в некоторых, редких случаях, убийства совершаются случайно, или, по юридической терминологии, непреднамеренно, и обстоятельства преступления рассматриваются тогда долго и кропотливо. Как ни странно, задержанный вызвал другую реакцию почти у всех сотрудников милиции, а именно: сочувствие. Причем женская половина старалась превзойти друг друга в различного рода высказываниях в пользу несчастного художника.

– Хороша, наверное, была стерва, если трезвый человек кинулся на нее с ножом... – говорила одна.

Другая – вторила в унисон.

– Такая известная личность, такой обаятельный мужчина! Таким всегда не везет на женщин, одни шлюхи попадаются...

– Нет, надо же было довести человека до убийства! Не иначе он застал ее с другим в своей постели...

Жертва явно не вызывала ни сочувствия, ни жалости, наоборот – подвергалась многочисленным нападкам, причем и со стороны мужской половины.

– Я бы, конечно, не стал убивать за блядство, но избил бы до полусмерти, точно! Чтоб неповадно было. Все они одним местом думают.

– Не знаю, что она сделала, но трезвый мужик бабу пальцем не тронет, даже если она глазки будет строить другому… Пьяный – другое дело.

Заскокова поместили в одну из лучших камер, помимо раковины с холодной и горячей водой и унитаза за перегородкой, в углу, за полиэтиленовой пленкой располагался душ. Было чисто, уютно,пахло лимонным дезодорантом. Ужин ему принес знакомый по первому заключению молодой лейтенантик. Он вежливо поздоровался, с интересом посмотрел в угрюмое лицо художника. Ему очень хотелось как-то завязать разговор, хотя это строго запрещалось, но он не решился, увидев, с каким отвращением узник скривился на жареный окорочек и тут же отодвинул его в сторону. Отпил лишь чаю из алюминиевой кружки, выдавил нехотя: – Спасибо, – и улегся одетый на постель лицом к стене.

Он провел в камере бессонную ночь, даже не сделав попытки уснуть. Не слишком долгий, но важный отрезок жизни прошел одним бесконечным воспоминанием. Лица и события будто отпечатались в его мозгу. Ядовито-желтое платье настырной девицы... Строгий серый костюм из дорогой ткани на красавице, явившейся к нему на свидание сюда же, в то же самое отделение милиции, куда он попал теперь. Ее прекрасное лицо восточной ханши или кто там у них был в древности. Ее омутные глаза, полные сочувствия и любви. Он солгал бы себе, если бы отказался от своих чувств в начале их знакомства. Он восхищался красотой девушки, тонкостью ее суждений, ненавязчивым присутствием в его мастерской. Благодарность переполняла его, он был мужчиной и чувствовал, что Жанна хочет его пылко и страстно. И он пошел навстречу ее желанию, и ему казалось, что он обладал не женщиной, а предметом искусства, так совершенно было тело девушки.

Когда же, в какой же миг это хрупкое существо, эта красивая самочка прибрала к своим тонким, гибким, холеным ручкам такого независимого мужчину, каким был он? Смирила его непокорность, зажала в маленький, но крепкий кулачок его волю, подчинила своим прихотям его талант. Адам понял, что в тот день, когда он решился стать рабом Жанны и пришел к ней смиренный и готовый на все, в том числе и писать картины на заказ, он договорился не с ней, он заключил договор с самим Сатаной. Взамен сиюминутного успеха, бренной славы он продал свой талант, свою бессмертную душу. Как будто он забыл, что только посредственность стремится быть на виду, истинный гений чурается людишек, презирает их суетню, пребывая в гордом одиночестве своего избранничества. Продал душу, и божественное вдохновение покинуло его, уступив место холодному расчету, трезвому созерцанию. Душа его бездействовала, а рука, ведомая разумом, уверенно накладывала кистью мазки: мазок на мазок, камень на камень, кирпич на кирпич. Он работал, как каменщик, возводя фундамент здания своего материального благополучия. Что будет делать человек, у которого нет души, но есть все богатства мира? Он будет совершать Зло. Только зло и ничего больше, ибо у него отсутствует самое бесценное, что есть в человеке – Душа. Только одухотворенный человек способен творить и созидать, бездушный будет разрушать. “Но я написал “Высокую воду!” Может, еще не все кончено”, – вяло думал Адам. Он вспомнил странное ощущение, которое вызывала в нем картина, стоявшая лицом к стене. Он понял, что душа картины, часть его собственной души, стыдилась за него, осуждала его мазню по заказам. Он, глупец, не внял этим флюидам неодобрения, носящимся в воздухе мастерской, он позорно струсил и унес картину к Алле. “Тихий ангел спустился с небес”, – возникла фраза, а за ней – ясное, чистое, нежное лицо Аллы, ее руки с запахом ландыша, ее тонкие невесомые волосы, мягкие, как гагачий пух. “Мой ангел-хранитель, ты не оставишь меня, не покинешь, ты будешь со мной до смерти”, – в кратком забытье шептал Адам, будто нырнув на дно озера или моря или океана и плывя там, как рыба, и ловя взглядом радужные брызги от рассекаемой телом воды. Погружение в полусон было кратким и приятным. Он вынырнул со дна освеженным и просветленным. В зарешеченное окно украдкой проник крохотный лучик восходящего солнца. Адам принял решение. Ему понадобится мужество, чтобы осуществить его. Снова и снова губы его шептали: “Господи, спаси и сохрани мою любимую, мою Аллу, моего тихого ангела! Забери мою жизнь, но сохрани ее”. План был готов.

Ее парение в воздухе сопровождалось резкими, пронзительно-мощными звуками фанфар. Она узнала эту музыку: марш из оперы “Аида”. Странным было это несоответствие между легким медленным парением ее невесомого тела и громоподобными звуками марша, постепенно стихавшего по мере удаления ее от земли. Ей было так сладостно-приятно-блаженно плыть в небесах, такая радость наполняла грудь, такое ощущение покоя разливалось по всему телу – от ног до головы, но непонятная, неведомая, непреодолимая, загадочная сила тянула ее вниз, в самую оглушительную по силе звучания часть марша, исполняемую в полную мощь музыкальных инструментов.

– Здравствуй, тихий ангел! – услышала она громкие слова, когда музыка внезапно оборвалась, и узнала голос.

За двое с лишним суток после операции Алла не приходила в сознание, кризис не миновал, у врачей не было уверенности в благополучном исходе. Девушка потеряла много крови, и поэтому ей влили изрядное количество донорской крови. Искусственное дыхание, искусственное питание, соответствующие инъекции – все держалось под контролем. Велось круглосуточное дежурство в палате реанимации.

В ту ночь дежурила студентка последнего курса медучилища, проходившая в больнице практику. Рядом с палатой была ординаторская, стоило нажать кнопку вызова, и дежурный врач тотчас появлялся в палате. Дежурство протекало спокойно, и девушка, сидевшая на кушетке, прислонилась спиной к стене и незаметно задремала. Вдруг она ощутила чье-то присутствие в комнате, мгновенно очнулась, но почему-то не вскрикнула, не вскочила на ноги, а, слегка наклонившись вперед, продолжала сидеть: безмолвно и неподвижно. Фигура в наброшенном халате, стояла на коленях возле кровати-каталки.

– Здравствуй, тихий ангел! – громко произнес приятный мужской голос, голова мужчины наклонилась к руке девушки, лежавшей поверх одеяла, его губы прижались к безжизненным пальцам.

Секунда, другая и вдруг – мужчина резко отпрянул, вскочил на ноги, вскрикнул что-то невнятно, повернулся к дежурной и громким шепотом проговорил: – Рука пошевелилась! Она живая! Делайте же что-нибудь! – он умоляюще смотрел на молоденькую медсестру.

– Сейчас, сейчас, пожалуйста, уходите, как вы сюда попали, сюда нельзя, уходите, прошу вас, ждите меня во дворе... – она почти вытолкала его из палаты, закрыла плотно дверь и только тогда нажала кнопку вызова.

Когда они вдвоем приблизились к изголовью больной, то увидели ее широко открытые глаза, в которых отражались самые разные чувства: и недоумение, и страх, и что-то вроде досады и недовольства. Пролетели секунды, и девушка закрыла глаза, сознание снова покинуло ее. Врач облегченно, почти радостно рассмеялась.

– Кризис миновал. Она будет жить. И будет жить полной жизнью, ведь ее оперировали золотые руки нашего гения – Аскара Сулейменова. Иди, девочка, поспи пару часов, я тебя подменю.

Студентка-практикантка, накинув поверх халата плащ, вышла из здания реанимации. К ней тут же устремился мужчина, стоявший в нескольких шагах от здания.

– Что? Как? – заторопил он.

– Не волнуйтесь, мужчина. Врач сказала, что кризис миновал, и больная пойдет на поправку. А вы ей кто? – с простодушным любопытством спросила она.

– Она – моя любимая женщина. Спасибо, спасибо тебе, милая, за добрую весть. Я еще поблагодарю тебя, мы еще встретимся, – неожиданно он обнял ее за плечи и поцеловал крепко в губы.

Он уходил легким, размашистым шагом, она провожала его взглядом и думала о чужом счастье, о чужой любви с тихим изумлением, как об одном из чудес жизни.

Адвокат со следователем сидели в отдельном кабинете на два лица в дорогом ресторане, куда следователя пригласил адвокат. Они пообедали с дорогим французским коньяком и лишь после десерта, потягивая отменно приготовленный кофе по-турецки, повели деловой разговор, из-за чего и состоялась их встреча.

– Разве не все улажено с моей девочкой? – добродушно поинтересовался адвокат.

– Увы. Оказывается, она замешана еще в одном скверном деле. В ее присутствии известный художник Заскоков ударил ножом Аллу Сергеевну Трофимову. Она – при смерти, лезвие задело сердце. Неизвестно пока, кем является ваша подопечная – свидетелем или соучастником преступления. Следствие ведется, и ее будут допрашивать. Два человека показали, что видели Жанну Омарову выбежавшей из мастерской Заскокова буквально за две-три минуты до выхода самого художника с раненой девушкой на руках.

– Вот как? А что говорит художник?

– Он пока молчит, то есть отказывается отвечать.

– Так это же прекрасно! Я полагаю, что этот Заскоков является обвиняемым. В этом он признался?

– Да. Он заявил, что ударил девушку ножом и готов отвечать за свой поступок по всей строгости закона. А вот о подробностях говорить отказывается. Так что единственный свидетель: Омарова.

– Но есть непосредственный участник драмы: пострадавшая.

– Если она не умрет, то, конечно, ее показания будут основными в деле.

– А кто ведет это дело?

– Отдел по особо тяжким преступлениям в Советском РОВД, следователь Опенкин.

– Спасибо, что сообщили. Надо поскорее сплавить девочку зарубеж, пока с нее не взяли подписку о невыезде. У вас все в порядке? Перевод получили?

– Да, спасибо, все о’кей. Челноков, оказывается, был один, и никто ему ничего не заказывал, просто проиграл в карты первого встречного, знаете, это до сих пор практикуется среди уголовников.

– Как же, как же, слышал! Не повезло парню, не по той улице пошел. А родители что?

– Настаивали на смертной казни. Но убийство-то самое заурядное, дали червонец, может, и скостят за примерное поведение. Сейчас этих убийц развелось, сажать некуда. Спасибо за превосходный обед, – следователь поднялся из-за стола.

– Спасибо вам, господин следователь. Вы оказали мне большую услугу! – скрытая усмешка прозвучала в голосе адвоката: он презирал продажных людей, хотя и пользовался ими.

06

Top Mail.ru