Арт Small Bay

07

Нимфоманка
Светлана Ермолаева

Часть вторая

С тех пор, как Жанну выслали из родного города, прошло три месяца. Эта Венеция уже осточертела ей, но отец строго-настрого запретил даже думать о том, чтобы переменить место изгнания: до его специального сообщения или личного приезда. Жанна уже облазила все закоулки, пересмотрела все до единой достопримечательности. Не то, что в первый раз. От скуки она два месяца брала уроки итальянского у одной русской эмигрантки. Подыскал учительницу, по ее просьбе, администратор того самого отеля, где они проживали несколько месяцев назад с Адамом. У Жанны оказались способности и к итальянскому, и она свободно научилась разговорному языку. Эмигрантка, ее звали Алиса Максимовна, была интеллигентной, образованной женщиной сорока семи лет, приятной внешности, приятных манер. Она служила в итальянском посольстве в отделе русской культуры. За два месяца общения с ней Жанна многому научилась, многое переняла, например, истинно светские манеры поведения в самых высоких кругах общества: как ходить, как разговаривать, как вести себя за столом. Со злым презрением вспоминала она “свое” высшее общество: откормленных, разодетых, обвешенных драгоценностями жен чиновников властных структур, жен нуворишей и самих нуворишей, одетых дорого и стильно, ведущих под локоток дорогостоящую шлюху. Одежда может скрыть недостатки физические, но умственное и духовное убожество она не может спрятать. В манерах, в речи оно так и прет наружу, как опара из квашни. У Алисы была домашняя библиотека, и она разрешила Жанне пользоваться ею.

Теперь изгнанница вечерами запоем читала. Из многих прочитанных книг настольной стал томик Ницше “Воля к власти”. Жанна восприняла его рассуждения как откровение. Его идеи оказались близки ей, они подспудно зрели в ней с того момента, когда она впервые ощутила власть над человеческой жизнью, глядя в глаза Мурата. Чтение этого томика вызывало в ней странное возбуждение, едва ли не сексуального порядка. Оно стало для нее почти чувственным наслаждением. Мысли Ницше, изложенные философом больше сотни лет назад, попали на благодатную почву, обрели преданного почитателя и ученика.

Как всегда неторопливо, Жанна прогуливалась по бульвару к гавани. Она размышляла о несправедливости своего тусклого бесцельного нынешнего существования. А что ожидало ее в будущем? Что можно ожидать интересного в ее стране с непонятным строем, с войнами бывших братских республик, с матами и драками в парламентах, с беспорядками, с полным беспределом во всех сферах общественной жизни. Да с ее умом и жаждой деятельности, связанной с риском, с авантюрой, пусть даже преступной, она же покончит от скуки с собой, не дожив до зрелых лет! Ей не нужна семья, муж, дети, отвратительна добропорядочность, респектабельная жизнь окружающих ее людей с постоянным притворством, ложью, корыстью. Жанна наконец-то осознала, что она такое. Почему она не родилась мужчиной? Она стала бы преступником, волком-одиночкой. Ее жизнь была бы полна приключения и опасностей. Она бы...

– Девушка! – окликнул ее мужской голос с сильным итальянским акцентом.

Она резко остановилась, повернулась на голос и обмерла от неожиданности: Джолио, их итальянский гид, собственной персоной. Они молча стояли на расстоянии пяти шагов и разглядывали друг друга. Жанна нашла, что Джолио резко изменился. Он стал плотнее, шире в плечах, лицо смазливого мальчика превратилось в лицо красивого мужчины с выражением уверенности, силы и жестокости. “Можно подумать, он стал крутым”, – усмехнулась про себя Жанна, вспомнив их короткую последнюю встречу, постыдную для нее.

– Какая встреча! – вежливо улыбнулась она.

– Вы... ты... опять вдвоем? – спросил Джолио.

– Нет. Я одна, – небрежно уронила Жанна.

– Могу я пригласить вас на ужин? Вы остановились?..

– Да, в том же отеле. У нас, кстати, неплохо кормят.

– Идем?

В ресторане Жанна, наблюдая за реакцией Джолио, по-дружески поболтала со знакомым официантом по-итальянски. Ее спутник даже рот приоткрыл, выражая крайнюю степень изумления. Официант отошел.

– Вы знаете итальянский? – спросил Джолио по-итальянски.

– Si (да), – ответила Жанна.

Они перешли на итальянский. После ужина поднялись к ней в номер. Прежде, чем направились к лифту, Джолио подошел к дежурному портье, сказал ему несколько слов и сунул сложенную вдвое купюру. Заученным жестом портье опустил ее в жилетный карманчик. В номере они пили вино, болтали о пустяках, занимались сексом. “Как все естественно и просто с этим парнем, не то, что с нашими мудаками. Особенно с Адамом. Целая проблема, чтобы элементарно потрахаться”, – принимая ласки Джолио, размышляла Жанна.

Он ушел под утро, нежно поцеловав ее на прощанье. Жанна, сладко потянувшись, свернулась клубочком и погрузилась в глубокий безмятежный сон.

Они стали часто встречаться, и у Жанны появилось ощущение, что Джолио исподтишка наблюдает за ней, изучает ее, как будто присматриваясь и примериваясь, подойдет ли она для какой-то одному ему ведомой цели. Она была с ним откровенной и часто жаловалась на скуку, пыталась растолковать ему философские мысли Ницше, но ей явно не хватало знаний литературного итальянского языка. В один из вечеров Джолио с таинственным видом сообщил ей, что должен сказать нечто важное. Они поужинали в номере без спиртного, выкурили по сигарете.

– О том, что я тебе скажу, ты должна молчать под страхом смерти. Я могу и не говорить, если ты боишься. Есть другой вариант: я скажу, и ты забудешь тут же. Но если ты кому-нибудь когда-нибудь проговоришься, тебе не жить. Выбирай.

Жанна просто сгорала об любопытства. Конечно, она хотела узнать тайну, непременно страшную. Ну, прямо, как в кино!

– Я согласна. Клянусь, буду молчать. Ты – наемный убийца?

Джолио даже глаза вытаращил от изумления.

– Кто тебе сказал? Откуда ты знаешь? – в его голосе звучал страх.

– Я просто ляпнула, не подумав, честное слово, Джолио, – оправдывалась Жанна, тоже не на шутку перепугавшись.

– Да, я убийца, – мрачно подтвердил Джолио. – Я – член террористической организации, вступил недавно, но убивать уже приходилось. Вот и вся моя тайна.

– Ты это серьезно? Что ты террорист?

– Вполне.

– И кого же вы убиваете?

– Мы специализируемся на политиках, устраняем конкурентов правящей верхушки, в основном, конечно, политических противников президента.

– И как ты себя чувствуешь после убийства?

– Обыкновенно. Я же совершенно ничего не знаю о человеке, которого должен устранить.

– А ты ощущаешь свою власть над жертвой?

– Какая это власть? Я же не сам выбираю жертву и казню ее. Поступает команда, и я обязан ее выполнить. Вот и все. Никакой романтики, обычная работа. Мне хорошо платят, я сейчас вполне обеспечен, не то, что тогда, когда работал гидом, и приходилось ублажать ради дополнительного заработка перезрелых, но богатых дам. Теперь я могу выбрать любую красотку, даже из высшего общества, могу сводить ее в шикарный ресторан, могу сделать ей роскошный подарок! – его лицо сияло самодовольством.

“Всего-то? – подумала Жанна. – Нет уж, для меня главное – не деньги. К тому же они у меня есть. Я тоже могу сводить любого мужчину в ресторан, одеть-обуть его. Облагодетельствовала же я в свое время Адама. Нет, ради этого я не стала бы убивать”.

– А риск? А ощущение опасности? Разве ты не боишься? Тебя же могут поймать!

– О, этого навалом! Риск по-настоящему смертельный. Но я уже привык.

Они помолчали, и Жанна приняла решение.

– А я? Я могу попробовать? – ее голос дрогнул.

– Ты? – он оценивающе посмотрел на нее. – Зачем тебе это?

– Может, это мое призвание, – высокопарно заявила Жанна.

Джолио расхохотался.

– Не женское это дело: убивать.

– Но я хочу! – Жанна стукнула кулаком о подлокотник кресла.

– Ну... – нерешительно протянул Джолио, – я, пожалуй, могу переговорить со старшим группы.

– Пожалуйста, сделай это поскорей, – умоляюще попросила Жанна.

– Но учти, пока ты начнешь принимать участие в терактах, пройдет не одна неделя. Обучение на закрытой базе в Перудже в течение двух месяцев стоит недешево.

– Ерунда. Я найду деньги.

В этот вечер Джолио ушел до полуночи.

Заскоков в КПЗ не вернулся, ни утром, как обещал, ни на следующий день. Дежурному объявили выговор и перевели на низкооплачиваемую работу судебного исполнителя. Заскокова объявили в розыске. Побывали в мастерской, где не оказалось ни одной картины, даже рисунков не было. Все исчезло, а также все предметы, имеющие отношение к живописи. Похоже было на поспешное бегство. Дело осталось незакрытым, одним словом, «глухарь».

Через три недели Аллу выписали из больницы, и она на такси вернулась домой в свою квартиру. Первое, что она увидела, войдя в комнату, была висевшая на стене картина: она сама в окружении букетов осенних цветов. Алла подошла ближе: Цветочница Алла. И подпись Адама. Она растерянно прошлась по квартире, всюду стояли картины, на столе: кипа рисунков, акварелей без рамок и гравюр. Наконец на кухонном столе она увидела конверт: Трофимовой А.С. В конверте было письмо и плотный, сложенный вчетверо лист бумаги. Она прочла записку: “Любовь моя единственная, тихий мой ангел, прости меня, если сможешь. Я так виноват перед тобой! Пока жив, буду замаливать свой грех. Живи долго, радость моя! Все, что у меня есть, я оставил тебе: имущество и счет в банке. Картины – тоже твои. Надеюсь, ты сумеешь всем правильно распорядиться. Асия Сеиловна, моя давняя хорошая знакомая, помогла мне быстро оформить все документы, в том числе и завещание. Обязательно обратись к ней, она тоже тебе поможет во всем, я с ней договорился. Она надежный человек, ты можешь ей полностью доверять. Не пытайся меня искать, не трать понапрасну время, отпущенное тебе на более важные дела. Прости, любимая! Прощай! Может, я и дам знать о себе, а может, и нет. Не жди и не надейся. Устраивай свою судьбу без меня. Прощай, прощай! Целую тебя нежно. Люблю тебя. Твой навеки Адам”. Алла читала, и строки расплывались в глазах: она плакала. Опустив листок на стол, она уронила голову на сложенные перед собой руки и зарыдала безутешно.

В тот же вечер ей позвонила Асия Сеиловна.

– Как здоровье, дорогая?

– Спасибо, почти нормально.

– Получила весточку от Адама?

– Да. Вы не знаете, где он? С ним все в порядке?

– Алла, не знаю, написал ли он тебе об этом. Дело в том, что он отпросился у дежурного на третий день, как его посадили, чтобы навестить тебя и убедиться, что ты жива. Обещал вернуться через два часа, это было в воскресенье ночью, но не вернулся. Его объявили в розыске. В общем, он позвонил мне и несколько дней, пока оформлял документы, жил у меня на даче. Когда прощался, просил позаботиться о тебе, помочь, чем смогу.

– Неужели он и вам не сказал, куда уезжает? Ведь он уехал, да?

– Думаю, да. Иначе, где бы он жил, если все оставил тебе? Да и милиция его ищет до сих пор. Меня спрашивали...

– Да, вы правы. Он, конечно, уехал. Но я буду ждать его, сколько бы он не отсутствовал. Скажите ему, если он вдруг позвонит вам или придет.

– Похоже, он уехал навсегда. Да, Алла, тебя на днях вызовут в милицию, они ждали, пока ты выпишешься из больницы. Дело-то не закрыто. Так вот... Да, ты знаешь, что Жанну родители отправили в Италию на долгое время? Они не хотели, чтобы она была замешана в этом деле. В вашем деле. Ты поняла, о чем я?

– Разумеется. Мне кажется, и Адам не хотел бы этого.

– Да, да, девочка, он мне сам сказал. Он не стал тебе писать, чтобы напоминать о несчастном случае. Но меня он попросил передать тебе, чтобы ты не упоминала Жанну, что ее не было, что вы были вдвоем.

– Я не скажу. А что вообще мне говорить? Как все произошло?

– Ну, я не знаю. Адам сказал, пусть говорит, что я виноват, что я был не в себе и бросился на нее с ножом.

– Нет, он не виноват. Я не могу и не хочу так говорить.

– Я понимаю, тебе будет сложно, придется лгать, ведь это Жанна довела Адама, ее он хотел ударить. Он рассказал мне правду. Я не осуждаю его, хотя и не одобряю. Я люблю Жанну, хотя она бывает иногда злой девчонкой.

– Хорошо, Асия Сеиловна, спасибо, что предупредили. Я что-нибудь придумаю, не хочу, чтобы за Адамом гонялись, как за бешеным псом. Он великий художник. Я вам позвоню, да?

– Обязательно, дорогая. Буду ждать. Удачи тебе!

В милицию Аллу вызвали повесткой через два дня.

– Как вы себя чувствуете? – заботливо поинтересовался следователь, предложив ей сесть на удобный мягкий стул.

– Спасибо, лучше.

– Я не стал беспокоить вас в больнице, тем более, что подозреваемый в покушении на убийство гражданин Заскоков Адам Андреевич совершил побег из КПЗ и где-то скрывается почти месяц. Пока мы его не обнаружили. Может, он пытался связаться с вами?

– Нет, не пытался. С того дня я больше его не видела.

– Мы можем осудить его заочно. Давайте составим протокол. Вы мне подробно все расскажете, не волнуясь, не спеша, а я буду задавать вопросы, уточняя то, что меня прежде всего интересует. Вы согласны?

– Господин следователь!..

– Можно, как прежде: товарищ.

– Хорошо. Товарищ следователь, дело в том, что я не очень хорошо помню именно подробности. Может, вы будете спрашивать, а я отвечать?

– Ну, хорошо. Я понимаю вас. Какие отношения были между вами? Деловые, дружеские, любовные?

– Мы любили друг друга.

– Вот как? Но вы не состоите в браке, насколько я осведомлен?

– Нет. Об этом и речи не было. Художник должен быть свободным и независимым. Я была ему просто подругой, пыталась поддерживать в депрессии, помогала как-то наладить его быт, убирала в мастерской, покупала продукты, ну, и остальное.

– У вас были хорошие отношения? Или вы, может, часто ссорились?

– Нет, что вы! Ни разу. Адам – очень тонкий, деликатный, культурный человек. И потом мы стали с ним встречаться не так давно.

– Хорошо, я не буду вторгаться в ваши личные отношения. Расскажите про тот день, когда он пытался убить вас.

Алла вздрогнула, глаза мгновенно наполнились слезами, она достала из сумки носовой платок.

– Извините. Я сейчас, – она промокнула глаза краешком батиста. – Он не хотел меня убивать. Он никого не обижал даже словом. А уж поднять на кого-то руку – он вообще неспособен.

– Но это произошло! Не будете же вы отрицать очевидное. И не надо защищать Заскокова. Вы могли умереть, а он сбежал, скрылся, даже не дождавшись, пока вы выздоровеете, выйдете из больницы, – в голосе следователя явно прозвучало неодобрение.

Аллу внезапно осенило. До той минуты она просто тянула время, так и не придумав ничего заранее. Лгать ей претило, а фантазировать она не умела.

– Товарищ следователь, можно я буду излагать факты? Только факты и больше ничего? А вы сами сделаете вывод, кто виноват. А может, и никто, – она смотрела в глаза следователю прямо и настойчиво.

– Давайте, – с явной неохотой согласился он.

– Дело в том, что я сделала резкое замечание о той картине, какую он в тот момент писал. Адам был последнее время в глубокой депрессии, нервничал и раздражался по пустякам. Не знаю, как у меня вырвалось такое обидное слово: бездарная. Я сказала: – Как ты можешь писать эти бездарные “окорочка”!

– Подождите. Вы говорите о “Натюрморте с окорочками”? Но это же шедевр! Весь город покупает эту картину, именно благодаря ей Заскоков стал известным, – следователь даже со стула поднялся от негодования. – Вы действительно не только обидели его, но и оскорбили.

– Не знаю, что на меня нашло, – с раскаянием в голосе призналась Алла. – Ну, и он начал кромсать картину ножом. Наверное, мои несправедливые слова стали последней каплей, переполнившей его состояние подавленности. Я, конечно, бросилась защищать картину! Тем более, что надругательство над трудом вершилось по моей вине. Я отбирала у него нож, – Алла удивлялась себе, как складно она лжет, как вдохновенно, как правдоподобно, и она видела, что следователь верит ей, и продолжала лгать. – Адам был просто невменяем, меня испугал его безумный взгляд, но я продолжала отбирать у него нож. Совершенно не помню, как я оказалась под ударом. Вроде он нацелился снова на картину, и я закрыла ее своим телом? Наверное, так и было. Больше я ничего не помню, только сильную боль. Вот и все. Это просто несчастный случай.

– Свидетелей, конечно, не было? – спросил следователь.

– Мы были вдвоем. Адам неохотно пускал посторонних в мастерскую, а друзей у него не было. По крайней мере, я никого не знаю.

– Ну, что ж! Похоже, все ясно. Распишитесь вот здесь. Не мешало бы допросить Заскокова, но за его отсутствием придется довольствоваться вашими показаниями. Если вы не имеете претензий к обвиняемому, значит, я могу закрыть дело и квалифицировать ранение как несчастный случай. Вы готовы отказаться от возбуждения уголовного дела по обвинению гражданина Заскокова Адама Андреевича в покушении на убийство?

– Да, конечно, он не виновен. Это произошло случайно.

– Прекрасно. Не будем портить биографию талантливому художнику. И вот здесь распишитесь, пожалуйста.

Они сидели в открытом кафе, и яркое весеннее солнце весело сияло, отражаясь на блестящих предметах. Алла мелкими глотками пила ароматный кофе из свежесмолотых зерен. Асия Сеиловна курила. Девушка уже рассказала ей о вызове в милицию, о разговоре со следователем, о результате разговора.

– Ну, что ж, все закончилось для Адама благополучно. Для Жанны – тоже. Им обоим можно возвращаться. Я сообщу родителям Жанны, и они, конечно, вызовут ее из Венеции. Пора ей бросать куролесить и начинать жить всерьез. Жаль, Адаму некуда сообщить, что обвинение не состоялось, и дело закрыто. Что ты надумала, Алла?

– Хочу открыть частную галерею в квартире Адама. Через две недели квартиранты съедут, кончается срок аренды, я уже с ними виделась. Они купили квартиру и делают ремонт. Я тоже сделаю ремонт, перевезу картины Адама и открою галерею с выставки его картин. Дам объявления в крупные газеты, закажу буклеты с его портретом. Конечно, я не слишком сведуща в такого рода деле, но я очень надеюсь на ваши советы и поддержку. Если вам позволит время, конечно, – Алла с надеждой посмотрела в лицо сидящей напротив женщины.

– О-о-о, дорогая, ты можешь полностью рассчитывать на меня. Я сама когда-то мечтала о частной галерее, но, к сожалению, мой супруг был против. Он сказал: – Это несолидно. Но, я думаю, он просто не захотел лишаться “рабыни Изауры” в моем лице. Когда он дома, я должна быть при нем. Типичный восточный вариант рабства. Чем конкретно тебе помочь?

– В самом важном: отобрать картины. Жанна не раз говорила, какой у вас замечательный вкус, интуиция и художественное чутье на шедевры. Потом, наверное, их нужно расположить как-то по-особому: по тематике, по стилю, по манере письма. Наверное, и освещение играет роль... – размышляла Алла.

– Ну, конечно, дорогая! Ты просто делаешь успехи на глазах. Уверена, у тебя все получится. При необходимости звони мне в любое время. Не трудно тебе будет одной?

– А я буду не одна. Когда торговала цветами, то познакомилась с молодой девушкой, тоже цветочницей, она работала в читальном зале, в отделе культуры и искусства. Я уже переговорила с ней, Зоя так обрадовалась и, конечно, согласилась работать со мной.

– Вот и прекрасно. Нас уже трое, значит, дело пойдет. Да, а что мастерская?

– До возвращения Адама Союз художников сдал ее одному из очередников.

– Ну, что ж, я с тобой прощаюсь. До скорой встречи! – легко поднявшись со стула, Асия пошла ловить такси.

Алла заказала еще чашку кофе.

Обучение Жанны подходило к концу. Ее способности приводили в изумление видавших виды преподавателей. Юная женщина во владении оружием превзошла даже некоторых профессионалов. Она превосходно стреляла из любого положения: стоя, лежа, не глядя на мишень – через плечо. У нее оказалась уверенная рука, зоркий глаз, но главное – великолепная, просто фантастическая реакция. Казалось, ее пули сами протягивали к себе намеченную точку попадания. Ее коронным номером стала стрельба по движущейся мишени. В этом ей не было равных среди учеников и даже учителей. Острота зрения позволяла ей попадать в бегущую крысу. После экзамена по стрельбе сам директор школы пожал ей руку и одобрительно похлопал по плечу.

– Высший класс, малышка! У тебя талант. Не завидую твоим врагам, – широко улыбаясь, подытожил он.

– Но у меня нет врагов, – сказала Жанна.

– Зачем тогда ты училась стрелять? – спросил директор.

– Я... – Жанна осеклась: в чем дело? Он что не знает, что школа готовит будущих террористов – для убийства отдельных лиц, для операций в “горячих точках” всего земного шара? – Для меня это вид спорта. Всего-навсего, – она тоже широко улыбнулась, демонстрируя полную откровенность.

– Да? А я думал, ты хочешь воевать в своей стране.

– В моей стране нет войны, – уверенно заявила Жанна, имея ввиду свою независимую республику.

– Я слышал, у вас воюют. Ну, ладно. Нет так нет. Надеюсь, у вас нет претензий к учителям, к школе?

– Спасибо. Все о’кей! Прощайте!

Они обменялись рукопожатием, и Жанна после двух месяцев отсутствия вернулась в отель. Ее ждала телеграмма. Поднявшись в номер, она нехотя развернула бланк: Дорогая наша девочка, все дела улажены, мы ждем тебя домой в ближайшие дни. Целуем. Твои родители.

– Ну, конечно, прямо сегодня и полечу, – вслух пробурчала Жанна. – Зря я два месяца убила, что ли. Барахтайтесь сами в своем вонючем болоте. У меня другая жизнь. Вы обо мне еще услышите!

В дверь постучали.

– Входите! – крикнула Жанна и бросила телеграмму на журнальный столик.

На пороге возник Джолио, затянутый в черную кожу, и с букетом цветов, незнакомых Жанне. Она обрадовано захлопала в ладоши.

– Джолио, милый, как ты вовремя! У меня сразу поднялось настроение. Давай отпразднуем сегодня окончание школы, а?

– А ты думаешь, почему я с цветами? Поздравляю тебя, прекрасная сеньорита!

Их поцелуй затянулся, и они оказались в постели. После бурного, быстрого секса Жанна приняла душ, надела самое нарядное платье, накинула на плечи меховую накидку, и они вышли из отеля. Их путь лежал в Малую Венецию. Она располагалась в стороне от проторенных туристами и ставших известными во многих странах мира водных и пешеходных маршрутов Венеции большой. У парочки было там любимое местечко в маленьком ресторанчике, терраса которого выходила прямо на канал. Кухня здесь была отменная, блюда готовились на заказ. Вина подавались из погреба в запыленных от долгого хранения бутылках. У Жанны в этом местечке всегда возникало странное ощущение потерянности во времени и пространстве. Она с удовольствием погружалась в полумрак, дышащий стариной, забывая на несколько часов о современном мире. Они бывали здесь обычно поздним вечером, и зрелище канала, расцвеченного огнями, дробящимися в водной ряби, невозможно было описать.

Вино было пряно-сладким и ароматным. Жанна научилась пить его, смакуя и наслаждаясь каждым глотком, заедая превосходной едой. Она рассмеялась, вспомнив, как поэты и художники глушили стаканами отечественный портвейн на богемных сборищах. Она и сама не отставала от них, глотая эту гадость, лишь бы одуреть и забыться.

– Джолио, ты должен помочь мне, – обратилась Жанна к своему спутнику.

– К твоим услугам, бамбино! – Джолио шутливо склонил голову. – Приказывайте, госпожа!

– Я хочу покончить с прошлым, со своей страной, со своей родиной. Мне нужны надежные документы – на новое имя, с новым местом рождения.

– Это обойдется недешево, – коротко бросил Джолио, ничем не выказав удивления, будто ожидал именно такого решения от Жанны.

– У меня есть деньги и будут еще. Я уже переговорила с директором банка на площади Святого Марка о переводе моего личного счета из моего города сюда. Послезавтра я улечу на родину и через несколько дней покину ее навсегда. На первое время средств у меня достаточно, по крайней мере, хватит для того, чтобы снять квартиру и жить безбедно в течение года. А вообще я намерена зарабатывать сама. Бездельничать скучно. Ведь ты обеспечишь меня работой?

– Не я, а наша организация. С твоими способностями безработица тебе не грозит.

– А что насчет документов?

– К твоему возвращению все будет готово. Если хочешь, и квартиру подыщу.

– Может, мы будем жить вместе?

– Лучше не надо. Да и Уставом запрещено членам организации поселяться вдвоем. Мы будем часто встречаться. Ты мне очень нравишься, Жанна, – он положил руку на ее запястье.

– Ты мне тоже, Джолио. Хорошо, пусть будет так, как нужно. Буду благодарна, если найдешь квартиру. Достаточно две комнаты и большую кухню, в тихом районе, поближе к морю.

– Можешь быть уверена, именно такое жилье будет ждать твоего возвращения.

– Я пришлю телеграмму на твое имя в отель.

– Буду ждать. И скучать.

 

На ремонт квартиры, подготовку комнаты под помещение для выставки картин ушло около месяца. Дни пролетели как один. Зоя оказалась просто незаменимым человеком. На нее легла творческая часть работы: объявления в прессе, буклеты, рекламные плакаты, приглашения светским дамам, которые обещала распространить Асия Сеиловна. Она же договорилась с искусствоведом Даной, знакомой Адама, которая относилась с большой симпатией и доброжелательностью к художнику и мастерски могла рассказать о его картинах, в лучшем виде преподнести их достоинства. Асия взяла на себя фуршетный стол, а также газетных и тележурналистов. Вернисаж намечался на конец мая.

Покончив с подготовкой помещения, Алла с Зоей начали разбирать картины, аккуратно расставляя их вдоль двух стен в комнате, с отодвинутой в один из углов мебелью. Почти все вещи были знакомы Алле, а вот Зоя видела все впервые. Ее восхищение было искренним и бурным.

– Как бы я хотела увидеть художника! – воскликнула она, увидев “Высокую воду”. – Это же Аква Альта! Он был в Италии?

– Да, в Венеции. А что такое Аква Альта?

– “Высокая вода” – по-итальянски. Какое странное и точное видение! И оригинальное воплощение. Я почему-то сразу подумала об Италии.

– Да, – согласилась Алла. – Ты здорово подметила. А это что? Я не знаю эту картину.

Она поставила полотно, написанное масляной краской, на журнальный столик, прислонив к стене, и отошла на несколько шагов. Зоя присоединилась к ней. В центре композиции был изображен человек с выражением ужаса в глазах и брезгливого отвращения на лице, похожий на Адама. На человека напали окорочка с тупыми кровожадными рылами чудовищ, они цеплялись за него когтями на отрубленных куриных ногах и тянули его вниз – в разверстую бездну с клубящимися в ней испарениями. А в небесной юдоли легкими штрихами было изображено изумительно-прекрасное обнаженное женское тело, словно чья-то отлетевшая душа.

– По-моему, это ты, – почему-то шепотом предположила Зоя, кивнув в сторону парящего тела.

Аллу мгновенно бросило в жар, это случалось при сильном и внезапном волнении.

– Но он не писал меня вообще! Даже набросков не делал. Может, волосы похожи, – неуверенно обронила она, вглядываясь в изображение: несомненно, это она.

– Алла, не отпирайся, это ты, – настаивала Зоя.

– Допустим, Адам придал образу своего художественного воображения мое лицо, мою фигуру, но надпись на картине, вот посмотри! – она подвела Зою ближе, – читай: Автопортрет. Я здесь и не здесь. Как странно! Я думаю, эта парящая в небесах фигура обозначает Душу, покинувшую тело этого человека, погибающего под грудой окорочков. Это случайное сходство

– Может, и так. Но художник наверняка думал о тебе, когда писал образ Души.

Потом они рассматривали незаконченные рисунки: сюжеты для будущих картин. С одного листа ватмана небольшого формата на Аллу глянуло знакомое лицо: Жанна. Но что за выражение было на нем! Даже не выражение, а радостно-злорадная гримаса. Эта гримаса и слезы на щеках создавали жуткий эффект двуличия на женском портрете. Хотя портрета как такового не существовало, было просто лицо. Вроде художник, увидев, что он изобразил, испугался и бросил карандаш. Зачем же он сохранил этот набросок? Почему не порвал? Что остановило его? Алла не помнила, чтобы когда-нибудь она видела т а к у ю Жанну. Радостную, обиженную, сердитую, злую, недовольную, но не такую уродину. Гримаса искажала красивое лицо до неузнаваемости. Возможно, кто-то и не узнает на рисунке Жанну, но Алла узнала сразу.

– Кто это? – с любопытством спросила Зоя, наблюдая, как Алла пристально и долго всматривается в женское лицо на листе ватмана.

– Не знаю. Уродина какая-то, – небрежно ответила Алла и снова свернула ватман в трубочку и перетянула резинкой.

Она решила убрать этот незаконченный портрет подальше с глаз, слишком неприятные воспоминания вызвало лицо Жанны.

– На сегодня хватит, – Алла опустилась в кресло и устало прикрыла глаза.

– Я пойду? – спросила Зоя и засобиралась.

Алла проводила ее до двери, без аппетита поужинала, приняла теплую хвойную ванну и улеглась в постель, надеясь быстро уснуть, так как день и вечер выдались хлопотными. Но сон не шел, и она перебирала в памяти встречи с Адамом, его нежность в близости, его чуткие, ласковые руки... Ее душа тосковала и плакала, но глаза были сухи. Она не должна расслабляться, ей нужно быть сильной и мужественной, ведь ее ожидает трудное испытание: справится ли она с той миссией, которую добровольно взяла на себя? Сможет ли она достойно пропагандировать творчество Адама, а потом и других художников? Хватит ли у нее знаний, душевных и физических сил? Если бы Адам был рядом! Ей так необходимо его одобрение, его поддержка, его тепло, его любовь. Он любит ее, но почему он покинул свою любимую? Нет, не тюрьмы он боялся. Может, он скрылся от Жанны? От ее мести?

07

Яндекс.Метрика