Арт Small Bay

08

Нимфоманка
Светлана Ермолаева

Весенний месяц май по-летнему дышал жарой, и трое женщин решили назначить открытие выставки на пять часов в субботний вечер. Асия Сеиловна обзвонила накануне нужных людей из прессы и с телевидения и не очень нужных, но представительных светских дам. Они обещали непременно быть, так как почти все имели в городских хоромах или в загородных особняках картины Заскокова, некоторые были знакомы с художником лично. Его таинственное исчезновение из города вызвало множество самых невероятных толков и предположений, как это всегда бывает в изнывающем от скуки обществе, жадном до сенсаций самого скандального пошиба.

Некоторые дамы знали о любовной связи Заскокова с дочерью и племянницей очень высокопоставленных лиц в республике и надеялись узнать на вернисаже какие-нибудь неизвестные им пикантные подробности любовного романа. К тому же был повод пощеголять в новых весенне-летних нарядах из модных в этом сезоне трикотажных и шифоновых тканей.

Устроительницы вернисажа заранее продумали порядок посещения: в субботу – по приглашениям и с фуршетом, в воскресенье – свободный день. На афишах было указано воскресенье, с десяти утра. Первыми в субботу явились журналисты, появился оператор с кинокамерой, потянулись “мерсы”, “джипы”, BMW, с личными водителями. Короткое расстояние от авто до подъезда дамы вышагивали как на подиуме, демонстрируя роскошные наряды. Зеваки глядели из окон, собрались возле дома. Искусствовед Дана, наблюдая откровенно скучающих богатых дам, скомкала подробное объяснение творческой манеры художника Заскокова, бегло описала центральные полотна и пригласила посетителей к осмотру картин. К ней подошел один из журналистов и попросил дать интервью ввиду отсутствия самого художника.

– Кстати, где он? – с любопытством осведомился он.

– Путешествует, – коротко ответила Дана, давая понять, что не намерена распространяться на эту тему.

Они начали беседовать. Присутствующие разошлись по комнате. Вернисаж продолжался чинно и благопристойно, никто не кинулся без приглашения к столу. Алла на кухне протирала до блеска фужеры, Асия наблюдала за дамами, которых хорошо знала, часто встречаясь с ними по разным поводам. Некоторые казались заинтересованными, некоторые не скрывали равнодушия, придя с одной целью: показать себя. Вдруг возле одной из картин раздался громкий возглас, Асия поспешила туда.

– Смотри, смотри, Сауле, это же лицо твоего мужа! – молодая, рано раздобревшая особа ткнула пальцем в один из окорочков “Автопортрета”.

– Что ты несешь! Где? – грубо отреагировала Сауле, жена директора крупного банка.

– Да вот же, вот! – и снова палец ткнулся в картину.

Громкие возгласы привлекли внимание остальных приглашенных, и все начали стекаться к “Автопортрету”.

– Что такое? Что случилось? – слышались возгласы.

Сауле успела разглядеть лицо своего мужа в одном из окорочков, но она увидела также другие лица: в других окорочках. Почти все были знакомы ей. Она неожиданно начала смеяться все громче и громче, уже и слезы выступили на глазах, а она никак не могла остановиться. Асия взяла ее за талию и потихоньку стала выводить из образовавшейся возле картины толпы. Оператор снимал, не жалея пленки. Журналисты строчили в раскрытых блокнотах. Назревал скандал. Он не замедлил разразиться. Одна из дам, узнавшая своего мужа-академика в окорочке, начала бурно изливать возмущение.

– Какая наглость! Это же оскорбление, издевательство! Как он посмел, этот мазила, насмехаться над уважаемым человеком: академиком, членкором, профессором! А я, наивная дура, еще картину его купила, еще расхваливала его талант. Да он просто хам!

Некоторые дамы, увидев знакомые лица на куриных ляжках, посчитали этот непристойным, не имевшим права быть выставленным на всеобщее обозрение.

– Похабщина! Надругательство! Карикатура низкого пошиба! Как нас посмели пригласить сюда? Кто-то хотел посмеяться над нами!

Гул возмущения нарастал, и Асия решилась: она буквально вырвала микрофон из руки у стоявшего поблизости молодого журналиста и заговорила, перебивая громкие голоса обиженных жен.

– Уважаемые дамы! Прошу минуту вашего внимания. Я хочу вам кое-что сказать.

Гул стал стихать, и дамы начали оборачиваться в сторону говорившей. Этого и надо было Асие.

– Картину “Автопортрет” нельзя рассматривать вблизи. У нее двойственный эффект восприятия, об этом говорила искусствовед. Никаких и ничьих лиц, кроме лица самого художника и лица его отлетевшей души на картине нет. А вы, госпожа Ли Любовь Ивановна, провокатор, вы нарочно придумали, что видите лицо мужа уважаемой Сауле Махмудовны. Вы просто мелкая завистница, потому что вы и ваш муж – ничтожества, и мне непонятно, как вы вообще сюда попали. Я вас не приглашала.

Все дамы стали искать взглядами кореянку, но она спряталась за чьей-то спиной.

– Вам показалось, уверяю вас, – убежденно продолжала Асия. – Вы поддались внушению, а потом и самовнушению. Заскоков никоим образом не мог изобразить лица ваших мужей или знакомых, потому что он никогда не был в нашем обществе, и он никого не знает из тех людей, о ком вы упоминали. Я даю вам честное слово! Я хорошо знаю Адама Андреевича, знаю его творчество, его частную жизнь. Он честный человек и талантливый художник. Как вы могли подумать, что он кого-то оскорбил, над кем-то посмеялся? Эта картина – трагедия художника. Отойдите и посмотрите на нее издалека! – голос Асии звучал уверенно и вдохновенно, ее душа прониклась пониманием и сочувствием к Адаму.

Дамы, пристыжено пряча глаза, стали продвигаться к противоположной от картины стене. Наконец повисла напряженная тишина, слышалось только чье-то прерывистое дыхание. Все взгляды устремились на полотно. У Асии навернулись слезы на глаза, она украдкой смахнула их платком. Да, это была трагедия, вечная трагедия гения, вынужденного писать на заказ, ради куска хлеба, насилуя душу, предавая вдохновение, отрекаясь от Божьего дара. Асия незаметно обежала взглядом лица. Почти все выражали сочувствие, и сразу как-то посветлели, потеплели, зарумянились щеки, заблестели глаза, будто освободились лица от масок. “Вот она – сила воздействия настоящего искусства”, – подумала Асия. От картины, несмотря на трагический сюжет, шла энергия добра и торжества жизни, будто звучала восьмая “Патетическая” симфония гениального Шостаковича: там-там – татамтам...

– Уважаемые дамы, прошу к столу! Уважаемые представители телевидения и прессы, прошу к столу! – и Асия широким, гостеприимным жестом хозяйки дома пригласила всех присутствующих к красиво сервированному столу. Радостная Алла, успевшая поплакать во время скандального происшествия, и Зоя обслуживали гостей, унося пустые тарелки и принося полные. Несмотря на избалованность деликатесами, дамы ели с аппетитом самые обыкновенные салаты из самых обыкновенных продуктов и консервов. От шампанского раскраснелись лица, оживленнее стали голоса, вспыхивал смех, мужчины вовсю ухаживали за дамами, а дамы вовсю флиртовали. Слава Богу, что под масками сохраняются настоящие человеческие лица. Вечеринка проходила шумно и весело. Откуда-то появился магнитофон, зазвучало танго. Три пары задвигались медленно в такт музыки. Асия Сеиловна оглядела немногочисленное общество и не обнаружила Ли. Вероятно, госпожа Сауле указала своему “хвосту” на место.

– Она ушла, – шепнула Алла, будто прочитав мысли Асии.

– Вот и прекрасно, – удовлетворенно заметила Асия.

Как это зачастую бывает, весть о скандале в частной галерее “Эврика”, где открылась выставка известного художника Заскокова Адама, разнеслась по городу со скоростью пистолетного выстрела. Когда трое женщин к девяти тридцати спешили к дому, издалека они увидели возле подъезда толпу. Очередь начиналась от самой двери, куда они с трудом протиснулись. Их ждали фото– и кинокамеры, диктофоны и просто раскрытые блокноты. Асия сориентировалась быстрее всех.

– Господа журналисты, предлагаю вам пятнадцать минут на пресс-конференцию вместе с просмотром картин. Устраивает?

Едва пишущую и снимающую братию запустили в квартиру, все одновременно кинулись к “Автопортрету”.

– Алла, “Автопортрет” стал сенсацией! – сказала Асия, наблюдая толчею возле картины.

– Это хорошо или плохо? – спросила Алла.

– Плохо, что другие шедевры останутся без внимания и достойной оценки. Ну, ладно, я позже займусь этим вопросом. Ты, пока я с ними побеседую, выйди и попроси кого-нибудь из молодых, крепких парней заняться посетителями. Пусть пропускают по тридцать человек. А вообще сенсация: это краткая слава. Ну, иди!

Выставка длилась десять дней, и люди все шли и шли. Казалось, весь город решил ознакомиться с творчеством художника Адама Заскокова, двадцати восьми лет от роду. Побывали и люди в милицейской форме, и люди без формы, но с военной выправкой. Подолгу стояли возле “Автопортрета”, разглядывая вблизи и издали. Криминала, по-видимому, не обнаружили, выставку не закрыли, картину не изъяли. Бывали и такие случаи в истории бывшего СССР во времена правления Хрущева Н.С. Асия не была уверена, что нечто подобное не может случиться и сейчас, во времена демократии. Но, по всей видимости, эта кореянка на самом деле была мелкой сошкой, не имевшей связей в структурах, способных предать имя художника поруганию, запрету и забвению.

Поздним вечером в квартире Асии Сеиловны зазвонил телефон. Она целый день провела среди посетителей выставки и недавно возвратилась домой. Мужа не было, он, как всегда по пятницам, играл с приятелями в преферанс. Они собирались то у одного, то у другого из игроков. В одиночестве она без аппетита слегка перекусила, села в кресло, чтобы выкурить последнюю за день сигарету, в эту минуту и раздался мелодичный звонок. Нехотя Асия подняла трубку и, услышав знакомый голос, от неожиданности вздрогнула.

– Асенька, любимая моя тетенька, как я по тебе соскучилась, – трепетал в трубке воркующий голос Жанны. – Я хочу к тебе в гости... Сейчас... Ведь Бауржана нет дома? Он по-прежнему режется в карты? Асенька, ты меня слышишь?

Асия перевела дух и, стараясь, чтобы голос звучал радостно и задушевно, проговорила:

– Жанна, дорогая, я просто в шоке. Когда ты вернулась?

– Я все-все тебе расскажу при встрече. Значит, я еду?

– Ну, конечно, о чем речь. Жду, девочка моя. Я так рада.

Положив трубку, Асия задумалась. Совсем не была она рада возвращению Жанны. Она отвыкла от общения с племянницей, почти забыла о ней, занятая приготовлениями к выставке, ее открытием и проведением. Ей нравилось это занятие, и она с удовольствием тратила время, устав от праздности и никчемности жизни обеспеченной, бездетной и неработающей женщины. Муж спокойно отнесся к ее новому увлечению, бросив шутливо: – Чем бы жена ни тешилась, лишь бы мужа не забывала. Общаясь ежедневно с Аллой, она по-настоящему привязалась к доброй, искренней, умной, исключительно порядочной молодой женщине, вполне одобрив выбор Адама. Ей было по-человечески жаль, что Адам куда-то исчез, покинул любящую его женщину в растерянности и печали. Хорошо, что он догадался оставить ей квартиру, картины и деньги. Иначе ей было бы совсем плохо и одиноко. “Если Жанна узнает, а она узнает непременно, что она может выкинуть? Скорее всего, она ненавидит Аллу, считая, что она отняла у нее Адама. Есть ли жалость в ее душе? Адам уехал неизвестно куда, значит, о ревности можно не думать. Аллу нельзя считать счастливой соперницей. К тому же бедняжка перенесла тяжелую операцию, была при смерти. Жанна должна все понять, как надо, и я должна ее убедить в том, что Алла достойна сочувствия и уважения”, – закончила свои невеселые размышления Асия Сеиловна, и в ту же секунду в дверь раздалась переливчатая трель звонка.

После ужина с итальянским кьянти они сидели в креслах друг напротив друга и курили.

– Давно начала курить? – спросила Асия, наблюдая, как глубоко затягивается племянница сигаретным дымом: раньше она просто баловалась изредка.

– В ссылке, от скуки, – усмешка была недобрая.

Асия внимательно разглядывала сидящую перед ней молодую женщину. Жанна изменилась. Черты загорелого лица огрубели, в уголке рта появилась жесткая складка, в глазах: вызывающий прищур. Она обратила внимание на руки: на них обозначились вены, как от тяжелого физического труда.

– Я изменилась? – спросила Жанна, обнаружив, что подвергается пристальному осмотру.

– Немного, – уклончиво ответила Асия. – Ты возмужала.

– Ты говоришь как о мужчине.

– Разве? Ну, тогда – повзрослела, – поправилась Асия. – Чем же ты занималась... в ссылке? Хотела бы я стать сосланной на берег Адриатического моря, – мечтательно заметила она.

– Занималась я мужским делом.

– Вот как? Что же за дело, если не секрет?

– От тебя у меня секретов нет, тетушка. Я училась стрелять.

– О Аллах! Зачем тебе это?

– Боюсь, ты меня не поймешь, если я скажу зачем. Давай лучше прикроем эту тему. Расскажи, что у вас нового. Чем занимается мой бывший любовник? Или он срок отбывает?

– Его отпустили, так как Алла выздоровела и заявила в милиции, что произошел несчастный случай, и она сама случайно попала под нож.

– Ну и дура! Лично я не стала бы брать вину на себя. Пусть бы отсидел. Ведь удар предназначался мне. Я его ненавижу. Так-то он оплатил мне за все добро, что я для него сделала. А на чьей ты стороне, интересно? – Жанна пронзительно глянула в глаза тете.

– Я на стороне обиженных, – Асия не отвела глаз.

– Понятно. Чем же занимается эта скромница, эта благодетельница? Все цветочками торгует? А может, Заскоков из благодарности, что она вытащила его из камеры, женился на ней? Все в этом мире повторяется. Помнишь, как ты негодовала, когда я вызволила его из КПЗ?

– Конечно, помню. Я была тогда не права. А ты поступила правильно. И благородно. Спасла талант.

– Фи! Не употребляй, пожалуйста, таких возвышенных фраз, а то я, пожалуй, расплачусь, – съехидничала Жанна. – Я спасала мужчину, в которого влюбилась. Так что наши голубки?

– Похоже, Заскоков навсегда уехал из города, а может, и вообще из республики. Никто о нем ничего не знает. Квартиру и картины он оставил Алле, – Асия решила говорить правду, Жанна все равно узнает, если захочет.

– Повезло цветочнице, значит. Мог бы, кстати, и мне оставить что-нибудь на память о нашей любви, – в голосе опять звучало ехидство.

– Можешь взять, что тебе захочется. Мы на днях открыли галерею в квартире Адама. Была выставка его картин, они все там. Хочешь, сходим туда вместе, и ты выберешь?

– А вы не теряли время даром. Он написал что-нибудь новое?

– Нет. Все картины ты знаешь. Новая одна: “Автопортрет”.

– Любопытно. Давай завтра сходим?

– Созвонимся, ладно?

– Угу. А картины мне ненужны. Я ведь не слишком увлекалась искусством. Меня больше привлекали люди искусства.

– А почему ты говоришь в прошлом времени? Сейчас тебя уже не интересуют творцы?

– Нет. Сейчас у меня другое увлечение. Творцы – это нечто бесполое, слабое. А я предпочитаю сильных стопроцентных мужчин, не размышляющих, а действующих.

– Где же ты будешь искать таких суперменов? Не в нашем ли круге общения?

Жанна расхохоталась.

– Шутишь, тетушка? Наш круг – это вялые члены госаппарата. Я – не любительница орального секса. К тому же искать мне не придется, я уже нашла. В Венеции.

– Но ты не собираешься там жить?

– Посмотрим, – загадочно обронила Жанна. – Ну, я пошла? Созвонимся после обеда. С утра у меня кое-какие дела.

– Договорились. До завтра, – прощаясь, они прикоснулись друг к другу щеками.

Жанна ушла. Асия, раздумывая о разговоре, терялась в догадках: что же произошло в Венеции, что так изменило и внешность, и поведение, и характер Жанны. Она стала такой грубой и циничной. Превращение явно случилось с чьей-то помощью. Может, замешен “сильный, стопроцентный мужчина”, как девушка выразилась? Кто он? Вряд ли светский человек, человек их круга. Где сейчас можно встретить сильную личность? Может, среди наемных убийц, которые не ценят ни свою жизнь, ни чужую? Их время – настоящее, не прошлое, не будущее. Среди них наверняка есть умные люди, начитанные, образованные. Они наверняка живут двойной жизнью, имея вполне легальное прикрытие. Боюсь, именно такие люди могут оказать влияние на молодежь, чье физическое, духовное и психическое развитие только начинается. Это опасные люди с опасными идеями вседозволенности. Не дай Бог, если Жанна, совсем еще молодая, попала под влияние подобного типа. Она может погибнуть. “Я должна с ней откровенно поговорить”, – решила Асия Сеиловна.

– Картина Репина «Не ждали»… – с ядовитой ухмылкой на губах сказала Жанна, глядя в растерянное и оттого, может, жалкое лицо Аллы. – Можно войти?

Алла молча отступила в сторону. Ей было непросто опомниться от неожиданного появления Жанны в десять утра в ее квартире. Она как раз завтракала.

– Будешь кофе? – спросила она.

– С удовольствием.

Они расположились на кухне, разглядывая друг друга. Жанна нашла, что ее соперница слегка поправилась, похорошела, ей очень была к лицу новая прическа: волосы, сколотые на макушке в пучок. Одета она была по-домашнему: в легинсы и легкую, свободного покроя блузку из тонкого цветного трикотажа. “Мышь серая превратилась в мышь цветную, – заключила она. – Оказывается, моя подружка недурна собой. Как это я раньше не замечала?” – Жанна пила кофе с сигаретой в левой руке. Она молчала и тянула время, пытаясь настроиться по отношению к Алле, если не дружески, то хотя бы не слишком враждебно. По сути дела, покинутая художником женщина достойна сочувствия. Жанна, зная Аллу со школьных лет, ее скромность, нераспущенность в сексуальных отношениях, была уверена, что ей пожизненно грозит одиночество. Скучное будничное существование. Это ее ждет яркая, бурная судьба! Жанна даже улыбнулась, вполне приветливо, сравнив себя с Аллой. Наконец она снисходительно процедила.

– Как поживаешь, подруга? Я слышала, галерею организовала? Заскокова картины выставила?

– Я не одна. Мне очень помогла твоя тетя и моя знакомая Зоя, бывшая библиотекарша, – отчиталась Алла.

– Асенька – мировая тетушка. Она столько для меня сделала! И с Адамом, кстати, она свела. Вот ты картины его выставила, стараешься для него. Неужели простила? Ведь ты могла умереть, могла остаться инвалидом... – пространно рассуждала Жанна, глядя в побледневшее лицо Аллы. – Ты что на самом деле такая добрая или притворяешься?

– Ты знаешь, я не умею притворяться, – сдержанно ответила Алла. – На моем месте могла оказаться ты. Я не одобряю поступок Адама. Но прощать или не прощать мне его не за что. Я сама виновата, мне нужно было молчать и не вмешиваться в ваш разговор. А лучше – вообще уйти. Уверена, вы бы поладили. Я вам только помешала.

– Ну и ну! Причем здесь ты? Ты вообще в тот день была для меня пустым местом. Я пришла разобраться не с бывшим любовником, мне плевать было, что он спутался с тобой, я давно хотела сказать ему, что ошиблась в нем, что он бездарен, что его мазня никому не нужна. Я и высказала то, что хотела. Надеюсь, ты помнишь?

– Лучше бы я не помнила, – с горечью ответила Алла.

– Раз он взбесился, значит, я в самую точку попала. В конце концов, он не был достоин моей любви. Теперь он недостоин моей ненависти. Все это далекое прошлое, и я почти все забыла. Тебя увидела и вспомнила. Может, ты подаришь мне что-нибудь из его картинок? Не то, чтобы мне очень хочется, а просто как память о прошлом, с которым я рассталась навсегда.

– Жанна, ты можешь взять все, что хочешь. Адам часто говорил, как он благодарен тебе за все, что ты для него сделала. Часто вспоминал ваше путешествие в Париж, в Венецию. У него есть зарисовки мест, где вы побывали, в основном, пейзажи. Возможно, он хотел написать картины, – Алла слегка лукавила насчет благодарности Адама, ничего подобного он никогда не говорил, наоборот – был убежден, что Жанна загубила его как художника, что она совратила его легким заработком за поделки, но ей так хотелось чем-то побороть враждебность Жанны, ее оскорбленное самолюбие.

Жанна смягчилась, услышав то, что хотела услышать из уст Аллы.

– Я не знала о зарисовках. Вероятно, он делал их, когда бродил один, – почти нормальным тоном заметила она. – Они в галерее?

– Нет, я их не выставляла, ведь это заготовки, а не готовые вещи. Для выставки картин набралось достаточно.

– Так они у тебя хранятся?

– Да. Пойдем в комнату, я принесу.

Жанна рассматривала занесенные искусственным снегом деревья на бульваре Монмартр, ажурные мосты над Сеной, мрачную громаду собора Нотр Дам, и ощущение реальности изображенного погружало ее в забытые чувства. Она снова была в Париже, она снова любила Адама. Алла, увидев, что ее гостья погрузилась в воспоминания, потихоньку вышла из комнаты, села на кухне на табурет и задумалась. Как сильно изменилась Жанна! Такая женственная прежде, она приобрела мужские замашки: резкие движения, грубая манера разговора. Зачем она стала курить? Ей совсем не идет. Курение лишь усиливает агрессию, исходящую от нее.

– Где ты взяла этот рисунок? – Жанна вошла в кухню с листом ватмана в руке.

“Господи, откуда он взялся? Я же убирала его в шкаф. Неужели нечаянно положила в папку?” – Алла растерянно поднялась с табурета.

– Он был вместе с другими в папке. А что?

– Странно. Здесь давнишняя дата, я прекрасно помню тот день. Почему я не видела его? Адам всегда уверял меня, что не пишет портретов. Кстати, тебя он писал?

– Нет. Впрочем, есть небольшая картина “Цветочница Алла”. Не знаю даже, когда он ее написал. Я ему не позировала.

– Ну, это не обязательно. У него великолепная память. Тебе не кажется, что на этом рисунке память его явно подвела. Это не я, а какая-то мегера. Или медуза Горгона. Пожалуй, я заберу это. Не думаю, что рисунок самое лучшее из того, что он нарисовал. Больше мне ничего не надо. Прощай! Вряд ли мы еще увидимся, – и Жанна направилась к двери.

Алла с облегчением вздохнула, когда за нежданной гостьей закрылась дверь. Несколько грубостей, сказанных Жанной, вполне можно простить и забыть. Алла была готова к худшему. Бывшая подруга могла закатить скандал, забыв о том, что Алла все-таки пострадала из-за нее. Слава Богу, что все благополучно закончилось. Ей тоже не хотелось бы больше встречаться с Жанной. Медуза Горгона! Пожалуй, сходство есть. Особенно явным оно было тогда, в тот день, когда произошло несчастье. Где сейчас Адам? Что с ним? Жив ли он? Чем занимается? Много бы она дала, чтобы увидеть его наяву. Во сне он часто снился, и почему-то постоянно в горах, то поднимается, то опускается. Что бы это могло означать? Господи, спаси и сохрани его, где бы он ни был!

Жанна и Асия Сеиловна вдвоем находились в галерее. Выставка закончилась, и картины пора было снимать. Следующими должны были выставиться работы молодых и совсем юных сюрреалистов. Это течение снова входило в моду. Жанна стояла перед “Цветочницей” и рассуждала вслух.

– Какая кротость лица! Можно подумать, эта мышь никогда никого не обидела. Разве не подло она поступила со мной? Затащила чужого мужика в постель и радовалась за моей спиной. Тоже мне дева Мария! Все мы шлюхи, и нечего из себя корчить святую, – Жанна явственно ощутила, как в ней закипает ярость, ей захотелось что-нибудь сломать, разбить, уничтожить, но, кроме картин, в комнате ничего не было.

– Жанна, что с тобой, дорогая? Откуда в тебе столько зла? Ты мне сама говорила, помнишь, когда вы вернулись из поездки? Что ты разочаровалась в Адаме. Что ты ошиблась в нем. По-моему, вы уже и любовниками не были. Я уверена, что не Алла виновата, она на самом деле очень скромная и порядочная женщина, она бы не осмелилась отбить у тебя мужчину, и она, я чувствую, не делала этого. Заскоков тебе безразличен и забудь о нем. Его нет, и Аллу можно лишь пожалеть, – увещевающе говорила Асия, двигаясь вслед за Жанной.

Жанна металась, как пантера в клетке. Сходство с диким зверем усиливалось черным брючным костюмом, плотно облегавшим фигуру, черными блестящими волосами, распущенными по плечам и спине, выражением ярости на лице. Внезапно она остановилась перед “Автопортретом”. Постояла неподвижно, вглядываясь в картину, резко заговорила:

– Ну, конечно, мы в своем скудном репертуаре. Нам, видите ли, плохо, нас окорочка одолели! А баксы, небось, нравилось получать и в кубышку складывать? А идея-то моя была, между прочим! Потрясающая идея! Окорочка его, бедного, затрахали! Ну, и писал бы своих павлинов! И парился бы в зоне. И надо было мне, кретинке, вызволять его из ментовки! Влюбилась, как же! Похоть одолела – вот и вся любовь. Нет ее и не было никогда. Да здравствует секс! Вот какую картину я бы написала. А это что за девка голая над его головой? Вылитая Алка! Ну, что я говорила! Все мы шлюхи. А еще врал, что он ее не писал. Откуда же это непотребство взялось? Не писал, значит? – Жанна раскрыла сумку, начала что-то лихорадочно в ней искать.

Асия Сеиловна во время монолога Жанны перед картиной стояла рядом, слушала и ужасалась ее грубой, злобной речи, даже не речи, а жаргону блатной девки. Нет, это не Жанна. Какой бес в нее вселился? Куда подевалась умная, нежная, порой дерзкая и отчаянная девочка, какой Асия знала ее многие годы? Неужели можно так измениться за какие-то месяцы? Когда Асия увидела, что Жанна роется в сумке, она перепугалась, подумав, что племянница хочет сделать что-то с картиной. Вместо того, чтобы попытаться отобрать у нее сумку, она бросилась к картине, загородила ее своим телом, раскинув в стороны руки: – Не смей! – крикнула она, увидев у Жанны предмет, похожий на газовый пистолет.

– Уйди! Я прошу тебя – уйди! – в голосе Жанны звучал металл.

– Ты не сделаешь этого! Жанна, девочка моя, опомнись!

Жанна подняла пистолет, прицелилась в лицо обнаженной женщине на картине. Асия метнулась, закрывая собой изображение. Ее движение и выстрел произошли одновременно. Она упала, как подкошенная: пуля пробила сердце. Пистолет был не газовым, а настоящим боевым оружием. Жанна убрала его в сумку, подошла к тете: Асия Сеиловна была мертва.

– Сама виновата, – вслух заявила она и, не притронувшись к телу, достала из кармана пиджака темные очки, пересекла комнату, вышла из квартиры, огляделась: подъезд был пуст. Неторопливым шагом, со спокойным выражением на лице вышла на улицу и направилась, не глядя по сторонам, к проспекту, чтобы поймать машину.

На кладбище негде было яблоку упасть, а люди все шли и шли, несмотря на то, что захоронение по мусульманскому обычаю происходило в месте, где покойные не были простыми смертными. Кладбище для избранных располагалось за чертой города в горах. Асия Сеиловна Джандарбекова была представительницей столичной элиты или знати, как называли себя дамы высшего общества. К тому же известной личностью в богемной среде. Немало художников были обласканы и облагодетельствованы ею, она помогала им и морально, и материально.

Загадочная смерть во все времена вызывала массу толков и догадок. Город был буквально ошеломлен и взбудоражен слухами. Тело обнаружила Алла. Она пришла, как они договорились заранее с Асией Сеиловной, к четырем часам. Ее удивила незапертая дверь, обычно они сразу закрывались на ключ, все-таки – первый этаж. Она сразу увидела лежащую женщину. Первая мысль была: Асия Сеиловна без сознания. Тем более, что в последнее время она жаловалась на высокое давление. Алла кинулась к лежащей и сразу увидела кровавое пятно на светло-сиреневой блузке. Она потрогала руку, кожа была холодной. Алла поняла, что Асия Сеиловна мертва, и, возможно, прошло какое-то время, так как тело успело остыть. Ничего не трогая, она позвонила “02”.

Кроме пули, выпущенной из пистолета иностранной марки, не было ни единого следа, ни единой ниточки. Среди зарегистрированного оружия пистолет такой марки не значился, выходит, оружие не было зарегистрировано. На лице покойной застыло выражение недоумения. Не было обнаружено следов борьбы или сопротивления. Возможно, убитая была знакома с убийцей, и они пришли в галерею вдвоем. Что между ними произошло, мог поведать только убийца, если он будет найден. Картина, возле которой лежало тело, тоже ни о чем не говорила.

– Это не мог быть художник? – спросил Аллу следователь. – Как его фамилия?

– Заскоков Адам Андреевич.

– Постойте! Это не он пытался зарезать свою любовницу?

– У вас неверные сведения, – сухо сказала Алла. – Это был несчастный случай, и произошел он со мной. И я ему не любовница, а любимая женщина.

Следователь с любопытством уставился в ее лицо.

– Извините, мадам, – небрежно бросил он. – И где же теперь этот Заскоков? Отбывает наказание?

– Нет, дело закрыли, потому что было не покушение, а несчастный случай.

– Значит, он на свободе? – в голосе следователя прозвучало оживление: не художник ли – убийца?

– Да. Но он давно уехал из города в неизвестном направлении.

– Даже не сообщил вам?

– Никому не сообщил.

– Интересно. А он знал покойную? Они были знакомы?

– Они была давно знакомы, и у них были хорошие отношения.

– Ну, что ж! Это вы так считаете. А могло быть иначе. Он мог вернуться в город, убить Джандарбекову и снова скрыться. Эту версию придется отработать.

– Не представляю, за что можно убить такого прекрасного человека, каким была Асия Сеиловна. Убийца – не Заскоков, вы зря потеряете время. А настоящий убийца скроется.

– Не учите меня работать, гражданка Трофимова! – сурово отрезал следователь. – Вы можете быть свободны. Да, а пистолета вы у художника не видели?

– Нет. Уверена, что оружия у него не было.

– Ладно. Возможно, мы еще встретимся, когда убийца будет найден и арестован. Может, это будет незнакомый вам человек, а может, и знакомый.

Большинство знакомых Асии Сеиловны, а также незнакомых были убеждены, что действовал наемный убийца. Но кто его мог нанять? Кое-кто предполагал, что муж, кое-кто – что любовник. Но всем хотелось видеть в этой смерти нечто романтическое. По тому, с какой силой пуля пробила сердце, следствие сделало вывод, что выстрел был произведен с близкого расстояния. Свидетельство Трофимовой о том, что они всегда закрывались на ключ, подтверждало тот факт, что убийца пришел вместе с жертвой и был знаком с ней.

Горше всех и безысходнее над могилой рыдала Жанна. Она обнимала закутанное по мусульманскому обычаю в белую ткань тело и причитала, причитала и по-русски, и по-казахски. Наконец, когда тело было уложено в нишу, когда мулла прочитал то, что положено, и началось захоронение, забрасывание землей последнего пристанища человека, над могилой раздался крик.

– Это я убила тебя, моя любимая тетя! – и Жанна прыгнула вниз, в еще незаполненную землей яму и, крича, начала рыть руками землю.

Все буквально остолбенели, услышав леденящий душу крик. Первым опомнился отец Жанны и крикнул могильщикам: – Живо вниз! Свяжите ее, – он кинул им кусок белой ткани, – и отнесите в машину. Я отвезу ее домой.

Два молодых, крепких парня спрыгнули в яму. Жанна вырывалась, кусалась, царапалась, как дикая кошка. С большим трудом им удалось замотать ее тканью, плотно прижав руки к телу. Пока они поднимали ее наверх, пока несли к машине, они изрыгала проклятья вперемешку с матом. Элита была в шоке, зато остальные – знакомые и незнакомые лица, жадные до скандалов в благородном семействе, особенно представители прессы, получили истинное удовольствие, наблюдая зрелище обезумевшей красотки. Уж они-то посмакуют подробности сцены на элитном кладбище. Конечно, никто не придал значения признанию Жанны в убийстве тети. Она явно была не в себе.

Дома Жанна продолжала вырываться и кричать бессвязно: – Отпустите меня! Я хочу к Асеньке! Она простит меня.. Я не виновата... Она сама... Я не хотела... Эта гнусная дрянь... меня довела...

Родителей не на шутку перепугала ее истерика, они вызвали по телефону знакомого психотерапевта из центральной психиатрической клиники, отправив за ней машину. Первым делом Людмила Петровна сделала Жанне укол. Не прошло и пяти минут, как девушка уснула. Мать размотала ткань, сняла с Жанны одежду, уложила ее под одеяло.

– Расскажите, что произошло, – попросила врач. – И, пожалуйста, со всеми подробностями.

Выслушав рассказ Фариды Газизовны о том, что случилось во время похорон, врач спросила: – Было ли что-либо подобное с вашей дочерью до сегодняшнего случая?

– Нет, никогда.

– У нее уравновешенный характер?

– Я бы не сказала. Скорее – неуравновешенный, взрывной, но быстро отходчивый. Не могу понять, откуда у нее взялся такой дикий лексикон? Она всегда была милой, воспитанной девочкой, мне бы в голову не пришло, что она знает такие крепкие выражения, какие она употребляла сегодня. Безумие какое-то, – мать, нервничая, хрустела пальцами.

– Боюсь, у девушки сильное психическое расстройство. В вашей семье – это первая смерть?

– Да.

– Ну, вот и объяснение словам Жанны. Она приняла вину на себя, себя обвинила в убийстве и дальше вела себя так, как кающийся человек. В ее психике произошло смещение горя и вины. Горе было настолько сильным, что обязательно требовало виновника, реально существующего. За неимением такового Жанна сделала объектом вины себя.

– Что же делать?

– Лечить. Как можно дольше. И только в стационаре. У нее может появиться склонность к суициду.

– К самоубийству? – с ужасом в голосе воскликнула Фарида Газизовна.

– Увы. Она должна находиться под постоянным наблюдением. В отделении есть отдельная палата для платных пациентов, она сейчас пустует, туда мы и определим вашу дочь.

– Людмила Петровна, Жанночка – наша единственная дочь, мы ничего для нее не пожалеем и для вас тоже, только вылечите ее!

– Знаю. Верю, что все будет нормально. С недельку она поспит, а потом я начну с ней беседовать. Палата будет запираться, больная должна быть на особом режиме. Никаких посещений, никаких связей с внешним миром, полный покой, сон, полноценное питание. Мы сделаем все возможное для вашей дочери. Сейчас вызову “Скорую”, вы переоденьте ее в ночную сорочку, положите халат, тапочки, ну, и все остальное, что может ей понадобиться.

Отец Жанны, Сагит Акимович, сидел молча все время, пока жена разговаривала с врачом. Состояние у него было крайне подавленным. Не хотелось говорить, двигаться, но он заставил себя подняться, протянул врачу, прощаясь, руку.

– Спасибо, доктор! Мы будем надеяться на благополучный исход. Если возникнет необходимость, я могу организовать приезд любого специалиста из любой республики. Имейте это ввиду. Все расходы мы берем на себя. Все должно быть самое лучшее. Вот триста долларов, – он протянул врачу три сотенных купюры. – Это для начала. Ни в чем себя не ограничивайте в смысле лекарств. Мы люди не бедные. Желаю успеха!

– Спасибо, – врач убрала деньги в сумочку. – Звоните мне в любое время. Вот мой домашний телефон, – она протянула визитку. – До свиданья. Я спущусь вниз, подожду машину возле подъезда.

08

Top Mail.ru