Арт Small Bay

10

Нимфоманка
Светлана Ермолаева

Боевое крещение Жанна, в новом документе имя у нее осталось свое, изменились отчество и фамилия, приняла, убив судью. Об этом она узнала из сообщения “криминальных новостей”. Закон в организации был таков, что сбором сведений о будущей жертве теракта: где, когда, в какой час будет совершено убийство – занимались другие люди. Исполнители ничего не знали о том человеке, которого предстояло убить. Он выступал в роли живой мишени. Жанна и Джолио работали в паре: один стрелял, другой подготавливал отход. До выстрела их приводили в место, откуда должна была вылететь смертоносная пуля. Происходила репетиция. Через три-пять дней совершалось убийство. Первое убийство не вызвало в Жанне особых эмоций. Она представляла это совсем по-другому, как нечто необыкновенное. Например, она охотится, жертва пытается спастись, она настигает ее и – о сладостный миг власти над жизнью и смертью! Глядя в глаза жертве, полные ужаса, она безжалостно стреляет в лоб или в сердце, как ее обучали. Все произошло так буднично и обычно: мужчина подошел к машине, она выстрелила, он упал. И все. Она испытала разочарование. Склонная к экзальтации, к театральности, она ждала аплодисментов, восхищения.

– Молодец! – похвалил Джолио, потрепав ее по плечу. – Вот твой первый гонорар. Полагается отметить.

Они все больше становились партнерами, товарищами, все меньше оставались любовниками. Джолио предпочитал разнообразие, к которому он привык, работая гидом. Сегодня одна, завтра – другая. Теперь он сам платил за секс. Жанна тоже не питала к нему нежных чувств, о ревности говорить было смешно. Ревновать к продажным девкам? Джолио был для нее надежной опорой, а мужчину на ночь всегда можно снять – с ее-то внешностью! Что она и делала. Отношения между ними сложились идеальные, о каких другие мужчины и женщины только мечтали.

В тот день они великолепно отметили боевое крещение Жанны, там же, в ресторане сняли: Джолио – роскошную блондинку, к которым он питал слабость, она – мужчину, чем-то напомнившего ей Адама, может, своим богемным видом. Он на самом деле оказался поэтом, и они замечательно провели ночь. Просто волшебно. Жанне не хватало восхищения, и она сполна получила его, еще и в стихах. Пили они оба без меры, и Жанна подумала с юмором: “Богема всех стран, объединяйтесь за стаканом и соединяйтесь в постелях!” У Джолио была квартира в этом же доме, где жила Жанна. Окна их квартир выходили на канал. Жанна среди ночи потащила поэта искупаться при луне, на что он отреагировал весьма своеобразно.

– О сеньора миа, мы будем иметь друг друга в воде!

Жанна позвонила Джолио, и они вчетвером порезвились на море.

Проснувшись к полудню, Жанна не обнаружила мужчины рядом. Она поднялась, накинула халат. На темном столике белела записка: Извини, сладкая, я украл у тебя бутылку вина. А дальше шло стихотворение, посвященное ночи любви с прекрасной незнакомкой.

– Черт! Мог бы телефон оставить, – с сожалением проговорила Жанна: мужчина ей понравился.

Она выпила немного вина, поела свежего пьемонтского сыра, купленного вчера в ближайшей лавочке, и устроилась перед телевизором. Как раз показывали новости, и шел репортаж об убийстве судьи, интервью с его близкими, с коллегами по работе. Все превозносили покойного до небес, как это обычно бывает, когда человек мертв, и уже никому не может причинить вреда: ни врагам, ни друзьям. Жанна была твердо убеждена, что идеальных людей нет, и потому спокойно смотрела передачу. В дверь постучали условным стуком: Джолио!

– Смотришь? – спросил он, войдя на приглашение.

– Туфта все это, – равнодушно бросила Жанна.

– Завтра похороны. Хочешь присутствовать?

Жанна оживилась: посмотреть спектакль живьем! Да и вообще не мешало бы поглядеть на свою первую жертву. Он-то уже никогда не увидит своего убийцу. Жанна мысленно поаплодировала себе за оригинальность сравнения.

– Было бы замечательно! – искренне призналась она. – Я еще не была на католическом кладбище. Вы ведь католики?

– Да. Я за тобой зайду. А что ты сегодня собираешься делать?

– У меня проблема. Кажется, я беременна. Хочу показаться врачу.

– Надеюсь, не от меня? – спокойно спросил Джолио.

Он был брезглив и всегда пользовался предохранительными средствами.

– Не беспокойся. Кажется, я прихватила подарочек с родины, – Жанна рассмеялась: накаркала ворона.

– Будешь избавляться?

– Не знаю.

– Ну, ты даешь! Представляю: пузатая террористка, – он заразительно захохотал, показывая безукоризненно ровные, белые зубы.

Жанна тоже смеялась, думая: все-то у этого парня безукоризненное, кроме мозгов, которых не в избытке. Иногда он действовал ей на нервы. Все-таки она привыкла к общению с умными людьми.

– Родишь какого-нибудь психопата. Или убийцу, – продолжил Джолио, не замечая, как злая гримаса искажает лицо Жанны.

– А это не твое дело. Кого хочу, того и рожу. Во всяком случае, он не будет таким бездушным кретином, как ты. Его отец – замечательный парень.

– Ну, извини, детка! Рожай, если хочешь. Я тебе во всем помогу. Знаешь, как я к тебе привязался, ты мне, как сестренка младшая. Я ведь сирота, только тетка у меня в маленьком селении под Римом живет. Если что, она с радостью возьмет ребенка.

– Спасибо, Джолио, – растроганно поблагодарила Жанна. – Ты мне тоже как брат стал. Ну, я пошла?

– Может, тебя проводить?

– Не стоит. Здесь рядом. До завтра!

До посещения кладбища Джолио позвал Жанну в католическую церковь.

– Я же мусульманка, – воспротивилась она.

– Посмотри, что тебе! Я хочу исповедоваться.

Пока Жанна рассматривала внутреннее убранство, Джолио прошел в исповедальню. Выйдя оттуда минут через пятнадцать, он взял ее под локоть и вышел из церкви.

– Ну что? – спросила Жанна.

– Мой Бог простил мои грехи! – Джолио осклабился в циничной усмешке.

– Ты сказал священнику, кто ты?

– Ну. У нас не священник, а падре.

– И что?

– Отстегнул ему пару сотен... пожертвования.

Несмотря на жару, на нестерпимый солнечный свет, на кладбище было много народу, как всегда бывает при трагической смерти известного человека. Темные костюмы мужчин и неяркие наряды женщин резко контрастировали с зеленью деревьев, яркими букетами цветов. Мелькали и светлые платья и костюмы людей, случайно попавших на похороны. Кого-то привлекло любопытство: столько разноцветных иномарок скопилось перед воротами! Жанна вспомнила похороны тети Асии, вспомнила, как о чем-то далеком, навсегда ушедшем из ее жизни. Мелькнула и пропала в мозгу картинка: тетя, раскинувшая руки на “Автопортрете” Заскокова. Ее воспоминание оборвала суматоха, возникшая возле могилы. Она продвинулась ближе. Девушка ее лет, одетая в простое черное платье, простоволосая, вырывалась из рук державших ее людей, рыдала и выкрикивала.

– Папочка! Родной мой! Зачем ты покинул меня? У меня же никого нет, кроме тебя! Забери меня с собой!

Ей удалось вырваться, и она упала лицом на свежую землю могилы. Наступила тишина. Никто не шевельнулся, чтобы поднять девушку. Три минуты, пять минут – время будто остановилось. “Как в кино”, – подумала Жанна. Наконец в полной тишине фигура в черном поднялась на ноги, повернулась к толпе, окружавшей могилу и сказала:

– Я найду тебя, убийца!

В это мгновенье ее глаза встретились с глазами Жанны. Жанна опустила взгляд, потрясенная ясновидением девушки, попятилась назад и спряталась в толпе. Дочь покойного непонимающе огляделась, как бы разыскивая кого-то. В ту же секунду к ней бросились родственники, обнимая ее, утешая и потихоньку отводя от могилы. Девушка, очевидно, совсем потеряла силы и шла, еле передвигая ноги и почему-то шепча: – Это она, это она...

Вечером Жанна напилась и, размазывая по лицу слезы, жалко морщась, говорила и говорила без умолку.

– Никогда, никогда больше не пойду на похороны. Нет зрелища отвратительнее, когда труп зарывают в землю. Сжигать и пепел развеивать! Не хочу видеть мертвые лица! Я боюсь их!

Джолио, потягивая вино, спокойно слушал излияния партнерши. Женские истерики его не волновали. Не вечно же она будет рыдать! Он уважал Жанну как сильного человека и был уверен, что она справится без его помощи.

– Как она посмотрела на меня! Черт бы ее побрал, эту девку! – грубо продолжала Жанна, переменив тему. – Ищи-свищи ветра в поле!

Она нехорошо засмеялась и резко смолкла: страх за свою драгоценную жизнь охватил все ее существо, окатив холодным потом и выбелив лицо.

– Черт побери, а ведь она найдет!

– О чем ты? – небрежно поинтересовался Джолио.

– Эта девка на кладбище сказала, что найдет убийцу своего папаши…

– Не думай об этом! – резко оборвал Джолио. – Нас не находят чужие, от нас избавляются свои. Стоит только засветиться.

– Давай уедем отсюда!

– Без разрешения нельзя. Мы не принадлежим себе. Мы дали клятву.

Впервые Жанна осознала разумом и наполненным страхом телом, во что она вляпалась, в какой капкан попала, в какую ловушку угодила. Она, мечтавшая о полной свободе и независимости, оказалась в полной зависимости от неизвестных лиц. В любой момент у нее самой могут отнять жизнь, как она отняла недавно у совершенно незнакомого ей человека. Свеча, горящая на ветру, любой может задуть ее. Вот что такое ее жизнь. И жизнь будущего ребенка.

– Я решила рожать, – цепляясь за единственную возможность вырваться из организации, робко сказала Жанна и заискивающе заглянула Джолио в глаза.

– Рожай. Но ребенок не освободит тебя от клятвы, – жестко отрезал Джолио.

С того первого убийства прошло несколько месяцев. В группе из семи человек они объездили весь мир. Теперь она собирала сведения об объекте, который подлежал уничтожению: поджогу или взрыву, или о человеке, которому предстояло стать трупом. Беременная женщина не вызывала подозрений. Вот где пригодились Жанне ее способности к перевоплощению, ее талант актрисы. Она умудрялась подходить близко даже к военным объектам, рьяно охраняемым. Сначала высматривала подходящего мужчину, иногда совсем молоденького, иногда наоборот – годного ей в отцы. Она знала итальянский и английский.

– Такой молоденький, а уже солдат, – нежным голосом приступала она к разговору.

– Женщина, сюда нельзя.

– Да мне и не надо. Я случайно подошла. Подумала, вдруг мой сынок когда-нибудь станет таким же бравым военным, как вы!

Редкий солдат не расслаблялся, слыша такую бесхитростную речь молодой будущей мамаши. Обычно завязывался разговор, и в два счета Жанна выведывала у неискушенного мальчика все, что нужно для удачного теракта.

С пожилым мужчиной Жанна использовала другую тактику. Она притворялась, что ей плохо. Результат бывал еще лучше. Ей удавалось проникнуть внутрь охраняемого объекта. Роль лазутчицы и наводчицы пришлась ей по душе. Беременность протекала на редкость спокойно, да и Джолио оберегал ее от волнений перемещений, ношения тяжестей. Он был старшим в группе, и все беспрекословно подчинялись ему и относились к Жанне по-доброму.

Однажды в Перу она совершила оплошность, которая могла стоить ей жизни. Дюжий чернокожий солдат хмуро отреагировал на ее появление в недозволенном месте.

– Пошла отсюда, шваль!

Ей бы следовало тут же развернуться и уйти. Она же машинально шагнула вперед: с глупой улыбкой на лице, и остановилась, поняв свою ошибку.

– Ну-ка, ну-ка, пузатая, поди поближе! – рявкнул солдат, щелкнул затвором и нацелил дуло автомата ей в живот: он решил обыскать ее.

Мысли Жанны лихорадочно заметались. Обыску подвергнуться она не могла, при ней был пистолет и нож, кричать было нельзя, бежать тоже. Единственное, что оставалось...

– Пожалуйста, – сказала она и пошла животом вперед на охранника.

От неожиданности он опустил автомат и, как загипнотизированный уставился на двигавшийся прямо на него живот. Вроде это был не живот, а бомба. Жанна воспользовалась секундами и всадила нож по самую рукоятку в левую сторону груди мужчины. Он стал падать, она выхватила из его рук автомат и побежала к кустам, где в засаде ее ждали террористы. За считанные секунды они изменили план и устроили шумное нападение. Завтра усилили бы охрану, и операция сорвалась бы. Последствия могли быть самыми ужасными. Их могли вообще пустить всех в расход. После благополучного завершения теракта они сидели в мотеле в номере Джолио и обсуждали детали проведенной операции. Жанна заработала выговор.

– А вообще-то ты молодец, не растерялась, – увидев, как вытянулось от обиды лицо женщины, тут же заявил он. – Не каждый мужчина сообразил бы.

Жанна подумала: “Где уж им! Они же не носят в животе ребенка”. Она улыбнулась и сказала: – Это я от страха.

Мотели, отели, гостиницы, снятые на два, три дня или на пару недель – в зависимости от сложности предстоящей операции – казались похожими, как близнецы. Бивуачная жизнь террористов становилась Жанне в тягость, и она все чаще думала об уютном гнездышке в Венеции. Срок беременности подходил к семи месяцам, она отяжелела и хотела одного: покоя. Чужая жизнь билась в ней, стучала кулачками, пинала ножками. Перед сном Жанна иногда представляла, что было бы, окажись она сейчас в доме родителей. Как бы отец и мать носились с ней, выполняли бы любые капризы и прихоти! Ей становилось в такие минуты горько и одиноко. Мысли о будущем ребенке постепенно вытесняли все другие. Она не мужчина, чтобы быть сверхчеловеком. Зачем ей власть над чужими жизнями, если теперь ей хочется защищать одну-единственную жизнь – будущего ребенка? Она взрослела, и материнский инстинкт преобладал даже над инстинктом самосохранения. Если бы ей предложили выбор: жить будет один из вас. Она ответила бы однозначно: ребенок. Она догадывалась о причине изменения восприятия жизни. Всему – свое время. То, что казалось ей самым лучшим два года назад, теперь угнетало ее. Общаясь, кроме Джолио, с остальными парнями в группе, она видела, насколько они тупы, насколько мелки их запросы, насколько низменны интересы: на уровне примитивного удовлетворения физиологических потребностей: выпивка, жратва, девка. Ради этого они жили и зарабатывали на эту жизнь, вернее, существование, убивая, может, ни в чем неповинных людей, поджигая, взрывая, уничтожая плоды человеческого труда. Она была просто сумасшедшей, сумасбродной девицей, запутавшейся в паутине чужих измышлений. Не нашлось человека, который мог бы элементарно вышибить дурь из ее безмозглой головы. Апатия овладела ею, и Джолио как-то спросил, когда они оказались в номере очередного отеля вдвоем.

– С тобой все в порядке? Может, тебе чего-нибудь надо? – в его голосе звучала искренняя забота старшего товарища, старшего брата.

– Нет, спасибо, – и вдруг добавила. – Я хочу домой.

– Через неделю будем в нашем домике на Большом канале.

Она спохватилась, так как подумала о другом доме, о родном.

– Правда? – изобразила на лице радость. – Я так устала. Знаешь, в моем положении...

– Ну, конечно, ну, еще бы, – Джолио поднялся со стула, прикоснулся губами к ее щеке. – Отдыхай, Жанна.

По возвращению в Венецию, на тихую улочку, в уютную квартирку Жанна почувствовала себя лучше. До родов оставался месяц, и ее не трогали. Джолио по-прежнему пропадал ненадолго и появлялся, обязательно заходил к ней.

– Ну, как? Что у вас нового? – он обращался уже к двоим, к Жанне и будущему дитя.

Жанна рассказывала о мелких повседневностях, о походе в лавочку, о прогулке к морю, об осмотре врачом. Они с Джолио уже договорились в лучшей клинике, где принимают роды у богатых женщин. Достаточно было звонка при начале схваток, и Жанне будет обеспечен самый лучший в городе гинеколог-акушер и самое лучшее обслуживание ее и ребенка после родов. Часть денег была переведена в клинику из банка – за ежедневный осмотр, за психотерапевтическую подготовку к родам.

– Знаешь, девочка, я должен огорчить тебя, – нехотя признался Джолио. – Через день я уезжаю на месяц, может, на два. С консъержкой я уже договорился, оставил ей деньги. Ты только позвонишь ей, остальное: не твоя забота.

– Спасибо, дорогой братишка, – растроганно поблагодарила Жанна. – Ты такой милый... Давай завтра устроим загул, как в былые времена?

– Тебе же нельзя пить.

– Я самую малость и больше – ни капли. Давно мы с тобой не выходили в люди. Давай, а? – настаивала Жанна. – Вдруг больше не увидимся?

– С чего это ты? Я лично умирать не собираюсь.

– Я тоже. Но ты не на прогулку отправляешься. Да и я не в санаторий собираюсь.

– Хорошо. Значит, заказываю обед “У Челлини”?

– Ну, разумеется. И не забудь про чудное вино с Кипра.

– Чао! – Джолио поднялся, взмахнул, прощаясь, рукой и исчез за дверью: у него еще были дела перед отъездом.

В жизни не державшей в руках лопату, Жанне приснился сон, будто она с усердием копала именно лопатой. В отдалении стояли ее родители и громко смеялись, указывая в ее сторону. Проснувшись, она подумала, не могилу ли себе копала. А смеяться во сне всегда к печали. Пока она принимала ванну, выбирала наряд, потом одевалась, делала макияж, укладывала волосы, Жанна начисто забыла сон. Джолио появился минута в минуту и застыл на пороге.

– Ты потрясающе выглядишь! Как новенькая стодолларовая бумажка.

Жанна просияла: ей понравился комплимент. Они вышли на улицу, их ждал золотистый “ягуар”. Не спеша сели в машину, не спеша двинулись по улочке в центр. Обед был просто великолепным, вино – отменного качества, прозрачное, как слеза. Под “Песню гондольера”, плавную мелодию которой выводил на скрипке седой музыкант, стоявший на небольшом возвышении в глубине зала на десять столиков, Жанна и Джолио немного потанцевали возле своего столика. Увлеченные приятным вечером, они не замечали, что за ними наблюдают мужчина и молодая женщина, сидящие через два столика от них. Наконец Джолио взглянул на часы.

– Пора, крошка. Я выезжаю на рассвете. Мне жаль… – он положил руку на ее кисть, слегка пожал ее. – Мы еще покутим с тобой, когда все закончится.

– Мне будет не хватать тебя, милый, – проникновенно произнесла Жанна, прошлась напоследок взглядом по лицам людей, сидящих в ресторане.

Ни одного знакомого. Уедет Джолио, и она останется совсем одна в чужом городе. Когда выходили, Жанне показалось, что кто-то смотри ей в спину. Она оглянулась: нет, никто не обращал внимания на их уход. Снова зазвучала скрипка. Жанна узнала эту невыразимо печальную мелодию «Цыганских напевов» Венявского. «Как будто я дома», – подумалось ей, и они вышли из ресторана.

Им оставалось три шага до машины, когда раздался возглас.

– Сеньора!

Жанна приостановилась, оглянулась: их догоняли какие-то люди, мужчина и женщина.

– Вы мне? – удивленно спросила она и тут же увидела в руке у женщины предмет и узнала его: пистолет с глушителем.

В ту же секунду Джолио прыгнул, закрывая ее своим телом. Они упали оба. Из груди Джолио хлестала кровь. Жанна попыталась отползти за машину, она не могла крикнуть, горло будто парализовало.

– Получай, убийца! Я нашла тебя...

Жанна узнала голос, а потом и лицо девушки с кладбища. Раздался глухой звук, и все покрылось тьмой.

– Кажется, я ее не убила. Этот, – она пнула ногой Джолио, – точно труп. – Дострелить, как ты думаешь?

Мужчина наклонился над лежащей.

– Да она беременна! – воскликнул он, с жалостью глядя в красивое, без единой кровинки лицо.

– Уверена, она не выживет. Поехали!

Они сели в "кадиллак" и в мгновенье ока умчались в ночь.

– Боюсь, что мать спасти не удастся. О, она, кажется, приходит в себя. Срочно бумагу и ручку!

Веки Жанны дрогнули раз-другой и медленно-медленно стали приоткрываться. Заработал мозг: "Что это? Откуда этот туман? Почему я ничего не слышу? Где я?"

Вокруг родильной спецкровати стояли двое врачей-мужчин и женщина. Они не шевелились, ожидая, когда тяжело раненная роженица окончательно придет в себя. Текли драгоценные секунды, возможно, утекала жизнь из тела молодой, красивой женщины, а они были бессильны, хотя и сделали все возможное. Ребенок – сын, родился живой. А мать потеряла слишком много крови.

-Укол. Срочно укол. Не дай ей потерять сознание. Вколи морфий, только он поможет.

Ей ввели в вену морфий. Туман стал рассеиваться, появились очертания фигур, лиц, предметов, стали доноситься звуки речи.

– Женщина, кто вы?

– Где я?

– Вы в клинике.

– Что со мной?

– Вы ранены.

Как вспышки от выстрелов в мишень, понеслись воспоминания. Она, торопясь, заговорила.

– Джолио?

– Ваш муж мертв.

– А ребенок?

– Жив. Сын.

– Слава Богу! Запишите.

Она за несколько минут рассказала все: назвала свое настоящее имя, отчество, фамилию, откуда приехала в Венецию, назвала адрес родителей, адрес, по которому проживала в настоящее время, клинику, в которой должна была рожать, банк, где у нее был счет. Чувствуя, что теряет силы и сознание, понимая, что умирает, Жанна попросила: – Сделайте же что-нибудь, я умоляю вас!

Врачи переглянулись, поражаясь мужеству умирающей женщины. Сделали еще укол морфия, который лишь продлял агонию.

– Имя сына Адам. Скажите это моему отцу, когда он приедет за внуком. Сегодня же отправьте ему факс, – она продиктовала номер. – Берегите моего ребенка: моя последняя просьба к вам. Не дайте ему умереть. Мой отец – богатый человек, он за все заплатит. Напишите доверенность от моего имени... Дайте чистый лист бумаги, я распишусь, я не успею... все, что есть у меня здесь, я доверяю отцу...

Жанна с великим усердием вывела роспись на чистом листе бумаги.

– Сына… покажите мне сына! – хриплым шепотом попросила она. – Еще укол, доктор!

– Он убьет вас!

– Я должна видеть сына...

Еще укол, и в пелене, застилавшей ей глаза, Жанна увидела крохотное, красное личико существа, рожденного ею.

– А-дам, про-сти... Бисмилля... – были ее последние слова.

Врачи в скорбном молчании смотрели, как последний раз дрогнула жилка на горле уходящей в небытие женщины, ставшей два часа назад матерью. Ребенок на руках женщины-врача тоже молчал, как бы участвуя в скорби.

... Утром следующего дня медсестра не обнаружила в палате новорожденных младенца умершей женщины. В кроватке лежало письмо: "Мать этого ребенка – убийца. Пятого июля прошлого года она убила моего отца. Из-за нее несколько месяцев назад у меня случился выкидыш, я потеряла своего дитя, и врачи сказала, что я больше не буду рожать. Этот ребенок утешит меня в горе. Я покидаю Венецию". Письмо было без подписи.

Никогда прежде Сагит Акимович не испытывал такого отчаяния, полного бессилия и беспомощности, как перед телом собственной дочери. Он смотрел на застывшие черты ее лица и никак не мог осознать, что Жанна умерла, умерла на чужбине. То, что ему рассказали врачи, казалось ему нереальным. Мозг отказывался воспринимать чудовищную несправедливость смерти единственного ребенка. Его оставили одного в больничном морге, но медсестра через стеклянное окошечко наблюдала за ним: вдруг этому иностранцу станет плохо. Наконец что-то дрогнуло в душе мужчины, и по лицу потекли слезы. Во взрослой жизни он еще ни разу не плакал: "Бедная моя девочка, что же ты наделала? Чего тебе не хватало? Мы жили ради тебя... А теперь? Что будет теперь? Мы с матерью так хотели внуков".

Когда он вышел из морга, его ожидал завотделением с переводчиком. Они втроем прошли в кабинет.

– Примите мое соболезнование, – сказал врач и подумал: "Как же он выдержит второй удар?"

– Спасибо. Я заберу тело дочери на родину. Заплачу за все. Вы мне поможете?

– Разумеется. У нас есть специальная служба. Когда вы отправитесь домой?

– Как можно быстрее. Я оплачу срочность.

"Странный человек. Я еще и речи не вел о деньгах, а он без конца твердит: "Заплачу", – завотделением поднял трубку, набрал нужный номер и четко дал указания о подготовке тела к транспортировке.

– Господин Омаров, я должен поставить вас в известность о том, что перед смертью ваша дочь родила сына.

– Что? Что вы сказали? Она... родила... Этого не может быть! Где он? Где мой внук? Почему вы молчали? – отец, как безумный, забегал по комнате.

Наконец он остановился перед врачом и закричал.

– Где же он? Покажите мне мальчика!

– Дело в том...

– Что такое? Он тоже умер?

– Он жив. Ваш внук жив.

– О Аллах, бисмилля и рахман и рахим!

Вместо ответа врач протянул несчастному записку неизвестной женщины, переведенную на русский язык.

– Что это?

– Прочтите, и я расскажу вам, что произошло.

Все время полета Сагит Акимович провел возле покойной дочери. Ее тело было забальзамировано специальным составом, предохраняющим от разложения в течение трех суток. В отсеке, где был установлен специальный металлический ящик со стеклом на уровне лица, было холодно, и мужчина кутался в плед. Голова его шла кругом от полученной информации. По делу об убийстве его дочери итальянской полицией велось следствие, и с ним побеседовали. В полицию поступил анонимный звонок, неизвестный сообщил, что женщина, на которую было совершено покушение возле ресторана "У Челлини", является членом террористической организации, ее кличка – "Пантера".

– Похоже, ваша дочь на самом деле убивала людей...

– Я не хочу об этом знать. Моя дочь мертва, зачем говорить об этом? Найдите моего внука! Я никаких денег не пожалею, только помогите мне!

– Об этом я и веду речь. Если женщина, похитившая ребенка и оставившая записку, написала правду, мы будем искать человека, убитого пятого июля прошлого года. Возможно, он убит не в Венеции, а в другом городе, даже в другой стране. У нас есть лишь дата убийства. Понадобится время, чтобы узнать наверняка, кто был убит в этот день. Тогда мы будем знать, кого искать. Кто предполагаемая преступница. Как мы будем держать связь?

– Запишите мой факс, – он продиктовал номер. – Сообщайте смету расходов, и я буду переводить деньги на ваш личный счет. Я правильно вас понял? Вы проведете частное расследование?

– Думаю, для вас это наиболее приемлемая форма. Я возьму отпуск и буду заниматься только вашим делом.

"Жанна – убийца. Моя дочь, моя малышка... Какой ужас!" – все время полета мысли бились в голове, вызывая боль. Он знал, что Жанна была склонна к риску, к отчаянным выходкам, но не до такой же степени! Да, он всегда покрывал ее, старался избавить от неприятностей. А как иначе? Ведь она была его единственной дочерью. Кого же еще было ему спасать, если не собственного ребенка? Бедная девочка, как она рыдала, когда рассказала ему об этом негодяе Мурате! Она правильно поступила, отомстив ему. Он заслужил смерть своим гнусным и подлым поступком. Все тогда обошлось, слава Аллаху! Вот Асия... Что она могла такого сделать Жанне? Скорее всего, действительно произошла случайность. Со всем мог справиться отец, не мог только смириться со смертью дочери. Он неотрывно глядел в белое лицо Жанны, ее заострившиеся, ставшие более тонкими черты, и сердце его ныло болезненно и тревожно...

Похороны были скромные и поспешные. Сообщили только самым близким людям, что Жанна попала в перестрелку, и ее смертельно ранили. Но слухи и досужие вымыслы расползались по городу, как змеи из террариума. Жанну хоронили через могилу от тети. Алла пришла на кладбище, стояла в отдалении и думала о судьбе своей ровесницы, одноклассницы и соперницы. Она не помнила плохое. Зачем? Жанна в общем-то не была близкой подругой, они не делились секретами и тайнами, хотя кое-что до ушей Аллы так или иначе доходило. Разные люди поговаривали о распутстве Жанны, о ее многочисленных похождениях с самого раннего возраста. Алла не судила, считая, что красота сама по себе большой искус как для самой женщины, так и для мужчин, ее окружающих. Из коротких реплик Адама она узнала, что Жанна, живя с ним, вела себя свободно, не желая считаться с обязательствами. Алле приходилось вращаться в богемных кругах, она по-прежнему держала галерею, и кто-нибудь обязательно, зная об их знакомстве, считал своим долгом сообщить последние новости о Жанне. Алла знала, что после истерики на похоронах Асии Сеиловны Жанну поместили в психиатрическую клинику. Потом поползли слухи, что Жанна на самом деле как-то причастна к убийству своей тети, вроде кто-то видел ее в тот день и час выходящей или входящей в подъезд, где находилась галерея. Этот слух укрепил подозрение самой Аллы, которые она держала при себе, не желая быть замешанной в чьем-либо несчастье. Асию Сеиловну не вернешь, а Жанна, возможно, на самом деле больна. Алла нет-нет да вспоминала тот скандал в мастерской Адама, который для нее едва не закончился уходом из жизни. Что-то нехорошее, дьявольское витало возле Жанны, притягивало к ней людей и уничтожало их – морально или физически. Алла, не сознавая истоки, всегда чувствовала себя неуютно и чуждо в присутствии Жанны. От нее явно исходило зло. Теперь она это точно знала. Ведь Жанна едва не погубила талант Адама, вынудив его заниматься поделками, работать не для души, а на потребу "окорочковой" публике.

Размышляя обо всем этом, она наблюдала, как мимо роскошного гроба шли люди, прощаясь с покойной. Почему ее хоронили по-христиански, она не знала. Не очень хотелось смотреть на мертвую, но Алла решила тоже проститься. Все же не чужие они. Медленно двигаясь вслед за молодым мужчиной, она приблизилась к гробу. Тело умершей было закутано белой тканью, открыто было только лицо. "Как она красива! Даже мертвая", – подумала Алла и услышала плач. Она подняла глаза: плакал молодой симпатичный мужчина, шедший перед ней. Алла его не знала. К мужчине подошел отец Жанны, положил ему на плечо руку и сказал: – Мужайся, Руслан! Я должен сообщить тебе нечто важное. Зайди к нам попозже вечером, помянем нашу девочку...

– Хорошо, – мужчина слегка наклонил голову и отошел в сторону.

Отец умершей принимал соболезнования. Его лицо было усталым и бледным и жалко кривилось в страдальческой гримасе.

– Руслан, дорогой, Жанна перед смертью стала матерью. У нее родился сын, она назвала его Адам.

– Не может быть! – прошептал Руслан. – Это правда? Мой сын? Где он? Где же он? Я хочу его видеть! – от неожиданной новости он вскочил со стула и возбужденно заходил по комнате.

– Успокойся, сынок, – по-отечески обратился к нему Сагит Акимович. – Пока его здесь нет, но он будет. Я тебе обещаю.

Он рассказал Руслану все, что знал сам. Они помолчали, Руслан приходил в себя от фантастической истории, приключившейся с Жанной. Ему было жаль девушку, он успел увлечься ею, несмотря на необычность их отношений. Да, она была хитрой, коварной, жестокой, она была преступницей, но она же была нежной и страстной, дарящей ему ласки и наслаждение. Руслан и по сей день вспоминал ее влекущий взгляд, ее жаркое тело, ее сладострастное бесстыдство.

– Ты знаешь, что Жанна была моей единственной дочерью, мы с женой остались одни. Если хочешь, сынок, перебирайся к нам. Ведь Жанна не была тебе отвратительна? Вы могли бы пожениться, если бы... – голос отца дрогнул.

– Жанна мне нравилась, но я не мог проявлять свои чувства, ведь она была моей пациенткой.

– Я знаю. Ты правильно вел себя. Я найду ребенка. Ведь он мой внук. Ты об этой проблеме не думай. Как насчет переезда?

– Извините, я бы с радостью, но у меня престарелая мать. Я не могу оставить ее одну. Я буду заходить к вам, если можно.

– Ну, конечно, конечно, Руслан-джан, в любое время. Нужна будет моя помощь, сразу обращайся, без церемоний. Ты теперь не чужой нам человек.

– Спасибо, большое спасибо. Я буду ждать хороших новостей. До свиданья, – он поднялся.

– Подожди. Как у тебя с деньгами?

– Пока хватает.

– Ты не слишком презентабельно одет. Клиентура этого не поймет. Будущий доктор наук должен выглядеть представительно. Я позвоню в наше ателье, тебя обслужат в ближайшее время.

– Но... – Руслан покраснел, – я неловко себя чувствую в дорогих вещах.

– Придется привыкать. Ты не успел стать зятем, но отцом ты уже стал. Позвони мне завтра к вечеру.

Руслан возвращался домой, и мысли метались, как безумные. “Неужели Жанна выполнила свою угрозу? Если ребенок есть, то мой ли он? Ведь ее не было так долго, она так темпераментна, что вряд ли обходилась без мужчины. Конечно, можно понять ее отца. Дочь умерла. Неужели он допустит, чтобы пострадала ее, а больше его репутация в том случае, если ребенок неизвестно от кого? Конечно, у сына должен быть отец. И выбор пал на него, Руслана. Его даже не спросили, признает ли он сына. Просто поставили в известность, как лакея. А если ему не нужен груз отцовства? Если он встретит свою любимую и захочет на ней жениться? Сагит Акимович, судя по их беседам, суров и тверд в намерениях. Похоже, он привык к беспрекословному повиновению. Если ребенок все же не от него, что тогда? Вдруг у него дурная наследственность? Выходит, Руслан должен страдать всю жизнь за чужие грехи? Ну и влип он в историю, хуже не придумаешь.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как исчез Адам. Завернув ребенка в махровую простыню, Алла выходила из ванной, когда раздался звонок в дверь. Она положила драгоценную ношу в кроватку. Странно, кто бы это мог быть? Она никого не ждала в этот вечер. Подошла к двери, посмотрела в глазок: незнакомый мужчина.

– Кто там? – спросила она.

– Это я – Адам, – ответил мужчина.

От неожиданности она вздрогнула. “Не может быть!” – успела подумать перед тем, как открыть дверь.

Совершенно чужой мужчина стоял перед ней. Да, это был Адам, ее любимый, отец ее ребенка, но как он изменился! Его лицо было аскетически строгим, он стал красив, и было непонятно, как это произошло. Может, его душа проступила на его в общем-то нормальном, конечно, привлекательном мужском лице, и оно сияло благородной одухотворенностью.

– О Боже! Любимый! – прошептала Алла, подняла руки для объятия, но Адам не сделал ответного движения, и ее руки опустились.

– Будда сказал: человек, который начинает жить для души, подобен человеку, который вносит свет в темный дом. Темнота тотчас же рассеивается. Только упорствуй в такой жизни, и в тебе совершится полное просветление, – не переступая порог, торжественно произнес Адам. – Здравствуй, жена моя перед Богом. Примешь ли ты меня, простишь ли грешника?

– Входи, – просто ответила Алла и посторонилась, пропуская нежданного гостя.

В это мгновенье раздался детский плач.

– Кто это? Чей это ребенок?

– Это наш ребенок, Адам. Наша дочь, я назвала ее Антонина, в честь твоей матери.

– Неужели? А я-то, глупец, раздумывал, возвращаться ли мне в мир... – задумчиво обронил Адам, подошел к ребенку.

Девочка уже не плакала, а серьезно смотрела на незнакомого человека. Худой, загоревшей до черноты рукой он взял белую, легкую, как пушинка, будто игрушечную ручку малышки с растопыренными пальчиками и прижал к обветренным губам: “Господи, – подумал он, – какое чудо совершил ты! Какое счастье ожидало меня. Вот он – смысл жизни на земле. Мой ребенок, моя плоть, мое продолжение. Всякая религия хороша, когда она славит человека”. Сердце его дрогнуло, затем сжалось от неизведанного ранее чувства умиления перед вечной тайной жизни: рождения крохотного существа. Он заплакал тихими слезами от радости и гордости. Он – отец этой беззащитной крошки, и он будет ей опорой и защитой до конца дней своих.

Девочка, посапывая, безмятежно спала, а они сидели на кухне и говорили, говорили. Алле так много надо было рассказать Адаму, и она рассказывала, а он слушал, не перебивая. Наконец она замолчала, переводя дух. Адам тоже помолчал, а потом сказал с печалью и жалостью.

– Сколько ты перенесла, милая моя, мужественная девочка. Прости, я всю жизнь буду перед тобой в долгу, что бросил тебя в трудную минуту. Я заслужу твое прощение.

– У меня никогда не было обиды на тебя, ты ни в чем не виноват передо мной. Я ждала бы тебя всю жизнь. Спасибо, что ты вернулся ко мне и к дочери.

– Какая печальная участь постигла нашу благодетельницу. Она очень много сделала хорошего и для меня тоже. И ты подозревала в ее смерти Жанну?

– Не только я. Как я узнала, у следствия был свидетель, узнавший Жанну.

– Не могу поверить. При всей ее склонности к авантюрам она все-таки не была жестокой. Скорее – играла в жестокость.

– Возможно, она изменилась. Ведь она долго прожила в Венеции, никто не знал, что она там делала, чем занималась. После ее смерти ходило много слухов, вроде она и там кого-то убила. Но я всегда старалась избегать разговоров о ней, когда она была жива, а теперь – тем более. И все-таки жаль обеих, особенно Асию Сеиловну. Она была замечательным человеком. Царствие ей небесное!

– Да, ты права. Живым – живое, а умершим – царствие небесное. Ты здорово придумала с галереей. Умница, ангел мой!

– А где… твои картины?

– Они – в уме. Несколько картин я оставил в монастыре. Я ведь, когда удрал отсюда, нашел себе спутника. Мы вдвоем отправились на Тибет, к монахам-буддистам. Я изучал буддизм, немного писал, и мне казалось, я нашел в этой религии смысл земного существования...

И потекли воспоминания о Тибете, о монастыре, расположенном высоко в горах, об аскетической жизни среди монахов, о написанных и еще ненаписанных картинах, и то, что в течение года казалось смыслом жизни, вдруг начало разрушаться, разлетаться на мелкие осколки, превращаться в пыль пройденных троп. Вот он – смысл: любимая женщина, жена, мать его ребенка. Жизнь на земле не должна прекращаться, а любая религия проповедует отречение от всего плотского во имя духа, духовного совершенствования, отречения от любви к человеку во имя любви к Богу. А нужно ли это Богу – никто не знает. В аскетизме монахов есть что-то черствое, безжизненное, мертвое. Адам как никогда прежде вдруг ощутил такую полноту жизни, такую радость бытия, такой восторг, что неожиданно опустился перед Аллой на колени.

– Мадонна моя, благодарю тебя за то, что ты есть, что ты родила мне дочь, что ты ждала меня.

Она гладила его по голове и плакала от счастья.

На закрытом пляже резвились двое: молодая, черноволосая женщина и смуглый ребенок, мальчик полутора, примерно, лет.

– Чино, Чино! – кричала женщина по-итальянски и убегала от малыша.

Он, вопя от восторга, топал ножками по белоснежному песку и пытался догнать мать. Наконец она схватила его в охапку и помчалась к морю. Смех и визг огласили пустынный пляж. Далеко от берега покачивалась на волнах яхта с белыми крыльями парусов. На палубе стоял мужчина с биноклем и внимательно смотрел на женщину и мальчика, на стоявшую метрах в двухстах от берега виллу. И пляж, и вилла были обнесены высокими бетонными плитами с колючей проволокой поверху.

– Ну, наконец-то, я нашел его! – вслух воскликнул мужчина, бывший итальянский полицейский.

10

Top Mail.ru