Арт Small Bay
Хайес Картины
Микеланджело Картины
Стен Картины
Художники Италии

Дизайн Bottom
Светлана Ермолаева
1

Притон «Герыча»

Никита, лежа в шезлонге, лениво-безразличным взглядом скользил по редким загорающим на городском пляже. День был будний, время шло к полудню, и людей было немного. Почти все за две недели ежедневных посещений пляжа были знакомы на лицо. Никто из девушек не привлек его внимания, не вызвал даже простого интереса. Бледные и загорелые, они обладали на удивление невыразительной внешностью. А Никите, слегка пресытившемуся женским полом, мечталось о красоте необыкновенной. О ненаглядной - как в сказке. "Сказочный герой нашелся, - усмехнулся он на свои притязания. – Ни красоты, ни чувств настоящих. Сплошная фальшь кругом, и пустота". Он окинул взглядом серопесочное пространство пляжа, с редкими яркими пятнами женских купальников, мячей и солнцезащитных зонтов. Веки начали сонно смежаться, как вдруг его будто током ударило.
Из воды, без шума и брызг, выходила девушка в ярко-оранжевом купальнике. Ступив на сухой песок, она сняла купальную шапочку, и на плечи упала оранжевая лавина волос. Никите показалось, что солнце загорелось ярче и пронзило песок золотыми искрами. Людской гомон смолк, и все загорающие застыли неподвижно, их взгляды устремились в одну сторону - в сторону оранжевого чуда. Никита, освобождаясь от наваждения, тряхнул головой. Время, на мгновенье застывшее в стоп-кадре, затикало безостановочно дальше. Пляж ожил, зазвучал и задвигался. Девушка улеглась и спряталась под большим темно-серым зонтом, который своей нарочитой мрачностью дисгармонировал с полуденной яркостью летнего дня. Никита мог поклясться, что оранжевая девушка появилась на пляже впервые.

Бледное лицо с сиреневой полоской рта и темными провалами глаз беспомощно покоилось на подушке, под одеялом не ощущалось плотности живого человеческого тела. Девушка была доставлена в больницу истощенная до крайности, в полуобморочном состоянии, со множественными следами от уколов на руках и ногах. Пожилой мужчина подобрал ее на проселочной дороге, огибавшей лес. Он понятия не имел, как она там оказалась. Разве что ее туда привезли на машине и оставили умирать. Документов и вообще ничего, что указывало бы на ее личность, при ней не было: ни сумочки, ни кошелька. Трое суток она так и продолжала находиться в том состоянии, в каком поступила в приемный покой наркодиспансера. Ее жизнь поддерживалась капельницей. Молодой врач-реаниматор, дежуривший в тот вечер, не отходил от нее, пытаясь всеми известными способами привести поступившую больную в сознание, ведь ее, возможно, разыскивают родные. Налицо были все признаки наркомании. Вероятная передозировка не привела к летальному исходу, и врач питал надежду, что все обойдется. Правда, он опасался ломки, и потому, поручив медсестре постоянно находиться при больной, сам время от времени тоже появлялся в палате.
Девушка пришла в сознание в следующее его дежурство. Он как раз вводил ей сердечное лекарство. Ее длинные темные ресницы слегка шевельнулись, и почти сразу широко раскрылись глаза, в них был страх. Врач замер со шприцем в руке. Девушка некоторое время смотрела в потолок, потом посмотрела на постель, повернула голову, увидела врача со шприцем в руке и закричала: - Не-е-ет! - и рванулась с кровати. Отшвырнув шприц, врач кинулся к девушке. В палату уже вбегала медсестра.

На следующий день Никита напрасно искал взглядом оранжевую девушку. Она не появилась. Не было ее и на третий, и на четвертый день. Вечерами он бродил по городу, всматриваясь в лица встречных девушек, петлял по закоулкам с единственной целью случайной встречи. "Почему я не подошел к ней сразу, как увидел ?"- досадовал он на свою оплошность. Никита был не из тех, кто ждет и выжидает. Если ему нравилась девушка, он не разводил церемоний, а сразу выяснял, стоит ли она его внимания. Самоуверенностью природа его не обделила, также как, впрочем, и внешностью. Спортивная фигура как нельзя лучше подходила к мужественному лицу, которое совсем не портили высокие скулы, темные миндалевидные глаза, доставшиеся от предка-азиата. Как просочились эти черты к Никите, родители которого оба были светловолосые и светлоглазые, один Бог ведал. Но именно азиатчина придавала ему особый шарм и делала неотразимым в глазах многочисленных его пассий. До сих пор в его связях, мимолетных и подольше, преобладала чувственность. Еще ни одна девушка не тронула его за душу, ни за кем ему не захотелось пойти на край света.

Неделю «оранжевая девушка» стояла перед его мысленным взором. Будто сказочный персонаж, внезапно возникший и тут же исчезнувший. «Может, она мне привиделась? Или приснилась?" - думал он, снова лежа в шезлонге и снова дремотно-лениво оглядывая пляжных завсегдатаев. Наконец устав от жары и сонной одури, он взял лодку и энергично работая веслами поплыл в сторону безлюдья. Было такое местечко с каменистым берегом и дном. Там почти никто не купался, разве забредала какая-нибудь романтическая особа с книжкой. Он греб, сидя спиною к носу лодки. Пляж удалялся вместе с гомоном детских голосов и криками волейболистов. Лодка легко скользила по воде, и Никита безмятежно посматривал на небо, на легкие, клочками ваты облака, на мелкие волны озерной глади, рассекаемой веслами. Покой и тишина обволакивали его сознание, и состояние сладкого забытья медленно охватывало обнаженное тело. Весла почти беззвучно рассекали воду. В это мгновенье за спиной что-то тяжелое с шумом обрушилось в озеро. Никита резко обернулся, лодка накренилась. Что-то или кто-то явно не стремилось вырваться на поверхность. Никита быстро греб к тому месту, где расходилась широкими кругами вода. Нацепив маску для подводного плавания, он прыгнул с лодки и стал погружаться в глубину. Через несколько секунд зрение различило женское тело с развевающимися волосами, медленно опускавшееся на дно. Никита заторопился, ему показалось, он узнал эти струящиеся в воде волосы. Приблизившись, он обхватил скользкое тело руками и стал толчками подниматься вверх. Он понял, что утопленница - оранжевая девушка. Не без труда он перевалил тело через борт лодки, скинул маску, и, тяжело дыша, перевалился в лодку сам. Девушка казалась мертвой. Никита заставил себя подняться и, не теряя времени, начал давить на грудную клетку, зная "Правила спасения утопающих", в данном случае - утопшей. Фонтан воды хлынул изо рта девушки. Чтобы она не захлебнулась, Никита повернул ее лицо вбок, пощупал пульс на сонной артерии: сердце билось глухими ударами. Девушка была жива, но нуждалась в помощи врача. Никита, не сводя взгляда с шеи, где билась тоненькая голубоватая жилка, изо всех сил греб к спасательной станции. Казалось, лодка не плыла, а летела, едва касаясь водной глади озера.
- Зачем? Зачем вы спасли меня? Кто вас просил об этом? Я все равно не буду жить, - слезы скатывались, не растекаясь, как мелкие бусинки, по ее бледно-загорелому лицу. - Вы не имели права. Вы не должны были мешать человеку умереть... утонуть... Я побоялась упасть на камни... Я могла не разбиться насмерть... Зачем вы пришли? Ждете благодарности? Нет! Уходите!
- Вас зовут Вероника? - тихо спросил. Никита.
- Что? - она осеклась, замолчала, непонимающе глядя на него, будто до этой секунды она говорила то, что сказала, не ему, а самой себе.
А Никиту внезапно охватила жалость к беспомощно лежавшей на кровати совсем незнакомой ему девушке. Ему захотелось прижать к груди ее хрупкое, стройное тело, пригладить ее растрепавшиеся оранжевые волосы, провести ладонью по бледной щеке, успокаивая, как ребенка... Такие чувства он испытывал впервые, и ему нравилось состояние охватившей его жалости и... нежности.
- А вы? Как вас зовут?
- Никита. Я видел вас несколько дней назад на пляже.
- Да. Вы лежали в шезлонге. Я подумала, что больше вас не увижу. В тот день я приняла решение...
- Молодой человек, вам пора, - в палату вошла медсестра со шприцем в руке. - Можете навестить Быстрову завтра, с трех до пяти.
- Спасибо. До завтра! - он кивнул, прощаясь, и поднял руку в прощальном жесте.
- Прощайте!
Никита не услышал, он закрыл за собой дверь.

С утра назавтра, он не находил себе места. Нечего было и думать о работе: о переводе с русского на русский. Он работал в небольшом, но весьма прибыльном издательстве их областного центра, книги которого пользовались спросом по городам и весям России, возможно благодаря одному-единственному человеку, ему, Никите Богородскому. Это был его псевдоним. Настоящая фамилия звучала просто: Лунев. Именно он занимался самым трудным делом: разбором рукописей, поступавших из разных республик. Возможно, авторы непонятно как, но знали, что малейшую искру таланта, неординарности сюжета, то есть всего того, что делает нынешнюю, так сказать, современную читаемую, а главное, покупаемую, несмотря на цены, литературу, которую он лично считал сиюминутной, ширпотребовской, именно он заметит, оценит и даст дорогу к читателям, а значит, к гонорару, а может, и к известности. Никита Лунев обладал талантом огранщика: из природного алмаза он умел сделать бриллиант, условно выражаясь. Из фантазий полуграмотного графомана он делал текст, интересный для среднего, как говорилось в советские времена, читателя; из дневниковых записок сексуально-озабоченной, чаще одинокой мамзель он мог соорудить вполне приемлемую повестушку, окрещенную в издательстве "любовным романом". Его труд оплачивался по высшему разряду, авторитет был незыблем, даже изредка он позволял себе малую толику диктата, то есть изображал из себя диктатора, хотя он был малюсеньким винтиком, в должности всего-навсего редактора в сложнейшем механизме издательской системы в обществе, пребывающем между неомонархизмом и постсоциализмом с примесью начальной стадии капитализма. Именно благодаря его незаурядным мозгам заштатное издательство стало популярным, нагло конкурируя с крутыми московскими издательствами «ЭКСМО», «Центрополиграф», «Вагриус» и другими. У Никиты помимо великолепного знания литературного русского языка было знание диалектов, особенностей речи детей, подростков, а также профессиональных жаргонов и жаргонов определенных слоев общества, в том числе преступных. Люди, восхищавшиеся его способностями, говорили, что его дар - от Бога, завидующие ему, пугали Дьяволом. Сам Никита знал про себя, что он может перевоплотиться в любого героя любого произведения в смысле языка, поведения, поступков. Может, как великий- Шекспир, перевоплощавшийся в стольких своих героев трагедий и комедий.
Ценность и необходимость Никиты в качестве винтика создала ему относительную независимость в смысле материальном, и что важнее - он мог распоряжаться своим временем по собственному усмотрению. Он мог работать до самозабвения сутками, но умел и отдохнуть со вкусом, слетать, к примеру, в любую точку России. В дальнее зарубежье его пока не тянуло, он - не Лермонтов, погибший в двадцать шесть лет, он только-только в этом возрасте начинает ощущать вкус к жизни, к природе, к женщинам, делая фантастические открытия, а порой испытывая жестокие разочарования. Но, к счастью, для его здорового ума и физически здорового организма он умудрялся существовать в относительном благополучии иллюзий, хотя и читал великих писателей-реалистов Ремарка, Хемингуэя и своих соотечественников. Он воспринимал жизнь радостно, взахлеб, ему не довелось еще по-настоящему страдать. У него было все, что можно желать в его возрасте: замечательный отец, отличный дом на окраине города со всеми удобствами, машина отца, на которой он ездил по доверенности. Порой, правда, он грустил о том, что рос без матери: она умерла при родах. Но отец заменил ее, не женившись больше, и они прекрасно ладили между собой. Но самое главное, он ощущал себя человеком, будучи винтиком. Но - чрезвычайно важным, в настоящее время - незаменимым. Во всяком случае, ставшим незаменимым после того, как поступили два заманчивых предложения насчет работы из Москвы и столицы Сибирского края. Он отказался, решив, что от добра добра не ищут.

Может, повсеместное благополучие слегка затуманило ему мозги, и он воображал себя изредка, особенно в компаниях, эдаким скучающим, пресытившимся, немного разочарованным в жизни Печориным, будто интуитивно сознавая, что таким он еще больше привлекает к себе внимание всех, и особенно женщин. Никита был очень влюбчив по природе, женщины влекли его тайной искусства соблазна, коим он поддавался с упоением, со страстью... Спичка, вспыхивающая мгновенно и сгорающая мгновенно. Он влюблялся, а не любил, он только гнался за призраком любви, еще не увидев ее, не познав настоящую…
- Это, вероятно, вам. Ведь вы Никита?
- Да. Что это? Где Вероника? Она жива?
- Думаю, что да. Она ушла ночью через окно. Отчаянная, должно быть, девица. Рано утром я должна была взять у нее анализ крови, захожу, а ее нет. На постели - письмо. Зря вчера ее в общую палату не перевели, оттуда не сбежала бы.
Никита несколько секунд тупо смотрел на заклеенный конверт, с его именем вместо адреса. Он едва ли слушал, что говорила медсестра, настолько неожиданным было случившееся.
- Простите, я пойду... Спасибо. Простите, милая девушка, а в медкарте есть ее адрес?
- Я смотрела медкарту. Вместо адреса врач приемного покоя записал: временно нигде не проживает, приезжая.
- Вот как? Странно. Еще раз благодарю, что передали мне письмо.
- Ну, что вы! Не за что. Я просто вас запомнила вчера, - она кокетливо улыбнулась.
- Прощайте! - Никита поспешно покинул палату реанимации.
Он вышел из больницы «скорой помощи», дошел до ближайшей скамейки, опустился на нее, предварительно расстелив газету, и принялся читать довольно длинное послание, написанное детским округлым почерком. По мере чтения на лице Никиты отражалась целая гамма чувств: добрая улыбка вначале письма сменилась недоумением, жалостью...

Письмо Вероники Быстровой
Я к вам пишу, чего же боле? Что я еще могу сказать? Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать...
Простите, Никита, спаситель мой нежданный, я даже не знаю, любите ли вы Пушкина. Я люблю его всей душой. Меня на районе называли литдевочкой, то есть литературной девочкой. Я среди них была одна такая. Читающая. Знающая классику. Особенно стихи. Я могла читать наизусть часами, и они слушали. И даже плакали. Прости, Никита, я как на исповеди перед попом. Я, правда, попов не люблю, у них глаза масленые. Я буду откровенна, потому что мы с тобой никогда, никогда, никогда не увидимся. Ты помешал мне уйти из жизни, из подлой жизни, где только тьма и нет света. Откуда взялся ты, такой светлый? Мне ввели, по моей великой просьбе, промедол, и я пишу тебе несуразное письмо, все смешивая, как хозяйки смешивают салат. А хочешь, я расскажу тебе о своей маленькой, никчемной жизни? Хочешь? А лучше порви письмо сейчас и не читай дальше. Ты – мужественный, ты настойчивый мужчина. К сожалению, я не узнаю, кто ты.
Мои родители умерли рано, от лучевой болезни, они были физиками, а моя тетка, помешанная на литературе, взяла меня к себе. Она была мать-одиночка, ее сын был старше меня на три года. Я не хочу бередить свою душу, вернее, то, что от нее осталось, неприятными воспоминаниями.
Сын тети Агнессы с малолетства стал наркоманом, воруя у матери и в школе у одноклассников деньги. Потом он сел в тюрьму за убийство и выяснилось, что он был членом шайки, где главарем был многоопытный бандит. Я росла сиротой, развитие физическое и умственное, как не раз говорила тетя Агнесса, у меня было замедленное. Она даже обзывала меня "дебилкой", но я не знала, что означает это слово, и не обижалась. В общем, скучная и банальная моя история, Никита. Даже и не знаю, зачем я вдруг решила исповедаться перед тобой. Ты же не поп. В церковь я не хожу, хотя внутри что-то есть, может, вера в помощь, а кого: Бога, людей? Я не знаю.
Если все же ты решил дочитать письмо до конца, то дальше будет страшнее. Мне было тринадцать, когда Сенька, мой двоюродный брат, то уговорами, то угрозами, заставил меня попробовать какие-то таблетки. Утром я ничего не помнила, даже то, что стала женщиной. Наверное, мне не повезло с самого детства, когда умерли родители. Тетка была сильно пьющей женщиной, ей была безразлична я и даже собственный сын. Почти каждый вечер она приводила мужчин и устраивала пьянки. Я с большим трудом закончила семилетку, и Сенька предложил мне закончить образование в лесу, и я, не думая, согласилась.

Мне кажется теперь, когда я в здравом уме, что в тот период жизни я постоянно находилась под воздействием чего-то, что делало меня безвольной и совершенно пассивной. Сенька отвез меня в лес, в избушку на курьих ножках, где вместо безобидной бабы Яги оказался злой Кащей Бессмертный. Он восседал в кресле, похожем на трон, и стоявшем на возвышении, и взирал на нас, подростков, одурманенных наркотиками и копошившихся на полу. Наверное, в дурдоме условия содержания психов лучше, чем было у нас. Наверное, мы все были похожи на обезьян и своими ужимками развлекали хозяина. Нас поили водой, кормили хлебом и "герычем" три семерки. Были еще зрители: два подручных хозяина и женщина с лицом, как посмертная маска, в халате на голое тело. Она называла себя Геллой. Может, она была сумасшедшая на самом деле, а может, притворялась. А может, весь дом был приютом для сумасшедших. Странно, но на чердаке этого большого каменно-кирпичного дома оказались книги, сотни книг, валявшихся огромной кучей на пыльном полу. В один из дней, оказавшись в просветлении, я случайно попала на чердак. Я набросилась на книги, как на лекарство от безысходности своего существования. Никто не искал меня, и я читала днем, а вечерами при лунном свете, а когда уставала, то ложилась на книги, подкладывала их под голову и закрывалась старой-престарой шинелью. Во сне я разговаривала с Пушкиным, и он рассказывал мне, что Татьяна получилась у него удивительно цельной натурой, он даже не ожидал, а вот Ленский при всей его положительности подкачал, в смысле ума и характера. А Татьяну ему жаль, дескать, до сих пор. Нет уже таких женщин, таких цельных натур нет! Как-то я спросила его об Онегине. Он ответил, что Онегин, к сожалению, получился двойственен, оказался не явно выраженным типом. И все же мой Онегин пытался вернуться к чувствам, когда он встретил зрелую Татьяну, а ваши Онегины как мертвецы, не похороненные на кладбище... Да... а Татьяны... - сказал он и замолчал. - Их нет... Только самки, имитирующие чувства ахами и охами во время секса. Стыдно и... противно...
- А я, Александр Сергеич, тоже самка? -, и в этом месте сон прервался.
- Вот ты где, богиня Ника! - на чердаке возник Сенька, схватил меня за руку и потащил, полусонную, вниз, в ад...
Не помню, как я оказалась на дороге, как выбралась из леса, а может, мне кто-то помог. Очнулась я в больнице, опутанная какими-то резиновыми трубочками. Не помню, сколько дней я была без сознания. Если бы на этом и закончилась моя невеселая история ...
Угораздило доктора, который был опытным наркологом и вывел меня из преисподней на свет Божий, влюбиться в меня, свою пациентку. Он постоянно был возле меня, и дни, и ночи, особенно первые дни моего пребывания в реанимации. Я не соображала, что происходит, наверно, от того, что мой организм долгое время подвергался воздействию наркотиков. Простите, я пишу так ужасно, каким-то несуразным языком, а мне небезразлично, что вы обо мне подумаете. И я пишу так, как будто не о себе, а о другой, которую я вижу со стороны. Стараюсь приблизиться к ней, а она не допускает, и я вынуждена объясняться отстранено, вроде, она чужая мне.

Доктор влюбился в пациентку, а его любила медсестра, она была его любовницей. Она ревновала его и злилась, а меня возненавидела, будто я виновата. Он ничем не выказывал свои чувства, никак их не проявлял, только излишне беспокоился о моем состоянии. Вообще-то отношение к больным не было слишком заботливым. Весь персонал не одобрял поведение доктора и осуждал его. Тогда он придумал оправдание своему поведению, сообщив всем, что я его дальняя родня, и что он случайно узнал об этом. Но его наивная ложь не спасла меня. От ненависти медсестры.

... Эта Гекуба намеренно инфицировала меня кровью, зараженной СПИДом. И бесполезно обличать и что-то доказывать. Я знаю, что была здорова до больницы. При выписке у меня взяли анализ крови и обнаружили в ней ВИЧ-инфекцию. Я сбежала из больницы и некоторое время скрывалась в лесу, в заброшенной сторожке. Наконец приняла решение. А в день побега я побывала на пляже, искупалась, чтобы смыть с себя больничные запахи. Тогда я увидела вас, Никита. Прошло несколько дней, и я пошла топиться.
Я прощаю вас, ведь вы не знали, что помешали мне осуществить задуманное. Я просто обязана умереть, чтобы не взять грех на душу, чтобы никогда никого не увлечь за собой, обреченной. Мне говорили, что я красива, что меня можно полюбить, и меня полюбил доктор, но я не хотела этого, я не знаю, что с ним и не хочу знать. Избави вас Бог, Никита, полюбить меня. Вы больше меня не увидите, не услышите обо мне. Меня нет в вашем мире живых! Буду благодарна вам, единственному человеку, которого я смогла бы полюбить, не будь обреченной на смерть, если вы поставите в нашей маленькой церкви свечку за упокой моей безгрешной души. Ведь мне всего семнадцать.
Прощайте, не ищите меня, все будет напрасно. Я - не любовь, я призрак любви. Позвольте на прощанье, на вечное прощанье поцеловать вас? Поверьте, я молчать хотела. Возможно, моего стыда вы б не узнали никогда, когда б надежду я имела... Но, увы, ни малейшей надежды нет. Я выбрала самый приятный способ уйти из жизни. Никогда не стану вашей. Прощайте. Вероника.



1





История искусства | Живопись | Скульптура | Фотоискусство | Библиотека | Астрология | Магия | Карта сайта

При использовании материалов упоминание проекта Виртуальный художественно-исторический музей приветствуется!
Если обнаружите ошибку в статьях или дизайне сайта, просьба сообщить. Пожалуйста, свяжитесь с нами .
От счастливых обладателей браузеров IE6 и более ранних версий сообщения по поводу дизайна и вёрстки не принимаются.
Бронзино Картины
Художники России

Дизайн Bottom


Copyright 2004-2017 © Small Bay Ltd