Арт Small Bay

01

Зойка – цыганское отродье
Светлана Ермолаева

Глава первая

– Жизнь моя, Зоенька, доченька... – юная женщина склонилась над свертком. – Если бы не ты…
Пожилая няня, глядя на нее, добродушно улыбалась.
– Уже и имя придумала. Папка-то согласится?
– Бросил нас папка... И не узнал, что дочь у него, –
рассеянно обронила Ульяна, продолжая восторженно разглядывать чудо: собственного ребенка.
– Ох ты, таких раскрасавиц... – няня укоризненно покачала головой. – Пожалеет еще...
– Вряд ли. На образованной женился, она – кандидат наук, старше его на целых десять лет! – Ульяна вздохнула легко:видно, отстрадалась уже, отревелась. – Я ему зла не желаю.
У меня теперь другая радость: доченька моя. Я ведь, няня, с жизнью покончить хотела, как он меня бросил, уже и уксус приготовила, а тут она, Зоенька моя, тук-тук в живот: – Ты что, мамка, сдурела? А меня за что убить хочешь? Опомнилась я. И правда, ополоумела, что ли? Да мы вдвоем любые беды одолеем!
– Умница, Улюшка! Детки-то безвинными рождаются. Грех великий их жизни лишить. Бог даст, все у вас хорошо будет. Найдется еще и человек порядочный.
– Спасибо, няня, на добром слове. Люблю я его, проклятого, и всегда любить буду. Как сошлись, он мне всю правду сказал. Она его обманом женить хотела, сына родила, три годика теперь. Обещал Леша на мне жениться, а потом затосковал, заскучал да и подался к сыну. А я не знала, что беременна, сильно переживала. Ходила, ходила и надумала... – глаза ее наполнились слезами.
– Ну-ну, дочка, тебе теперь за двоих думать надо. Ты расстроишься, и она плакать будет. Все через молоко передается. Давай свою Зойку сюда, спит уже.

В нескольких метрах от окраины городка начиналась березовая роща. Она тянулась вдоль дороги до соседнего села. В те осенние теплые еще сентябрьские дни она вся золотилась, пронизанная угасающим солнцем. Редко между берез мелькала калина с темно-бордовыми листьями и красными гроздьями ягод. Возле самой дороги, не углубляясь в рощу, раскинулся цыганский табор. Яркие шатры и одежда, гармонируя с нарядом рощи, создавали веселое разноцветье.
Все лето здесь кипела жизнь, с раннего утра слышались гортанные крики мужчин и женщин на смеси цыганского языка с русским, детский плач и визг. В эти осенние дни табор стоял притихший, люди разговаривали вполголоса. Все женщины, кроме больных и немощных, собрав детей, подавались в город на промысел: кто гадал, кто просил милостыню, кто выглядывал, где что плохо лежит. Мужчины пасли коней, лудили, паяли, торговали чем придется, меняли шило на мыло – на базаре, в торговом центре. Все тащили в общий котел.
А притих табор потому, что умирал их вожак – еще не старый Граф. Много лет он водил их по просторам Родины, не одно поколение выросло на его глазах. От стара до мала – все беспрекословно подчинялись ему. Так было у цыган заведено. Уж если кого выберут вожаком, то власть его едина и неделима. Умирал Граф тяжело, от мучительных болей в животе. Вместо лекарств пил водку. Едва в бутылке покажется дно, как другая, нераспечатанная, стоит возле изголовья. Граф уже не подымался, не спал, лишь на час, другой проваливался в забытье. Жена его Федра в город не ходила, постоянно была при нем и спала возле. Граф умирал счастливым, его единственная дочка-любимица Настасья, подарила ему внучку. В честь прабабки ее назвали Зарой. «Заринка»,– звала ее юная мать. Федра по несколько раз на дню, по просьбе деда, клала ему на постель внучку. Затуманенный болью и хмелем взгляд восторженно ласкал крохотное личико.

Нянчила крошку Зару бабка. Настасья скоро оправилась после родов и пошла на заработки. Она плясала с бубном, развлекая на базаре зевак. Ее дядя по матери водил медведя, показывая нехитрые номера: боролся со зверем, заставлял его ходить на задних лапах, плясать под гармошку. Медведь вырос в таборе, попал к цыганам медвежонком. Был добродушным по характеру, любил детишек, но и воришка был отменный. Обожал таскать сладости.
В одну из ночей в шатре Графа произошло несчастье. Настасья ушла на посиделки к подружке. Граф, измученный болезнью и бессонницей, вдруг провалился в тяжелый сон, больше похожий на беспамятство. Федра со страхом приложила ухо к самому рту мужа: дышит! Она убаюкала внучку, сунув ей в рот тряпицу с жеваным хлебом, положила возле себя и тоже уснула без памяти. Сколько ночей не спала как следует. Уже и счет потеряла. Сон увидела, вроде, волосы у нее все выпали, совсем облысела.
– Федра... плохо мне… – хрипло позвал Граф.
А ей показалось: кричит он. Вскочила, кинулась к мужу, налила полный стакан водки, наклонилась, приподняла одной рукой голову, другой – поднесла стакан ко рту. Граф уже не ощущал ни запаха, ни вкуса спиртного, пил как воду. Но – легчало, он переводил дух. Федра оставила мужа, подошла к внучке и – отпрянула в ужасе. Ноги подкосились, и она осела на пол. Девочка была мертва: синее личико, выкаченные глаза, изо рта торчал конец тряпки. Она задохнулась самодельной соской. Вот тебе и сон, означающий утрату. Еще не веря, Федра судорожно распеленала ребенка. Тельце было холодное. Федра зажала в груди готовый вырваться крик, снова спеленала труп, укутала в лоскутное одеяльце, кружевом прикрыла личико, поднялась, взяла котомку, сунула в нее заступ, белую простынку, теплое одеяло, накинула на плечи шаль и выскользнула из шатра со своей жуткой ношей. Была глухая ночь.
Кладбище находилось за рощей. Она быстро добралась туда, без труда отыскала детскую могилку. Федра была здесь несколько раз и знала, где она находится – с нарядной голубой оградкой. Вытащила из котомки заступ, разрыла могильный холмик, выкопала небольшую нишу. Перепеленав тело в белую простынку и укутав в теплое одеяло, уложила в углубление. Постаралась сделать все аккуратно, чтобы могилка выглядела как и прежде.
– Ну, вот, Заринка! Не так одиноко тебе будет. Царствие тебе небесное, голубка моя безгрешная, – Федра вытерла скупые слезы, перекрестилась, поклонилась низко, в пояс, и поспешила в город, пока ни рассвело.

Утром в таборе поднялся переполох. Настасья вернулась в шатер, еще темно было, ни дочки, ни матери. Отец весь в поту, с закрытыми глазами, хрипя, мечется на постели.
– Ох-х-х... Федра... где ты... помираю... внучку дай...
Настасья влила с полстакана водки в его рот, с силой разжав белые крепкие зубы. Отец обмяк, впал в забытье. Она опрометью кинулась из шатра на поиски матери.
– Где Федра? Кто видел ее? Где моя мать? Где Заринка? – она заглядывала во все утолки, тормоша спящих.
Скоро весь табор был на ногах. Возле шатра Графа собралась толпа. Простоволосая Настасья рыдала.
– Отец умирает... Где мать? Что случилось с ней? Он внучку просит – попрощаться.
Она то заходила внутрь шатра, то появлялась в проеме.
– Что наказал? – спросил кто-то.
– Да... да... кого выбрать нам?
– Кому казну доверить?
– Кто достоин?
Цыгане гомонили все разом, но негромко, уважая умиравшего. Вдруг кто-то вскрикнул, показывая .рукой на дорогу. Все замолчали, повернулись.
– Федра! Федра идет!
Пожилая цыганка от быстрой ходьбы разрумянилась, запыхалась. Толпа расступилась перед ней, и она очутилась перед входом в шатер.
– Мам! – кинулась к ней Настасья. – Ну, слава богу, нашлась. А Заринку зачем брала?
– Погоди, дочь. Приболела она, в город носила, – Федра крепко прижимала сверток к себе. – Потом, потом... Как отец?
– Умирает...– Настасья всхлипнула. – Заринку просит…
– Ты побудь здесь, – распорядилась Федра. – Я сейчас, – и она вошла в шатер.
Граф агонизировал. Один Бог знал, какими усилиями он цеплялся еще за жизнь. Федра опустилась на колени, положила сверток с ребенком на постель, взяла бессильно лежавшую вдоль тела руку мужа, прижала к груди.
– Николай, слышишь меня?
– Федра… ты... звал тебя... помираю… – каждое слово давалось ему с трудом. – Казну храни... новому отдашь... пусть сами... решают... Серегу можно... передай наказ... Прости... если обидел... Похороните здесь... Кочуйте на юг... Внучку дай...
Федра подняла чужого ребенка, приблизила личико к губам мужа.
– Благослови тебя Господи, родная моя... – прошептал Граф и тут же испустил дух.
В шатре горела свеча, по углам было темно. Федра положила захныкавшую девочку на постель к Настасье, закрыла мужу глаза, сложила крест-накрест руки на груди, притронулась губами ко лбу. Вышла из шатра.
– Настасья, покорми дочку. А вы, ромалы, слушайте, – Федра выпрямилась, сурово свела брови в одну линию. – Отошел Граф, царствие ему небесное. Наказал похоронить его здесь, на русском кладбище за рощей и сразу кочевать на юг. Казна у меня пока будет. На свое место пожелал Сергея Кузнеца. А вы сами решайте. Теперь проститься можете... – она вернулась в шатер.
Цыгане и цыганки, друг за другом, цепочкой, шли к смертному одру, снимали шляпы, крестились, кланялись – отдавали последний долг покойному вожаку. Некоторые, постарше, целовали в лоб. Запрягли лошадь, отправились в город за гробом. Федра закрыла тело куском нового белого полотна, потушила свечу. Настасья, покормив и убаюкав дочку, безмятежно спала, приоткрыв рот и посапывая. «Сама еще ребенок», – вздохнула Федра и тихонько взяла на руки спящее дитя.
– Господи, хоть бы на месте все было, – горячо прошептала она, дрожащими руками развернув лоскутное одеяльце.
Под ним было голубое байковое, теплая пеленка, тонкая пеленка, мокрый подгузник... На пеленках метка: ЗИ.
– Слава тебе, Господи, все на месте, не калека... – истово перекрестилась Федра.
Голый младенец, проснувшись и суча ножками, моргал глазенками. Федра, наклонившись, внимательно осмотрела дитя с ног до головы. Под левой ключицей – родимое пятно в виде сердечка.
– Ой, беда, ой, плохо, бежать надо, приметная больно девка-то, – растерянно шептала она. – А похожа-то как на Заринку! Будто близняшки. И смугленькая, и чернявенькая... И росточком такая же. Хорошо, хоть Настя не нянчилась с дочкой, все я да я, не заметит подмену. А родинку прятать буду, пока жива. Господи, прости мою душу грешную! Ради мужа согрешила. Чтобы смерть его легкой была, и душа отошла бы в царствие небесное, – на коленях молилась Федра, забыв о том, что собиралась вернуть ребенка матери.
Перепеленала девочку в Заринкины пеленки, а ее вещи все завязала в узелок и спрятала в небольшой деревянный ящик на дно, где хранилось самое ценное. Ключи от него постоянно при себе носила в потайном кармане нижней юбки. «Перед смертью покаюсь, признаюсь дочке», – решила она.
Похоронили Графа, как наказал, на русском кладбище, выбрали нового вожака – Сергея Кузнеца, пожилого степенного цыгана, в каком-то колене родственника Николая Золотарева – покойного Графа. Разместились старые и малые по кибиткам, загруженным скарбом, цыганки помоложе – пешими пошли. Цыгане – с кнутами в руках верхом на лошадях, и – откочевали от благодатной рощицы. Вот-вот и дожди пойдут облыжные, затяжные. Надо на зиму до изб своих заколоченных на лесной заимке добираться. Далеко путь лежит, много километров надо прошагать, да чтобы с голоду не помереть.

Ульяна оставляла дочку на день бабке-хозяйке, у которой снимала маленькую комнатушку за печкой. Работала в больнице санитаркой. Нелегко приходилось, зато питалась бесплатно, домой еду приносила, старые списанные простыни ей на пеленки отдавала сестра-хозяйка. Вот она и вкалывала за двоих – в благодарность. От дома, правда, было далеко добираться, но приходилось терпеть. Кому она нужна, безмужняя да с ребенком? Бабкина хата на окраине ютилась, сад небольшой, огородик. Сама бабка неплохая, глуховатая, правда, кричать приходилось. Потому и пустила квартирантку с дитем малым, что плача по ночам не слышала. Да и спала старая крепко, умаявшись за день. И с дитем нянчилась, и в саду да на огороде поспевала, а еще и поесть надо было сварить. Хорошо, дочка у квартирантки спокойная, знай себе посапывает.
Ульяна подымалась в четыре утра, в пять выходила из дому, в шесть приступала к работе. Зоеньку свою всякий раз как от души отрывала уходя. Зато вечерами да в выходной с рук не спускала, целовала-миловала, наглядеться не могла на нее. Каждую точечку на теле знала, а уж родинка в виде сердечка под ключицей умиляла ее до восторга.
– Счастливая будет моя доченька! – не раз шептала она. – Дай Бог!.. И за меня тоже.
И почему-то вспоминала в такие минуты цыганку. Ульяна тогда только к бабке переехала из общежития: ей предложили освободить койку на третий день, как она из роддома вернулась. Вещи разложила и в сад вышла с дочкой. А цыганка как из воздуха материализовалась: пожилая, но статная и осанка прямая. Ульяне брови особенно запомнились: черные, густые, на переносице сросшиеся. Она даже испугалась немножко.
– Дай-ка руку, красавица, – властно потребовала цыганка.
– У меня нет ничего, поблагодарить вас, – робко воспротивилась Ульяна.
– А не надо. Поблагодаришь, когда предсказания сбудутся, – она настырно взяла-таки руку Ульяны, поднесла к глазам, долго глядела молча, хмурилась.
– Нескоро ты счастье свое найдешь. Долго искать придется, много дорог исходишь. И снова потеряешь, – она опустила руку.
– Мое счастье – со мной. Доченька моя... – беспечно улыбнулась юная мать. – Другого мне не надо.
– Один Бог ведает нашу судьбу, – загадочно проронила гадалка. – И я могу ошибаться. Но... сама увидишь...
Зашевелилась дочка, и Ульяна склонилась над ней: проснулась? Подняла голову, а цыганки и след простыл.
– Померещилось, что ли? – подумала вслух и поспешила в дом, в свою комнатушку.

Осенью светало поздно, и Ульяна выходила затемно. В то утро, как поднялась, ощутила сразу неясное беспокойство. Поискала мысленно причину, не нашла. Вроде все, как обычно. Дочка, слава Богу, здорова. Почему так сердце щемит? Она подошла к старинной колыбельке, которую бабка раскопала на чердаке. Дочка спала. Ульяна наклонилась, поправила косынку, пощупала, не мокрая ли малышка. «Что со мной сегодня? Может, понервничала вчера с этой злюкой, а сегодня сказывается?» – она пыталась все-таки отыскать причину беспокойства. Вчера на работе ей досталось от напарницы. Та обвинила Ульяну, что она сдала дежурство с немытыми полами. Пока выясняли, напсиховались обе. Напарница, хотя и напраслину возвела, ушла надутая, не попрощавшись.
– Ничего, пройдет. До вечера, радость моя! – Ульяна, стоя на пороге, послала воздушный поцелуй в сторону колыбельки.
На цыпочках проскочила бабкину комнату и вышла из дому.
Вечером обычно, дожидаясь квартирантку с работы, бабка сидела на широкой завалинке, а рядом – в большой корзине – укутанная в теплое одеяло лежала девочка. Ульяна от калитки уже бегом бежала: как там ее ненаглядная доченька? А тут открыла калитку: бабка сидит, а корзины нет. Ульяна сначала даже шаг замедлила, вроде, надеясь, что корзина появится; а потом как кинется бегом по тропинке.
– Заболела? Что с ней? – и в дом бегом.
Бабка и слова молвить не успела. Через минуту выбегает жиличка, белая, как известка, трясется вся...
– Что? Где? «Скорая» увезла? Что же вы молчите? А бабка тоже вскочила перепуганная.
– Дак... дочка...
– Где она? – Ульяна схватила бабку за плечи, затрясла.
– Я думала, ты с собой забрала ее, – еле выговорила бабка: тут жиличка трясет, тут саму страх обуял.
– Да вы что? – Ульяна отступила от бабки на шаг. – Когда я ее забирала?
– Я пошла утром с кашкой, а колыбелька пустая...
Ульяна без сил опустилась на завалинку.
– Бабуся, – вдруг хрипло сказала она. – Может, кто-то из нас с ума сошел? Я оставила ее дома; вы спали, я ушла на работу. Дальше!
– Я пошла с кашкой...
– Сколько времени было?
– Да к полудню где-то, всегда так кормлю, ты сама указала...
– О Господи! Как она могла исчезнуть? Куда? Не сама же ушла? Бабуся! Что делать, посоветуй! Ты век прожила, всякое повидала...
– Раз не ты взяла и не я, значит, еще кто-то.
– Зачем? Когда? Кто?
– Я в огороде копалась, могла не видеть, слышу плохо, – оправдывалась бабка.
– Украли! Конечно, украли! – Ульяна вскочила на ноги, готовая ловить вора. – А может, пошутил кто?
Вдруг мелькнула сумасшедшая мысль, что ее любимый Леша разыскал их, спрятался где-нибудь с дочкой и посмеивается.
– Бабуся! А мужчину вы случайно не видели?
– Нет, что ты, я бы сразу сказала.
– Я сейчас, – и Ульяна кинулась обратно в дом.
Бабка сидела виноватая на завалинке, а бедная мать обыскала весь дом, чердак, подвал, погреб – все, где можно было спрятаться или спрятать.
– Я пойду в милицию.
– Темно уже, поздно, завтра утречком пойдешь, – попыталась отговорить бабка.
– Да я не доживу до утра. Нет, нет, я иду, может, ее уже принесли туда, кто-нибудь украл, потом одумался и подбросил кому-нибудь. А человек и отнес в милицию. Куда еще...
Ульяна отпросилась на работе и целые дни, до позднего вечера занималась поисками пропавшей дочки. Где только она ни побывала. Все больницы обошла, детский дом, в милицию по несколько раз на дню заходила, объявления по всему городу расклеила. Долго кружила вокруг морга – в ужасе представляя мертвецов. Наконец решилась, вошла. И сразу зажала нос. Из-за стола возле двери поднялся пожилой врач в очках.
– Девушка, вам кого?
Ульяна поманила его рукой за порог. С облегчением вдохнула воздух.
– Ой, простите, пожалуйста! Я дочку ищу...
– До-очку? – врач присвистнул. – Да ты сама еще соплюшка.
– Доктор, у меня, правда, дочка пропала. Ей месяц всего... – Ульяна заплакала.
– Ну-ну, не плачь. Найдется твоя дочка. Кому нужен чужой ребенок? Своих не всегда есть чем кормить. Нету у нас таких малышек, слава богу!
Ульяна даже на городской свалке побывала, все облазила. Совсем голову потеряла, на себя непохожа стала. Никаких следов от Зоеньки, будто в воздухе растворилась. Милиция руками разводила: ни одной зацепки. Ульяна вышла на работу, надо было на что-то жить, чтобы продолжать поиски. Вечерами и по воскресеньям она продолжала бродить по городу, заглядывая в каждый укромный уголок. Все подвалы облазила, все чердаки, все сараи осмотрела, которые незапертые были.

01

Яндекс.Метрика