Арт Small Bay

02

Зойка – цыганское отродье
Светлана Ермолаева

Прошел месяц. Вернулась она как-то поздно вечером домой, а у бабки в гостях соседка-одногодка сидит, через три дома жила.
– Слышь-ка, дочка, – обратилась хозяйка к Ульяне, – че Матрена говорит. Скажи ей сама, Мотря.
– У тебя дочка когда пропала?
– Месяц прошел, – устало ответила Ульяна.
– Точно, четверг в тот день был. Я раненько к заутрене в храм собралась да и шла себе потихоньку. Аккурат супротив Агашкиных, это через дом от вашего, цыганка навстречу
быстро-быстро идет, и что-то под шалью держит, вроде, сверток какой. Меня увидала да и совсем бегом кинулась. Я еще, помню, перекрестилась да подумала: «Откуда ж она в такую рань? Вот воровка! Уже стянула что-то...».
Ульяна перебила.
– А что же вы раньше не сказали?
– Откуда ж я знала, что дочка у тебя потерялась. Я приболела тогда, с неделю провалялась, а потом племянник за мной приехал на машине, к сестре отвез. Вот только вернулась и к подружке. Она мне и рассказала о твоей беде. Я и вспомнила ту цыганку.
– А какая она была? Молодая? Старая?
– Темновато еще было, я плохо разглядела, да и быстро она проскочила мимо. Вроде, моложе меня, но пожилая, высокая такая, со статью.
– Это же гадалка та! Она и дочку мою видела, – ужаснулась Ульяна. – Она, она! Проклятая... Еще сказала, что я счастье буду долго искать. Господи, значит, жива, моя девочка, моя Зоенька... Не убила же ее цыганка. Зачем? Просто украла. Может, деньги хотела выпросить? Или вещи?

Впервые со дня пропажи девочки Ульяна расслабилась: появилась надежда, что дочка жива.
– Сейчас прямо и пойду к цыганам, – засобиралась она. – Все отдам, что попросят, только пусть вернут мою девочку.
– Куда опять на ночь глядя? – всполошилась бабка; она уже свыклась с жиличкой, как с родной обращалась. – Цыган-то в городе не видать давно. Это летом так мимо дома и шастали, так и шастали.
– И, правда, не видать, – подтвердила и Матрена. – Я после болезни их и не видала ни разу.
Ульяна вспомнила, что и сама их не видела давно. Мимо базара каждый день пробегала – постоянно они там околачивались, а с месяц как исчезли, будто ветром сдуло.
– Точно, – подумала она вслух. – Как Зоенька пропала, так и они исчезли. Может, из-за нее? Чтоб не поймали? Раньше не верила, что цыгане детей крадут, думала, зачем они им. О Господи! Нет, все равно пойду!
– Охолонись, дочка! Засветло.сбегаешь, тут недалече, в роще ихний табор стоял.
Ульяна послушалась, страшновато за городом одной, там и кладбище рядом. Ночь скоротала кое-как, проворочалась с боку на бок, едва засерело за окном, подхватилась и бежать на край города. Несколько домов, и вот она – окраина, и роща виднеется вдали. Припустила Ульяна что есть духу и пробежала то место, где табор располагался. Потом мелькнуло в мозгу: в кострище ногой наступила. Вернулась назад. Уже рассвело. Никаких признаков живой души. Несколько проплешин от костров, конские каштаны тут и там, обрывки тряпок, побитая тарелка, несколько обгоревших игральных карт.
– Они украли, больше некому. Еще тогда, наверное, эта карга задумала свое черное дело. Ишь, что сказала: Нескоро счастье свое найдешь, – Ульяна говорила вслух: кругом ни души. – Не на ту напала, противная гадалка. Да я свою любимочку Зоеньку на краю света найду. Лишь бы жива была. А я чувствую, что жива. Я найду вас, воров проклятых, хоть сто лет буду искать.

В один миг Ульяна преобразилась из беспомощной, слабой, убитой горем женщины в сильную личность, бойца, готового к схватке – ради своего ребенка. Попадись ей сейчас та цыганка, растерзала бы ее в клочья. Только глубокая материнская любовь способна творить чудеса.
Ульяна уволилась с работы. Весь персонал больницы и многие больные собрали ей, сколько могли, денег, когда узнали, что она отправляется на поиски своей дочки. Одна умиравшая старушка сняла с исхудавшего пальца тоненькое золотое колечко.
– Возьми, дочка, на удачу. Храни тебя Бог! Трудно придется, продашь. Мне оно ни к чему уже.
– Спасибо, бабушка, – Ульяна расцеловала смертницу в обе щеки.
Вещи свои хорошие распродала, оставила самое необходимое, сшила холщовую сумку на длинной лямке, надела юбку темную подлиннее, кофту теплую, накидку из плотной ткани с капюшоном от дождя сама смастерила, ботинки мужские на ноги, попрощалась с бабкой и отправилась в путь – вслед за табором.
К ходьбе на большие расстояния не привыкшая, Ульяна скоро сбила ноги в кровь. Пока не сильно холодно, решила идти босиком, чтобы ноги поджили. Доходила до селения, спрашивала, не проходили ли мимо цыгане.. И мужики, и бабы – в один голос: – Проходили, с месяц уж, у Агафьи двух курей уволокли. Дальше шла, по следу табора. После них кругом приметы оставались, она уже разбираться стала не хуже сыщика. Как увидит кострище остывшее да каштанов много, значит, ночевка у цыган в этом месте была. В другое селение заходит, снова к людям.
– Цыгане не проезжали?
– Проезжали, воры проклятые...
– А мне гадала одна, ох, здорово!
– У меня полушалок пропал после них...
– Все яйца в курятнике выгребли, ироды...
Везде по себе дурную память оставляли.

Неделю, другую идет Ульяна, еда кончилась, ноги привыкли к земле, кожа на подошвах задубела – и по камешкам не больно, кисти рук и лицо обветрили, потемнели. Не узнать белолицую красавицу Ульяну. В селениях люди добрее и милосерднее, чем в городе; может, потому, что к земле ближе. Накормят, напоят странницу, ночлег предложат, если ночь застигнет. Расскажет про свою беду, сочувственно и поохают, и всплакнут. Сердобольные русские женщины, щедрые душой и сердцем, многотерпеливые, трудолюбивые, на вас земля наша держится!
Вдруг в одном селении услыхала Ульяна, что табор три дня как прошел. Ох и обрадовалась она! И отдыхать не стала, помчалась вслед. Дед по дороге попался, подтвердил, что видал кибитки цыганские, подвез ее маленько на телеге по пути. На следующий день вышла она к лесу, а там на опушке шатры разноцветные.
– Боже милостивый! Неужели?.. – Ульяна приостановилась: сердце едва ни выскакивало из груди в предчувствии скорой радости.
Передохнула, успокоилась и твердым шагом направилась к табору.
– Где главный у вас? – спросила у мальчонки-цыганенка.
– Граф, что ли?
– Граф? – удивилась Ульяна. – Это имя или должность?
– Тю, дурочка! Граф это Граф, над всеми главный, выше всех.
– Отведи к нему, а? На, конфетку! – Ульяна сунула в грязный кулачок карамельку.
– А че? Пошли!
Мальчонка завел Ульяну в шатер, а сам убежал. Через несколько минут по табору пронеслось, как вихрь: сход! сход! Все цыгане собрались возле шатра. Оттуда вышел Граф – седоволосый, черноусый коренастый цыган, за руку он держал Ульяну.
– Эй, ромалы! Эта женщина сказала, что наша цыганка украла ее грудную дочку. Сказала, что она пожилая, с густыми бровями. Все пожилые – вперед, а молодые – детей грудных приготовьте, смотреть будем.
Четыре пожилые цыганки из толпы выбрались вперед.
– А где Таисья?
– Счас приведу, – и молодой цыган выскочил из толпы.
– Гляди, молодушка! Опознавай, только грех на душу не бери, напраслину не возводи, – Граф подтолкнул Ульяну к цыганкам.

Но она уже увидела, что той гадалки среди них нет. В эту минуту люди расступились, и прямо перед Ульяной возникла сгорбленная, сухонькая старушка с клюкой. Молодой цыган поддерживал ее под руку. Она подняла вверх лицо: кустистые брови, пронзительные черные глаза, узкий впалый рот и кривой нос с бородавкой на конце. Ведьма ведьмой!
– Ох! – отпрянула Ульяна.
– Она? – грозно спросил Граф.
– Нет, нет, что вы, нет ее здесь, – испуганно отказывалась Ульяна.
– Гляди тогда младенцев.
Ульяна прошлась по ряду матерей с грудничками на руках. Нет, нету ее Зоеньки, ее солнышка ясного...
– Ну? – спросил Граф.
– Простите! Не судите строго мать, потерявшую голову от горя, – Ульяна поклонилась Графу, потом толпе.
– Бог простит! – потеплевшим голосом сказал Граф. – В нашем таборе никогда такого преступления не было. Я ручаюсь за своих людей, всех до одного. Все бабки наши на месте, слава Богу, живы-здоровы.
«Как же так? Куда девалась та старуха? Это она украла, больше некому!» – Ульяна так была уверена, что найдет дочку, и теперь не знала, как быть, совершенно вне себя от неожиданности.
– Дай руку, красавица, – услышала она.
– Не бойся, это наша лучшая гадалка, – сказал Граф.
Ульяна так задумалась, что не заметила, как все разошлись, одна Таисья рядом стояла. Она покорно протянула руку.
– Потерю маленькую найдешь большой, много лет пройдет, много дорог пройдешь, юность уйдет, красота уйдет, много встреч будет, счастье найдешь, но сама и разрушишь…
– Непонятно, бабуся, говорите. Зачем же я свое счастье разрушать буду?
– Правду говорю, вспомнишь бабку Таисъю, – и старуха, опираясь на клюку, отправилась восвояси.
– Скажите, пожалуйста, только не сердитесь на меня, глупую, а у вас недавно никто не умирал?
– Знаю, куда клонишь. Нет, три года как, слава Богу, похорон не было.
Тут Ульяну осенило.
– Я вам все рассказала, а вас спросить забыла. Ваш табор был возле М-ка?
– Так ты оттуда?
– Да.
– Ну, вот и выяснилось все. Мы там сроду не кочевали, в тех краях. Там другой табор ходит, а какой, не знаю, врать не буду. Мы ведь не одни по земле кочуем. Много таборов, много цыган, как в советском союзе много республик, много национальностей. В России – одни цыгане, в Молдавии -другие....Сочувствую тебе, но помочь не могу.
Домой Ульяна не вернулась, врезалось ей в память гадание старой Таисьи, и пошла она странствовать дальше. В родном городе никто не ждал ее, может, в чужом отыщется ее сокровище? Зиму в селении перезимует, сговорится с кем-нибудь по хозяйству помогать, одежду справит, денег подкопит, чтобы дальше идти. Сейчас след потерялся, но он обязательно отыщется, только надо верить. Сердце-вещун не обманет, найдет она Зоеньку, жизнь свою. Сорок пар ботинок износит, а найдет!

Глава вторая

...Прошли годы. Табор жил своей обычной жизнью. Федра сильно сдала, по ночам бухала кашлем, молилась Богу, чтоб избавил ее от мучений, устала она от жизни. Да еще болезнь проклятая навалилась, видно, кара Господня за грех ее тяжкий, двойной. Родную внучку, по ее вине умершую, как собаку, зарыла в чужой могиле. У матери дитя от груди отняла, украла и родной дочке чужого ребенка подложила. Ох, надо, надо грех с души снять, покаяться перед смертью. Чую, придет она, безносая, скоро. Надо поговорить с Настасьей, она умная, поймет все, как надо, и простит грех, что мать ее ради отца совершила. Не одна у нее Заринка, еще две растут. Слава Богу, трое девок у нее. И муж работящий, непьющий. Хорошая семья. Настасья, пышнотелая, белолицая, с горде-ливой осанкой женщина по зову матери пришла тотчас же.
– Тебе нужно что-нибудь, мама?
–Сядь, Настя, – Федра тяжело, с хрипами дышала, она уже не подымалась с постели, еле-еле ползала по нужде, еду ей приносила Заринка, ее любимица.
Дочь, распустив юбки веером, грациозно опустилась на пол.
– Настя, доченька, не суди меня слишком сурово, не ради себя, ради вас – отца и тебя – грех я совершила тяжкий. Вот за него и мучаюсь, видно, – она закашлялась.
– Не пойму я, о чем ты. Какой грех?
– Ох-х-х, доченька! Язык не поворачивается... Но надо, надо. Только ей без нужды не говори, Заринке...
Настасья глядела на мать, сгорая от любопытства.
– Заринка... не твоя дочь... – выдохнула, наконец, Федра.
Настасья звонко, от души, расхохоталась.
– Ты что, мама? С головой у тебя вроде нормально было... Заринка, кровинка моя, да она же вся в меня – и характером, и повадками. И руки у нее ловкие, в точь, как мои. Никто так во всем таборе не умеет вокруг пальца обвести девок да баб глупых, но с кошельками тугими... А пляшет как?
Кашляя и задыхаясь, Федра поведала дочери о том, что она совершила семнадцать лет назад.
– Не верю, – твердо заявила Настасья, выслушав материну исповедь. – Не может чужой крови девка такой похожей быть на меня. А как гадает? В точности, как ты в молодости. Ох, мать, смутила ты мою душу. А доказательства? Что у тебя есть?
– Родинка под ключицей. У твоей дочери не было.
– А может, и была, да я не помню, а?
– Вещи ее я храню, на пеленках метка есть.
– Где они? – уже другим, упавшим голосом спросила дочь.
– В моем ящичке деревянном, принеси... – Федра долго шарила в юбках, наконец, извлекла ключик маленький, затейливый, давным-давно, еще в юности, Николай ее смастерил и ящичек с замочком, и ключик к нему. «Богатство копить будешь», – смеясь, сказал тогда. А она сколько лет грех свой прятала, а не богатство. Настасья с дрожью в пальцах перебирала детские вещи. Тонкая пеленка и подгузник пожелтели от времени. В уголке пеленки синими шелковыми нитками было вышито: ЗИ. У Настасьи и руки опустились.
– Как же ты столько лет молчала? Как терпела? Бедная ты моя... – Настасья обняла мать, прижалась к ней лицом. – И зачем сказала?
– Ну, как же, дочка! У девочки мать была. Я ведь ее несчастной сделала. Она без памяти дочку любила! Светилась от счастья... Все эти годы ее лицо перед глазами. Заринка сильно на нее похожа. И на тебя тоже, дочка. Вот ведь уродилась какая...
– Лучше бы ты в роддоме брошенного ребенка взяла! Чем у живой матери...
– Ты, наверное, не помнишь, что отец-то помирал уже, а все внучку требовал? Вот я и торопилась. Думала, покажу ему, утешу и назад отнесу. Может, сама придет искать. Я и отдам. Тем более бабка одна навстречу попалась, когда я с девочкой убегала. Правда, под шаль ее спрятала. Но могли заподозрить: в такой ранний час цыганка бежит. А потом все как-то навалилось разом: и похороны, и отъезд, и у тебя грудь болела – чтобы вылечить, нужно было кормить. Ну, что я могла сделать? Металась, мучилась да и решила на Бога положиться. Да еще думала, молоденькая совсем та женщина, будут у нее дети, а что сейчас без ребенка осталась, так наоборот, быстрее замуж выйдет. По всему видно, безмужняя она была. Я ведь не раз мимо проходила, мужика не видела.
– Значит, грех свой на меня переложила? – с упреком спросила Настасья. – Я ведь ни за что с Заринкой не расстанусь, моя она, мы ее вырастили, воспитали из нее настоящую цыганку. Не скажу я ей, хоть режь меня. И тряпки эти выброшу.
– Нет, Настя. Говорить без нужды не надо. А вещи сохрани – на всякий случай. Все мы смертны. Ну, иди с Богом. Устала я...

Заринке исполнилось семнадцать. Она была в таборе всеобщей любимицей: добрая, чуткая, ласковая, лучшая плясунья, искусная гадалка, прекрасная портниха, ловкая плутовка. Зара великолепно владела русским языком, чисто говорила по-цыгански, изо всех цыганок она одна умела читать и, управившись со всеми делами, наплясавшись вдоволь у костра, до глубокой ночи читала толстые романы о любви. Она крала их в читальных залах, в сельских библиотеках. Раз-другой придет, как пай-девочка, посидит-почитает, поглядит тайком по сторонам, что к чему. В третий раз выберет момент, секунда – и книга исчезла в юбках. Все сходило ей с рук. Таким взором чернущих бархатных глаз одарит человека, что он и растает весь. Точеный короткий носик, четкого рисунка полногубый рот, стрельчатые ресницы и тонкие изогнутые брови – таким был портрет красавицы Зары. Точеная фигурка с маленькой круглой грудью, длинная шея, спрятанная до подбородка под глухим воротом блузки, маленькие ступни ног, изящные кисти рук выделяли ее из любой толпы. Если бы она не была доброй и ласковой, ее красоте и удаче, наверное, завидовали бы. Но у Заринки была такая щедрая душа, что хватало на всех: на стариков и детей, на подруг и кавалеров. Она была добра ко всем без исключения. И ее любили. Украдет у какой-нибудь зазевавшейся бабы платочек с шеи, кулек с конфетами из сумки, безделушку недорогую и – деру! А та – с гневом на себя за ротозейство и с восхищением на цыганку за ловкость рук: -Ах, ты, Зойка, цыганское отродье! Имя Зара казалось чужеродным, и русские перекрестили ее в Зойку. Так и пошло за ней следом – из селения в город, из города – в селение: Зойка, цыганское отродье. А она и не обижалась, знала, что без злобы так кличут. По-крупному никогда не воровала, так, мелочь всякую. Белье сушится – обязательно наволочку или полотенце стащит, горшок какой баба во дворе забудет, она тут как тут, цап – и нету. На базаре – у кого семечки, у кого яблоко, грушу, огурец, а то и яйцо прихватит, и кусок сальца – батьке. Все в юбках исчезает.

Один раз пройдет танцующей походкой, другой – как лебедь проплывет, шасть за ворота, до первого проулка, тряхнула юбками, отошла на шаг – натюрморт из овощей и фруктов. Соберет все в котомку через плечо и в табор, – на сегодня баста! – отработала. Иногда в охотку и концерт сольный даст на базарной площади: танец с бубном. Так пляшет, так пляшет, глаза не поспевают за ее руками и ногами, юбки вихрем взметываются, бубен звенит-названивает, толпу собирает. Отпляшет, поклонится низко на три стороны – всем уважение, как бабка учила. Деньги посыпятся, как из рога изобилия. Вот удача так удача, неделю можно книжки читать. Плясала Зара только по вдохновению, нет его, как ни проси, ни умоляй, ни за что не станет, даже ногой не топнет, и плечом не шевельнет. Вот такая своенравная девчонка была!
Весну, лето, осень кочевал табор по городам и весям. Где по месяцу и по два задерживались, если работа для мужчин – паять, лудить, конскую сбрую чинить – была. У цыганок работа полегче, зато нервная: попробуй надури какую бабенку или девку, все сплошь грамотные пошли, со средним образованием. Ты ей плетешь, а она тебе чище сплетет – и рот разинешь. Одна Федра всегда и везде спросом пользовалась, колдовать умела, заговоры и заклинания разные знала. Бабы да девки все готовы были ей отдать, лишь бы мужика любимого присушить. Она, правда, жадной до денег не была, предпочитала посильную плату: тряпку какую или из еды что. Очень любила яйца свежие, прямо из-под курицы. Слабость такая у нее была. Кое-чему и Заринку учила, но та пока на людях свои знания не пробовала, считала, успеется еще. Ей и без того занятий хватало, а самое любимое: чтение. В любую свободную минутку – с книжкой в руках. Она и писать немного научилась сама, как и читать. Цыгане ласково звали ее Грамотейкой. Один Граф читать по слогам умел, а писать, кроме Зары, никто. Всем ее помощь нужна была, что прочитать, что написать.

02

Top Mail.ru