Арт Small Bay

04

Зойка – цыганское отродье
Светлана Ермолаева

В таборе парни, если ухаживали, то дарили своим пассиям дешевенькие колечки, сережки, браслеты. Если бы ухажеру вдруг взбрело в голову подарить цветы, то девушка не только сама осмеяла бы его, но и на весь табор ославила: нужен ей этот веник! Ценным подарком считалось только украшение.
– Наверное, за гадание ты только деньги берешь, – обиженно нахмурился парень и полез в карман.
– Нет, нет, спасибо, – Зара выхватила букет и кинулась бежать.
– Девушка, приходите вечером на берег, я буду ждать! – понеслось вдогонку.
Она спрятала цветы под шаль, не дай Бог, кто из цыган увидит, и сломя голову понеслась в табор. Выскочив на окраину, остановилась перевести дух. «Как это красиво -дарить девушке цветы», – она любовалась огромными мохнатыми головками. Чуть не плача, отнесла букет подальше от дороги, в поле, положила на землю, шла и оглядывалась, будто похоронила кого. Понурившись, брела она в табор. На подходе услышала крик: – Заринка! Она бегом кинулась в свой шатер. Федра, покрытая крупными каплями пота, задыхалась. Зара опустилась на колени.
– Федрушка, родная моя, тебе плохо?
– Заринка, как хорошо, что ты вернулась, – с трудом выговорила Федра. – Помираю я... Насте все сказала. А тебе...
– Нет, нет, неправда, ты не умрешь. Ты же моя единственная, моя любимая, – Зара заплакала.
– Ты не такая, как другие наши девушки. Если полюбишь не цыгана, уходи из табора. Бог благословит тебя! И я буду счастлива в загробном мире. Как бы хотела дожить и замуж тебя отдать, да не суждено, видно... Хоть бы влюбилась ты... Я бы увидела его и сразу сказала бы, на счастье или несчастье... – грудь Федры ходила ходуном, она рукой хватала воздух.
– Федрушка моя, я встретила сегодня... не знаю, как сказать тебе... он понравился мне... – запинаясь призналась Зара.
– Кто он? Наш?
– Нет, чужой! Он мне цветы подарил...
– Значит, душа у него есть. Меня тоже в молодости чужой полюбил. Тоже цветы дарил. Еще конфеты в коробках носил. Хороший был человек, все уговаривал меня бежать. А я уже просватана была за Николая своего, не решилась. Тоже нравился мне чужой. Но и с Николаем счастлива была, одна у нас кровь – цыганская. Будь осторожна, девочка. На нас, цыганках, чужие не женятся, только балуются с нами. Не обманись, внучка! Эх, посмотреть бы мне на него!

Вечером Зара никуда не пошла, так и просидела возле бабки. Та уже ничего не ела, только пила много. А потом вдруг попросила.
– Там наши пьют у костра. Принеси-ка мне стакан водки.
Выпила Федра, черным хлебом с солью закусила.
– Иди спать, Заринка. Поцелуй меня!
Зара наклонилась, в нос ударил едкий запах. Она трижды поцеловала бабку.
– Спи, Федрушка! Завтра полегчает...
Ночью Федра умерла: отмучилась. Горше всех рыдала Зара. Похоронили старую цыганку на сельском кладбище, поставили крест. Зара последний раз поцеловала маленькое, будто детское, лицо, лишь брови седые да густые выделялись на нем. Остальное усохло, обесцветилось от старости. Опустили в могилу, и все отправились в табор – на поминки. Зара присела возле холмика жирной черной земли.
– Федрушка моя любимая, одна я осталась на белом свете, у кого совет попросить? Никого нет. Как же я без тебя? – слез уже не было, осталось в душе неизбывное чувство утраты.
– Заринка!
Она вскочила: кто это? В двух шагах от нее стоял тот парень, с базара. Лицо его было печальным.
– Любила бабушку?
– Очень! – вырвалось у нее искренне.
– Я тоже любил свою. Такая добрая была, все время со мной возилась.
– А родители?
– Родители у меня слишком занятые, им не до меня. Они оба наукой занимаются, все по заграницам разъезжают...
– А у меня мать и отчим. Родного отца в драке зарезали, мне еще года не было.
Они сидели на скамейке возле чьей-то могилы, рядом с только что похороненной Федрой.
– У меня родные, да что толку? А у тебя братья-сестры есть? У меня нет.
– Да, две сестренки. Мать у меня хорошая, но тоже занята все время, я с ней и не говорю совсем. Все с Федрушкой... – слезы опять выступили, жгли глаза.
– Имя редкое: Федра. Древнегреческое, кажется. И у тебя тоже, не слыхал такого...
– А мое имя откуда вы узнали?
– В таборе был, спросил, как зовут плясунью с бубном. Искал тебя...
– Зачем я вам? – строго спросила Зара, а сердце предательски зачастило.
– Я люблю тебя, – он положил руку ей на плечо.
«Права была Федрушка, побаловаться только ему надо и врать не стесняется, подлый...» – она резко отодвинулась, едва не упала – скамейка короткая.
– Я даже имени вашего не знаю, а вы... – упрекнула она.
– Анкета моя нужна? – с обидой отозвался он. – Олег Колымин, 20 лет, холост, студент последнего курса физфака, иностранными языками не владею, родственников за границей не имею, наград тоже, живу в граде К-ске.
Она поняла его иронию. Но и обиду тоже ощутила, и потому сказала примирительно.
– Олег – красивое имя, древнерусское. У Пушкина – и вещий Олег, и Алеко – в «Цыганах».

У Олега глаза на лоб полезли: цыганка знает Пушкина? С ума сойти! Но он не выказал свое изумление, чтобы не выглядеть дураком в ее глазах. Может, она не простая цыганка, а образованная? Может, в школе училась. Кто их знает, что они за люди. Он первый раз за свою жизнь их повстречал да еще и познакомился.
– Можешь называть меня Алеко, если тебе хочется. На курсе меня, правда, Аликом зовут. Только не зарежь меня, пожалуйста! – он в притворном испуге поднял руки.
Зара сама любила шутить и понимала шутки, но здесь, сейчас, после объяснения в любви!.. Может, у городских все иначе? Она растерялась, не зная, как себя вести. Снова ей овладела скованность.
– Мне нужно идти, – она поднялась.
– Я провожу.
Они молча пошли по тропинке между могилами. По дороге к табору Зара остановилась.
– Не ходи за мной. Ты – чужой, не наш. Мне нельзя с тобой встречаться, – она перешла на «ты», непривычная к выканью.
– Почему?
– Я – цыганка.
– Ну и что?
– Ты – чужой, – твердила Зара.
– Мы же люди прежде всего, и ты, и я. Почему мы не можем встретиться, поговорить?
– Мы скоро откочуем отсюда.
– И я домой вернусь через неделю. Уборку закончили, наша группа уезжает. Давай походим?
– Как это – походим?
– Ну, вместе. Повстречаемся, поговорим.
– Что у нас общего? О чем говорить? Вы – студент, а я – цыганка необразованная.
– Ты Пушкина читала!
– Не только его. Я и Виктора Гюго читала, – похвасталась Зара.
– Не Виктора, а Виктора, – поправил Олег.
– Ну, вот. Так вы и будете меня поправлять, а то еще и смеяться начнете. А я этого не терплю. Никто еще надо мной не насмешничал, – Зара выпрямилась, с вызовом поглядела в глаза Олега: первый раз.
И утонула в них, как в глубоком-глубоком море с зеленоватой на солнце водой.
– Заринка! Я люблю тебя! – Олег обнял ее за плечи.
Будто околдованная, она подняла кверху лицо, потянулась губами. Ах, как сладостен был первый в жизни поцелуй! Насилуя себя, она оторвалась.
– Вам бы побаловаться только, – сказала и кинулась прочь.

В таборе справляли поминки. Федра пользовалась при жизни огромным авторитетом и уважением, Настасья со вторым мужем купили ящик водки, наготовили много еды. За столом шумно: каждый вспоминал что-то хорошее или смешное о покойнице. Федра отличалась юмором и проделками, особенно в юности. Живы были старухи и один старик, кото-рые ее помнили. Зара, посидев одна в шатре, присоединилась к остальным. Она не пила спиртного, хотя цыгане с детства были привычны к водке, с молоком матери всасывали зелье. Федра, если Настасья выпивала, кормила внучку коровьим молоком. Зара смотрела и слушала, как гостья. Цыгане гомонили все разом, кто-то тронул струны. «Ми-ла-я», – будто послышалось ей. Думалось о Сашко: «Красивый, все делать умеет, хорошим мужем будет. Ни за кем еще не ухаживает. И Федрушке нравился он, сколько раз нахваливала, довольна бы была. А мне?» Перед глазами возникал Олег, Алеко. «Господи, избавь меня от него, смущает он мою душу», – молилась Зара. Всю ночь томление любовное спать не давало. Лишь под утро заснула Заринка крепким сном. И приснился ей Олег, вроде, била его по лицу, сильно била. Неужели прибьется к ней?
После смерти бабки совсем одиноко стало Заре. Неприкаянно слонялась по табору и книжки забросила. Одну только берегла, как зеницу ока: Собор Парижской Богоматери. И правда, будто про нее, Зару, написал француз. Размеренное однообразие таборной жизни тяготило ее. Одна была отдушина: Федрушка! – и той не стало. Ску-у-ушно! Да еще Олег с ума не идет, душа млеет, как вспомнит его ласковый взгляд, губы его упругие. Рвалась душой в селение: повидаться с ним, но рассудок боролся с искушением: «Не пара я ему, не всерьез он о любви говорил, побалуется и бросит, а нам, цыганкам, честь пуще жизни беречь надо». Бежать, бежать в селение, он ждет ее, они встретятся, он снова будет говорить, что любит, возьмет ее за руку... Нет, целоваться она больше не будет, это так приятно, оказывается, можно обо всем забыть – и о чести тоже. Как страшно... Как сладко...
– Заринка!
Она села, прислушалась: неужели померещилось? Зара лежала в старой кибитке, цыгане разбрелись по делам, ее не трогали: горе такое, любимая бабка умерла.
– Это я, Заринка!
Скрипнула телега, и в кибитке очутился Олег.
– Ой! – вскрикнула она.
– Тише, милая, – он взял ее за руку. – Какая маленькая у тебя ручка... как у ребенка...
– Зачем вы пришли? Цыгане увидят, побьют. Нашим девушкам запрещено с русскими парнями водиться, – Зара попыталась отнять руку, но Олег держал крепко.
– Заринка, я тоскую по тебе, ночи не сплю, ты перед глазами как наяву. Ты с ума меня свела, я еще никого не любил. Не отвергай меня, дай мне наглядеться на тебя...
Зара сидела пунцовая от смущения, не смея глаз поднять.
– Что вы такое говорите? Не надо, прошу вас, – а сама впивала каждое слово всем своим существом, хотелось слушать еще и еще.
– Посмотри на меня! Разве я похож на обманщика? Ну, скажи! – настаивал Олег, приблизив свое лицо к ее.

Девушка подняла взгляд и – забыла обо всем на свете. Скажи он сейчас: – Умри! И она с радостью умерла бы. Какой силой он околдовал ее? Не любовью ли своей? Она податливо ослабела в его объятьях, странная, незнакомая истома поднималась к груди, наполняя все тело. Олег прикоснулся к ее губам беглым поцелуем, она сама подалась к нему, закрыв глаза, не в силах выносить его сияющий взор. Их губы слились в упоительно долгом поцелуе. У нее перехватило ды-хание. Но даже если бы она совсем задохнулась, то не отстранилась бы первая и тогда. Олег с трудом выровнял дыхание. С какой нежностью и страстью он продолжил бы любовную атаку! Но не сейчас, не здесь. Какое чудо перед ним, о Боже!
– Заринка, девочка моя, давай поженимся? – он целовал ее изящные тонкие пальцы – один за другим.
– Это невозможно. Я живу в таборе, а вы в городе. Наши законы не допускают такого брака. Я должна выйти замуж за цыгана, – печально молвила Зара.
– Но ты тоже любишь меня! Неужели выйдешь замуж за нелюбимого?
– Я буду уважать его.
– Уважать можно и чужого дядю. Но любить! Любить можно только единственного человека на свете. Я люблю тебя. Сжалься надо мной. Кроме тебя, мне никто не нужен. Будь моей женой! – умолял Олег.
– Я цыганка и не пара вам, у нас нет ничего общего.
– Есть! Любовь. Вот что навеки свяжет нас. Я украду тебя из табора, увезу в город, в свой дом, родители тоже полюбят тебя, невозможно тебя не полюбить...
Его волнение передалось и Заре. Ее затрясло, как в лихо-радке: «Решайся!» – шептал ей внутренний голос. Она готова была поддаться на уговоры Олега. Ведь она так хотела вырваться в другой, необъятный мир! И вот возможность. Она будет не одна, с ней рядом любящий и любимый мужчина. И Федрушки нет, посоветоваться не с кем. Боязно, ох, как боязно отрываться от родного гнезда! Ведь возврата на-зад не будет. Цыгане не прощают изменников. Что делать? Решиться ли? В конце концов один выход у нее всегда будет: смерть. Если обманет ее Олег, натешится и бросит, мало ли есть способов распрощаться с миром? Убить себя, например. Правда, душа после самоубийства не попадет в рай небесный, а будет скитаться по земле вечно, так говорила когда-то Федрушка.
– Решайся, милая, – шептал Олег, обнимая ее.
Его горячее взволнованное дыхание щекотало шею. «Боже милостивый, помоги мне, наставь меня на путь истинный»,– обращалась Зара к Богу. Стыла холодная октябрьская ночь. Табор спал, видел третьи сны. Зара с вечера все подготовила для побега. В узелке: ее лучший цыганский наряд, желтая цветастая шаль, подаренная Федрушкой, новые высокие со шнуровкой ботинки, несколько украшений, любимая книга, бубен и краюха хлеба. На ней надеты старенькие юбки, теплая вязаная кофта, старые туфли, теплые чулки, пуховый полушалок. Зара закуталась в темный длинный плащ с капюшоном, прижала к груди узел, последний раз обвела взглядом родной шатер. Догорала свеча, время за полночь, все домашние спали. «Мама, прости меня, – у выхода задержалась, поклонилась низко. – Храни вас Бог». Вышла и растворилась в темноте. «Если полюбишь не цыгана, уходи из табора...»

Глава третья

Родители Олега на полгода уехали зарубеж. Вся квартира была в распоряжении влюбленных. Олег нехотя уходил по утрам на занятия, физика ему опротивела. Красота Заринки затмила весь мир. Еле-еле он высиживал положенное время и мчался к своей ненаглядной невесте. Скоро Заре исполнялось восемнадцать, и в тот день, день ее рождения, они решили зарегистрироваться. Иногда Олег не выдерживал и сбегал с лекций, стал хуже учиться.
Месяц прошел, как Зара жила в городской квартире, а все не могла привыкнуть. Пока Олег был на занятиях, она глазея бродила по комнатам. Все казалось ей необыкновенно красивым и дорогим: мебель, ковры, посуда. Такого великолепия она никогда не видела, разве только в кино. Она жила будто в волшебном сне и боялась проснуться и оказаться снова в таборе: в шатре или в кибитке. Несколько раз на дню принимала душ, а то и плескалась в ванной, наполняя ее пенным шампунем. Она еще больше похорошела, когда стала следить за своей внешностью. У нее оказался хороший вкус, а шить она умела с детства на старенькой допотопной машинке. У матери Олега была электрическая, и Зара быстро освоила ее. Они с Олегом купили несколько дешевых отрезов, не ходить же ей в цыганском платье, и она, обладая не только пылкой мечтательностью ума, но и житейской сметкой, смастерила себе причудливые наряды. На нее оглядывались горожане, --и женщины, и мужчины. Олег гордился своей Заринкой. Любуясь ее по-детски наивным восторгом, водил по городу: в кино, в театр, в музей, на выставки, в парк. И везде Зара выделялась красотой, изящными манерами. Олег без памяти любил ее, зацеловывал до головокружения. Оба они были девственны, и чувственность только пробуждалась в них. Уважая невинность юной невесты, Олег, как это не было мучительно, воздерживался от обладания ею. Он мечтал увидеть свою любимую в белом свадебном наряде, в фате – чистую и непорочную, как ангел небесный. Потом будет брачная ночь, и тогда... Его дрожь пробирала, стоило представить их первую ночь...

Неожиданно вернулись родители. Они позвонили в дверь поздно вечером, когда Олег, поцеловав Заринку и пожелав спокойной ночи, уже раздевался в своей комнате. От звонка он вздрогнул: «Кто это? Так поздно». Открыл дверь и застыл на пороге – от растерянности.
– В чем дело? Что ты, как истукан, стоишь? – ворчливо заговорила мать, отстранив сына и проходя с большой дорожной сумкой в прихожую. – Или ты не один?
– Привет, сын! – с двумя чемоданами в прихожую протиснулся отец.
Они раздевались, и Олег пришел в себя.
– Да, я не один. У нас в доме девушка, моя невеста, – с легким вызовом заявил он.
– Сногсшибательная новость. Слышишь, отец? – у матери был острый язык, она не лишена была чувства юмора, хотя шутки ее были скорее язвительные, чем добродушные. – Насколько я разбираюсь в делах подобного рода, в дом приводят жену, а не невесту. Или у вас другие обычаи?
– Ей еще нет восемнадцати, скоро исполнится, и мы сразу поженимся. А живет она у меня потому, что ей негде жить.
– Ее что под дверь подкинули? Как это негде жить? Ведь жила она где-то до того, как ты ее подобрал?
– Зачем ты так, мама? Ты ничего не знаешь, и так нехорошо говоришь о незнакомом человеке.
– Уж не ждешь ли ты, что я буду прыгать от восторга в такой щекотливой ситуации?
– Не пори горячку, Липа. Надо разобраться сначала, посмотреть на девушку, поговорить с ней. Кто же скандалит с порога? Да еще на ночь глядя? – только отец мог остудить мать: его она слушалась.
Зара спала в зале на диване. Она еще лежала с открытыми глазами, когда услышала звонок, потом голоса. Встала и на цыпочках, не зажигая света, подкралась к двухстворчатой стеклянной двери, выходящей в прихожую, подставила ухо. Дверь была закрыта неплотно, и она все слышала. «Какая сердитая и недобрая женщина, – подумала девушка, будто забыв, что эта женщина – мать Олега, будущая свекровь. – Она никогда меня не примет». Не дожидаясь конца разговора, вернулась на диван, свернулась клубочком и тихонько заплакала. Вот и кончился волшебный сон...

04

Яндекс.Метрика