Арт Small Bay

05

Зойка – цыганское отродье
Светлана Ермолаева

Все комнаты в квартире были раздельные, и Зара никому не помешала. Рано утром мать постучала к Олегу. Уже одетый, он сидел на стуле.
– Хорошо, что ты уже поднялся. Я вчера была уставшая и немного погорячилась. Кто эта девушка? Есть у нее родители? Чем она занимается? Учится? Работает? И вообще, как ты мог привести в дом совершенно незнакомого человека? У нас столько дорогих вещей, ценных книг...
Олег растерянно молчал. Он настолько все это время был поглощен своей любовью, что как-то забыл о существовании родителей, ни разу не подумал о том, какой будет их реакция на его внезапную женитьбу. За отца был спокоен, у него ровный, выдержанный характер. Он, без сомнения, понял бы его как человек и как мужчина. А вот мать была совершенно непредсказуема в поступках, слишком эмоциональна и непоследовательна. Олег никогда не имел к ней подхода, они часто пререкались, вздорили меж собой. Мать предпочитала в разговорах с ним категоричный тон, а он этого не терпел. Вот и возникали постоянно короткие, но бурные стычки. Лишь отец, если присутствовал, мог быстро погасить пламя ссоры.

В этот раз, подумалось Олегу, матери определенно стоило труда, чтобы завести разговор нормальным тоном. Но беда в том, что Олег за бессонную ночь так и не решил, говорить матери всю правду, часть правды или солгать, по крайней мере, до регистрации брака. Он представления не имел, как мать воспримет то, что его любимая – цыганка, что он склонил ее к побегу из табора и взвалил таким образом всю ответственность за ее будущее на свои плечи. У него, конечно, были самые благородные побуждения, он полюбил ее чисто и возвышенно, и будущая совместная жизнь представлялась ему в некоем романтическом флере. Он закончит институт, устроится на работу, Зара прекрасно шьет, она сможет работать портнихой. Дома будет нечто вроде семейной идиллии, Родители, вне всякого сомнения, полюбят его прекрасную же-нушку, и они все замечательно уживутся одной дружной семьей. Как цыгане в одном шатре. Все это мгновенно промелькнуло в мозгу. Перед ним в образе родной матери возникла жестокая реальность.
– Мама... понимаешь... она приехала из села, хотела устроиться на работу, жила на вокзале, у нее никого в нашем городе нет, – правду он все-таки не решился сказать, оставил на потом, и на ходу сочинял сказку о Золушке и злой мачехе. – Она сбежала от мачехи, мать у нее умерла, отец женился вторично, двое детей родились, а мачеха невзлюбила Зару...
– Как? Что за имя нерусское? – вклинилась мать в его плавную речь.
– Нормальное имя. Красивое.
– Впервые такое слышу за свою жизнь, – не сдавалась она.
– Что ты прицепилась к имени? Ты спросила, кто моя невеста, и я тебе отвечаю...
– Ну, ладно, ладно, продолжай! – мать махнула рукой, и про себя: – Странное все же имя...
– Била ее, за малейшую провинность наказывала. И отец помалкивал, не заступался. Вот Зара и сбежала из дому, – лгал он вдохновенно, ибо от этого зависела их с Заринкой дальнейшая жизнь, даже сам поверил, что так оно все и было.
– Сирота, значит, при живом отце. Ну, что ж, с одной стороны это даже неплохо, меньше родни будет. А если мачеха или отец ее разыщут и захотят вернуть домой? Она, поди, у них за работницу была?
Олег и тут нашелся.
– Отцу она открылась, он ей денег на дорогу дал и сказал на прощанье, чтобы устраивала свою жизнь, что он помочь ей не сможет, двоих еще надо растить, кормить-поить.
– И кем же она работать собирается? Образование у нее есть? Специальность?
– Ей семнадцать всего, какая специальность. И не училась она толком, мачеха не давала. А вообще она шьет хорошо, может портнихой работать.
– Ну, что ж! Это уже кое-что. Учиться не поздно, может в вечернюю школу ходить. Конечно, ты поступил легкомысленно – с вокзала привел в дом. Тебе ведь не семнадцать, думать надо. В общем, я пока ничего не решила, еще с ней поговорю, посмотрю, что за птица. И среди молоденьких ранние бывают. Надеюсь, у нее где-нибудь в приюте нет ребенка?
– Что за манера говорить гадости о людях!
– Это жизнь, сыночек. Знаю случай, когда, будучи беременной от другого, одна девица окрутила замечательного парня!
– Давай не будем об этом, хорошо?
– Иди, буди невесту, жених! – со злой иронией сказала мать: будто пощечину влепила, – и вышла из комнаты.

Олег пошел к Заре. Она не спала, лежала, укрывшись до подбородка одеялом. Глаза казались бездонными на побледневшем от бессонной ночи лице.
– Милая моя Заринка, ты слышала, что вернулись мои предки?
– Да, я поняла. Я плохо спала сегодня. Я боюсь, у тебя такая строгая мама, – Зара вздохнула прерывисто, будто всхлипнула.
– Я не дам тебя в обиду. Знаешь, я пока не сказал матери правду. Я выдумал сказку про Золушку, что у тебя была злая мачеха, и ты сбежала от нее в город, и я тебя
встретил на вокзале, – Олег рассказывал легким шутливым тоном, улыбаясь, чтобы спрятать стыд и неловкость: он наврал матери, как последний трус. Да еще собирается уговорить Заринку подтвердить его ложь. – Я попозже скажу ей всю чистую правду, сейчас рано, ее надо подготовить. Потом у нее больное сердце, уже был инфаркт. Ты не сердись на меня, ладно?
Зара во все глаза глядела на Олега, не узнавая: он ли это? Разве может за одну ночь так измениться человек? Какой он был дерзкий, смелый, отчаянный, когда пришел к ней в табор! Ничего и никого не побоялся. А ведь цыгане, если бы поймали, могли до полусмерти избить. Какой нежный и заботливый здесь, в городе, какое заманчивое будущее рисовал ей, когда они поженятся! Он не раз твердил, я защищу тебя, любовь моя, от всех невзгод, если понадобится, жизни не пожалею ради тебя, твоего счастья и спокойствия. И что же она слышит теперь? Он побоялся сказать матери, что его невеста – цыганка? Он стесняется ее? Неужели за красивыми речами она не разглядела ничтожного труса? Нет, нет, это неправда, он хороший, он смелый, он любит ее, Он просто растерялся, как и любой на его месте. Он придет в себя, станет прежним Олежкой, тем, кого она полюбила, с кем убежала из родного шатра. У ма-тери больное сердце, зачем спешить, все образуется со временем. Мать увидит, как они любят друг друга, и...
– Олег, а иначе никак нельзя? Чтобы не врать? Это так неприятно...
– Но разве гадалки всегда говорят правду? – беспечно выпалил Олег.
Зару бросило в краску.
– Это совсем другое. Я не врала, я просто скрывала плохое, мне было жаль людей, я желала им только хорошего. Если бы я говорила им, что несчастье близко, и они бы верили и ждали потом, тревожась и мучаясь, это укорачивало бы им жизнь и без того короткую.

В который раз Олег поражался ее недетской мудрости, ее душевной щедрости. Он чувствовал себя черствым эгоистом рядом с ней. Понимал, что своим поступком, своей ложью во спасение будущего счастья уронил себя в глазах любимой. Он раскаивался, но отступить уже не мог. Надо было продолжать игру до победы. И выиграть.
– Заринка, родная, поверь, наша ложь совсем безобидная, никому от нее вреда не будет. Это ненадолго, я клянусь тебе! – умолял он.
– Лучше бы этого не делать. Допустим, я солгу сейчас. А потом, когда правда откроется, как я буду смотреть в глаза твоей матери? А тебе? Ведь и ты будешь считать меня способной на ложь, а значит, и на предательство. Эти два порока связаны между собой. Я не хочу начинать знакомство с твоей матерью с вранья! – она чуть не плакала.
Не думал Олег, что придется так долго уговаривать Зару. Сам он лгал часто и вдохновенно, с легкостью и беспечностью. Злого умысла в его лжи не таилось, никто не страдал, а он оправдывал себя тем, что не лжет, а фантазирует. Дескать, правда такая скучная, такая голая, как дерево зимой. Зато ложь расцвечивает серую прозу жизни яркими красками, превращая ее в поэзию. Мать не однажды уличала сына во лжи, но втайне восхищалась его способностями из самой обыкновенной пустячной причины, к примеру, опоздания к определенному часу, выдумать целое приключение, героем которого оказывался он: то довел до дому немощную бабку, то вырвал ребенка из рук хулиганов. «Тебе бы рассказы сочинять, а ты все дурака валяешь», – не раз говорила она. И все лгали, и дома, и на улице, и в институте, и никто не делал из этого трагедии, как Зара.
– Но, дорогая моя, так мы ни до чего не договоримся. Я не заставляю тебя врать, просто отвечай «да» или «нет», где-то промолчи. Представь, что ты это не ты, а другая девушка, и ей позарез нужно выкрутиться, не выдать себя, не признаться, кто она на самом деле. Ну, партизанка ты или разведчица... Ну, Заринка!
– Хорошо, – наконец поддалась Зара, --я попробую. Выйди, я оденусь.
Через несколько минут в дверь постучали.
– Можно? – в зал вошла мать Олега.
Зара почувствовала себя маленькой и беззащитной. Олимпиада Михайловна была могучей женщиной: высокого роста, дородная, если не сказать – грузная, с толстой, короткой шеей, большим бюстом, короткой талией. Лицо белое, оплывшее, на лбу – две тщательно нарисованные ниточки бровей, рот ярко накрашен, голову венчает пышно взбитая копна крашеных хной волос. Девушка внутренне сжалась.
– Это откуда у тебя такое диковинное имя? – бесцеремонно и цепко разглядывая девушку, спросила хозяйка.
– Мама придумала, – не поднимая глаз, ответила Зара: ей было страшно смотреть на эту мужеподобную женщину, стоявшую перед ней.
– А ты хорошенькая. Неудивительно, что Олег в тебя влюбился. У них на факультете сплошь мымры и кикиморы, а не девицы, – она протянула руку и, зацепив пальцем Зарин подбородок, подняла опущенное книзу лицо. – Ну-ну, не надо меня бояться. Я не кусаюсь. Могу ужалить, – она хихикнула, – но не смертельно. Какие глазки! Нет, в тебе явно течет нерусская кровь. Может, кавказская... Но это неважно. Я не националистка, мы все воспитаны в духе интернационализма...

Зара ощущала себя круглой дурой или лошадью, которую осматривают со всех сторон, лезут в рот, в холку, поднимают ноги, не сбиты ли копыта, раздумывая, купить или нет. Не думала Зара, что ее ожидает такая мучительная процедура. Но ради Олега она готова была вытерпеть и похуже.
– И это платьице, – покупательница тронула одним пальцем рюшку на груди, – ты сама сшила?
– Да, мадам, – вдруг вырвалось у Зары помимо воли, и она присела в реверансе: вспомнилась Эсмеральда.
– Ах, какие у тебя приятные манеры! Мне определенно нравится это слово: мадам! Можешь впредь так и обращаться ко мне, – вполне серьезно сказала хозяйка. – Очень миленький наряд. У меня есть отрез французского шелка. Может, придумаешь мне что-нибудь оригинальное к Рождеству? У нас будут гости.
– Я постараюсь.
– Ну, что же, деточка, ты совсем недурна и даже чуть-чуть воспитана. Может, мы и поладим с тобой. А сейчас я удаляюсь, – Олимпиада Михайловна выплыла из комнаты, как баржа.
«Да она меня за служанку приняла, а не за будущую жену родного сына», – Зара от возмущения кулачки сжала. С ней еще никто так бесцеремонно и высокомерно не обращался. Где же Олег? А он тут как тут, смотрит пытливо: не проболталась ли? Мать в коридоре встретил, она сказала: – Зайдешь потом. Вид у нее вроде нормальный был.
– Ну, как, Заринка, радость моя? Не пришлось тебе врать? – беспечно спросил он.
– Слава Богу, нет.
Она, едва увидела чем-то довольного Олега, сразу раздумала рассказывать о разговоре с матерью. «Какое право я имею судить ее? Не она ко мне в шатер пришла, а я к ней в дом вторглась, без ее ведома. Сурова она, может, от того, что больна. Спасибо надо сказать, что не выгнала. Хотя... узнает, что я цыганка, и выгонит за милую душу».
– Олег, я без тебя не останусь. Можно я тебя в скверике возле института подожду?
– А может, наоборот – остаться тебе, попробовать с матерью наладить отношения?
– А вдруг она спрашивать начнет, а я проболтаюсь нечаянно? – слукавила Зара.
– И, правда, пойдем-ка лучше со мной, погода хорошая, прогуляешься...
После занятий они бродили по городу, домой возвращаться не хотелось.
– Ну, как тебе моя маман? – спросил Олег.
– Суровая... – односложно обронила Зара.
Олег вспомнил, что должен был зайти утром к матери. А они с Зарой улизнули тихо, как мышки. Будет нагоняй.
– Олежка, а нельзя ли нам комнату где-нибудь найти? Пускают же люди! – робко предложила Зара.
– Что ты, девочка моя! Знаешь, как дерут за жилье. Я не работаю, ты тоже... Ох! – он вдруг согнулся пополам.
– Что с тобой? – она схватила его под руку. – Вон скамейка. Можешь идти?
Он, охая, проковылял через дорогу, держась за живот. Зара придерживала его под руку: маленькая птичка. Они сели.
– Наверно, приступ аппендицита начинается, переволновался вчера и сегодня, ночь плохо спал... – Олег кривился от боли.
– У тебя уже было так? – она с тревогой глядела на его побледневшее лицо, на лоб, покрытый испариной.
Зара знала, что такое аппендицит. В таборе здоровенный мужик умер. Поздно врача позвали, все думали, пройдет, своими средствами лечили, а у него лопнул и гной по нутру разлился.
– Два раза уже были приступы.
– Может, я тебя в больницу отведу?
– Не надо. Сбегай лучше в аптеку, вон на углу. Купи аналгина, а лучше пенталгина. На! – он протянул ей горсть серебрушек.

Олег сжевал сразу две таблетки, прошло с четверть часа, и боль прекратилась. Они сели на автобус, поехали домой. Перед дверью квартиры оба не сговариваясь остановились, посмотрели друг на друга.
– Мне что-то не по себе, – призналась Зара.
– Мне тоже, – вздохнул Олег: он трусил. – Ты иди сразу в мою комнату, они могут быть в зале, там телевизор и вообще. А мне к матери надо.
Дверь открыл отец, он был явно не в духе, слова не сказал, повернулся и ушел.
– Атас, – шепнул Олег, – Опять скандалили. Ну, иди, иди, там разденешься... – он легонько подтолкнул ее.
В зале был слышен телевизор. Раздевшись, Олег вошел туда. Мать сидела в кресле, курила папиросу.
– Явился? – громко спросила она, поднялась, убавила звук, снова грузно опустилась в кресло. – Садись.
Она с силой придавила окурок в пепельнице, где лежало уже три. Прикурила новую. Олег следил за ее нервными движениями: хорошего это не предвещало. В боку снова появилась тупая ноющая боль, он сглотнул вязкую слюну.
– Я всегда знала, что ты ловко врешь. Но до сегодняшнего дня твое вранье было безвредное...
«Неужели разоблачила нас? Но как? Откуда могла узнать?» – переполошился Олег.
Мать была не лишена проницательности, и, конечно, увидела, как сын заерзал на стуле.
– Говоришь, на вокзале встретил? Так ей вокзалы да базары, что дом родной... – она не спеша положила горящую папиросу на край пепельницы, поднялась, подошла к сидящему Олегу. Он вскочил со стула, в глазах потемнело от боли. Мать с размаху влепила пощечину. Олег пошатнулся, схватился за щеку, другой рукой вцепился в правый бок: кишки наизнанку выворачивало.
– Как ты посмел привести в наш дом эту девицу? – заорала мать. – Мачеха, отец, в селе жила, батрачила... Я метрику нашла в ее тряпках. Цыганка она, цыганка!
Олег едва сознание не терял от боли, разъяренное лицо матери, ее сжатые в гневе кулаки маячили перед ним, как в тумане. Еле двигая языком, он упрекнул мать.
– Как тебе не стыдно шариться в чужих вещах? Еще доктор наук... образованная...
– Мне стыдно? – казалось, она лопнет от ярости. – Подлец! Дрянь! Они же все воры и обманщики! Ты привел в дом воровку. Хорошо, что я догадалась осмотреть ее вещи. Потом было бы поздно. Сегодня же, сейчас же, сию минуту отведи ее туда, откуда привел. Ни минуты не потерплю в моем доме цыганское отродье! Вон отсюда! – ее трясло.
– Ма... – Олег не договорил и рухнул на пол.
– Что вы делаете, жестокая женщина? Вы убьете собственного сына... – Зара ворвалась в зал, упала возле Олега на колени, подняла его голову: он был без сознания. – У него был недавно сильный приступ... он пил таблетки... – она заплакала.
– Что же он молчал? – ярость мгновенно улетучилась, мать кинулась к телефону. – Алло! «Скорая»? Срочно! Аппендицит... острый приступ... без сознания... Алексей! – гаркнула она, кладя трубку.

Вдвоем они перенесли Олега на диван, мать поспешила на кухню за нашатырным спиртом. Зара втиснулась в простенок между сервантом и шифоньером и оттуда неотрывно глядела на Олега и молилась: «Господи-боже, не дай ему умереть...» Ей хотелось стать невидимкой, чтобы мать Олега забыла о ней и не прогнала, она бы поехала вместе с ним в больницу, и там сидела бы возле него, не смыкая глаз, всю ночь, весь день, пока ему ни стало бы лучше, ни миновала бы угроза жизни любимого. Олимпиаде Михайловне было не до Зары, с ней она успеет расправиться – без Олега. Мужа она отправила встречать «скорую», сама хлопотала возле сына.
– Срочно оперировать, может лопнуть. Что же вы, мамаша, так поздно обратились? – говорил врач, помогая санитару укладывать больного на носилки.
Мать поехала сопровождать сына в больницу и ждать конца операции. Отец ушел в спальню. Зара бесшумно выскользнула из зала в комнату Олега, где находились ее вещи. Настоящее было мрачно, будущее беспросветно. Мать Олега никогда не допустит их женитьбы. Олег, маменькин сыночек, никогда не покинет свой дом ради нее. Только сегодня он ясно высказался насчет этого. Ему двадцать, он старше ее, умнее, но он – не мужчина. Это цыгане уже в шестнадцать могут содержать и родителей и младших сестер с братьями. Она верила, что он любит ее, но не считала способным бороться, защищать это хрупкое создание – любовь. В нем не было силы, надежности, бесстрашия. Он оставался еще юношей, не возмужал, живя на иждивении родителей.
А Зара с малолетства была приучена добывать свой кусок хлеба. Во многом Федрушка потакала ей – в нарядах, в безделушках, но на заработки гоняла, как и всех. Ее любовь была суровой, скрытной, но какой добротой сиял иногда взгляд, обращенный на Заринку, какой мягкой и теплой была ладонь, когда бабка гладила девочку по голове! На глаза Зары навернулись слезы. Опять одна. Что ж, она найдет больницу, куда увезли Олега, навестит его, может, он еще передумает и согласится уйти от матери, снять комнату или времянку где-нибудь во дворе на окраине города, где много еще старых деревянных и каменных домишек. Если любит...

Зара все умеет, будет работать за двоих, спасибо Федрушке, никакой, даже самой тяжелой работы, Зара не боялась. Глаза боятся – руки делают. Возврата в табор нет, не приветят там беглянку, не простят, на всю жизнь дурная слава останется, что с парнем сбежала – – чужой крови. Если бы с цыганом из другого табора – другое дело. Посердились бы, погневались, порку задали, родители съехались бы, распили бутылку-другую водки, обсудили бы приданое и свадьбу сыграли бы --пир на весь мир! И одна ли причина – любовь? Из-за нее ли только сбежала Зара из табора? Еще Олега не было, а она рвалась в другой, большой мир, тесно ей было в старом шатре. Разве воля только в кочевой жизни? И в таборе существовали свои ограничения и запреты. Так вовремя Олег встретился, показался надежным, и она вырвалась из табора.
Не вернется туда ни за что, разве только силой заставили бы, бывало и такое у них. Но и здесь, в этой чужой квартире, не останется. Ее унизили, оскорбили, назвали воровкой и отродьем. Зара вспомнила, как сельские бабы обзывали ее – Зойка, цыганское отродье – незлобиво, с доброй усмешкой. А не так, как эта туша – с презрением и злобой. Зара сидела на кровати Олега. Наклонившись, .прижалась лицом к подушке: вдохнула ставший родным запах.
– Олежка, мне будет плохо без тебя. Пойми меня, я не могу иначе. Цыганку лучше убить, чем унизить. Никогда в жизни я не хочу больше видеть эту женщину. Ты не виноват, что она твоя мать. Прости!
Зара аккуратно, стопочкой, сложила вещи: платья, юбки, блузку, белье, которые ей подарил Олег на свои деньги, заработанные на уборке урожая в колхозе. Достала из шкафа свой узел, развязала его, метрика, завернутая в платок и засунутая в ботинок, теперь лежала на самом верху. «Бессовестная какая, все перерыла... Зря Олег обманул ее, надо было сразу сказать, что я цыганка», – Зара переоделась во все свое, что захватила из табора. И ботинки зашнуровала.
– Я горжусь, что цыганка, – громко, с вызовом сказала она, подбоченилась, ногой притопнула. – Плевала я на ваше богатство...
Она закуталась в плащ, под мышку сунула похудевший узелок, книга да бубен да шаль желтая в нем, и, не прячась, вышла в коридор. Прихожая была пуста, горел свет, хозяйка еще не вернулась. Зара повернулась спиной к выходу из квартиры.
– Мы, цыгане, гордые, но не злые. Живите себе, как жили. Мир вам, – она поклонилась.

05

Яндекс.Метрика