Арт Small Bay

07

Зойка – цыганское отродье
Светлана Ермолаева

Не зря все-таки Зара была дочерью Евы, прародительницы всех женщин. Не совсем безразличны ей были знаки мужского внимания, заставившие осознать свою красоту и власть своих чар. В ней пробудилось испокон веков существовавшее во всех женщинах кокетство, жажда поклонения. Ей понравилось испытывать мужчин томным взглядом, нечаянным прикосновением. В ней пробуждалась опасная сила, сводящая мужчин с ума. Только на Илью ее чары не действовали, он постоянно был ровен и дружелюбен, но не больше. Прежде и не хотелось других отношений между ними. Она бы одним словом пресекла попытку полюбезничать. Последнее время в ней что-то изменилось, пробудился вдруг интерес к Илье как к мужчине. Она сравнивала его с теми, с кем пришлось сталкиваться за свою не очень длинную жизнь, и во всех сравнениях он выходил победителем. Его недостатки Зара знала, они не вызывали в ней протеста, скорее – она принимала их как нечто цельное и неотделимое от его достоинств. Вот он был надежным, сильным и мужественным. Сколько операций перенес, а кто слышал от него хоть вскрик, хоть слабый стон? Она злилась, не показывая однако вида, когда, расставаясь на ночь, он шутливо приказывал.
– А ну, целуй меня в щеку, юная красавица, чтобы мне снились исключительно красивые девушки! – а сам замирал в предчувствии легкого прикосновения ее губ, душистого запаха ее кудрей, падавших на лицо.
Первый раз, когда его перевели в общую палату, она сама наклонилась, уходя, и поцеловала его в щеку, пожелав «спокойной ночи». И с того момента это вошло у них в привычку: милую, дружескую. Как-то она потеряла равновесие, чересчур перегнувшись, и, ойкнув, упала Илье на грудь. Он еле сдержался, чтобы ни заключить ее в объятия. Она поднялась, покрасневшая от смущения, сердце сжалось сладостно, дрожь прошла по телу... Илья, скрывая истинные чувства, усмехнулся.
– Так и доканать можно больного человека. Тяжеленькая девочка...
Она принужденно улыбнулась, хотя готовы были брызнуть слезы – от непонятных ощущений.

Шли дни, а они продолжали играть в прятки – не утомляясь однообразием игры. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы в один из дней в больницу ни проник пройдоха-журналист. Илья терпеть их не мог. Зная об этом, тот прямым ходом направился к Заре. Неискушенная в делах подобного рода, она, отвечая на его вопросы, была откровенна, как и со всеми. Зара объяснила, что, ухаживая за боль-ным Ильей Андреевичем, отдает свой долг учителю. Журналист, делая заинтересованное лицо, слушал вполуха ее наивную болтовню. В его уме зрело совсем другое.
– А ты знаешь, детка, что фильм пользуется бешеным успехом благодаря твоей смазливой мордашке? – развязно перебил он.
Заре мгновенно вспомнилась мать Олега, ее наглое, бес-церемонное поведение. Она взвилась возмущенная: ах, так? Получай!
– Зато ты похож на козла. М-е-е-е,– она высунула язык и сделала рожки.
Журналист вскочил, как ужаленный, уронив ручку и блокнот.
– Ах, ты соплячка! Еще обзываться будешь, ну, погоди, пожалеешь... – подхватив с пола блокнот, он вылетел за дверь.
Зара расхохоталась, выпрямилась горделиво и, выбив ногами цыганскую чечетку, высказалась по-цыгански.
– Знай наших, писака. Еще не то может отмочить Зойка, цыганское отродье.

Сама не зная, почему, она не рассказала Илье о визите нахального журналиста. А по больнице пошли разговоры, что девушка, ухаживающая за больным режиссером, оказывается, не просто артистка, как думали все, а кинозвезда. И скоро в их кинотеатрах пойдет фильм, где она играет главную роль. Уже афиши расклеены: Смотрите новый художественный фильм «Любовь и ненависть» по мотивам романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери», в роли Эсмеральды – Зара Золотарева. И пошли гулять по коридорам и палатам шепотки о романтической любви известного режиссера к заурядной артистке, которую он сделал главной героиней в своем фильме. Занятые игрой, ни Илья, ни Зара не замечали чересчур любопытных взглядов, слишком громких шепотков за спиной. Пока в один прекрасный день Зару ни вызвал главврач.
– Милая девушка, вам не кажется, что наш больной Илья Володарский уже встал на ноги? В буквальном смысле этого слова. Еще с недельку постукает палочкой и на выписку. Если мне не изменяет память, мы договаривались с вами, что вы побудете здесь, пока ему ни станет лучше. Надеюсь, наш договор остался в силе?
– Да, конечно, – Зара была растеряна, как никогда: и правда, на что она рассчитывала, с беспечностью существуя на больничной койке?
– Тогда нам придется расстаться. Желательно поскорее.
– Я чем-то провинилась? Почему вдруг так сразу? Разумеется, я не собираюсь оставаться в вашей больнице на всю жизнь. Но так внезапно...
– Видите ли, девушка, если бы вы были женой больному... Тогда, пожалуйста, живите здесь до выписки. Но... понимаете... пошли разговоры...
– Какие? – прервала ни о чем не подозревающая Зара.
– О вашей любовной связи. Я не могу допустить подобного в своей больнице, – категорически отрезал главврач.
Тут уж Зару будто вожжой хлестнули по голому месту.
– Это больница не ваша, а государственная. Насчет связи – это сплетни. И вам, начальнику, не подобает слушать всякие вымыслы. Да он бы умер, если бы не я! Вы хоть знаете, что творится в вашей, так сказать, больнице? Кругом ворье, тащат все подряд... – Зару несло, она чувствовала это, но не сопротивлялась: а, гори оно все огнем!
– Ну, хватит! Вы лжете. Чтобы завтра ноги вашей здесь не было, – он дважды хлопнул ладонью по столу.
– Сегодня не будет, успокойтесь! Вы все заодно, злые люди, – Зара почувствовала себя больной и усталой.
Нищему собраться, только подпоясаться. Все вещи до сих пор оставались в гостинице, в номере, оплаченном вперед. Выведенная из себя людской неблагодарностью – ну, кому она сделала плохо? – Зара нервно побросала ночнушку, тапочки и другие мелочи в сумку, вышла из палаты, угрюмая и сосредоточенная. Она и на Илью рассердилась, не зная толком, за что. Может, он подал повод к сплетням? Может, с кем-то говорил о ней слишком хорошо? А его не так поняли. Сама на себя Зара не грешила: она ни с кем совершенно не вела разговоров, кроме Ильи. Было бы не так обидно, если бы между ними действительно что-то было, хотя бы флирт. Но ведь не было! Он, противный, обращался с ней, как с девчонкой, не замечая или не желая замечать, что она – женщина. Зара в гневе позабыла, что и сама лишь недавно вдруг почувствовала влечение к Илье как к мужчине. Она ведь считала его старым и негодным для любви. «Не пойду с ним прощаться. Пусть знает, что он мне безразличен и ненужен вовсе. Подумаешь! Без него обойдусь. У меня Олег есть», – распаляла она себя, спускаясь по лестнице вниз, к выходу из больницы. Чтобы, не дай Бог, не вернуться, не уронить свою гордость. Бегом, бегом... Противный, слепой, почему ты не понял, что я полюбила тебя? Она решила вернуться в город, где жил Олег. Уехать сегодня же.

Илья, не дождавшись Зару в обычный час, пошел ее разыскивать. Он был удивлен и даже слегка обеспокоен: не в ее привычках опаздывать. Заглянул в палату: пусто; обошел коридор, заглядывая в комнаты, где она бывала. Может, вышла в город? Но почему не сказала? Всегда предупреждала. К нему подошла медсестра.
– Илья Андреич, – весь персонал называл его по имени-отчеству, привыкнув к нему за три месяца. – Вас главврач просил зайти.
– Спасибо, – постукивая тростью, он направился в конец коридора.
– Илья Андреевич, хочу сообщить вам приятную новость. Снимок ваш просто превосходный, чудная мозоль на кости. Уверен, вы даже прихрамывать не будете. Готовлю документы к выписке. К концу недели, думаю, мы с вами расстанемся.
– Очень вам благодарен, доктор. Вы тут все кудесники. Зара мне говорила, каким меня привезли: труп трупом. Спасибо, буду помнить, кому обязан жизнью...
– Да, кстати, – главврач вздохнул, – есть и не совсем приятная новость. Ваша прекрасная сиделка ушла из больницы.
– Как ушла? Почему? И не сказала мне? Этого не может быть! Что случилось? Ее кто-то обидел? Оскорбил?
– Я, право, не знаю подробностей, – опустив глаза, главврач начал перебирать бумаги на столе. – Мне сообщили, что она собрала вещи и вышла из больницы.
– Ничего не понимаю, – Илья разволновался и сразу ощутил боль в ноге. – Как же так? Вчера все было нормально, как обычно. И вам ничего не сказала? Не объяснила причину?
Главврач помялся и, решившись, достал из стола газету, протянул Илье.
– Может, из-за этого...
– Что такое? Причем тут газета? – он непонимающе вертел свернутую вчетверо газету.
– Не волнуйтесь, вам это вредно. Возьмите с собой, почитайте... – главврач поднялся из-за стола, подошел к Илье.
Тот тоже встал со стула, пошатнулся, главврач заботливо подхватил его под локоть и, поддерживая, повел к двери.

Илья, тяжело опираясь на трость, сделал несколько шагов по коридору, свернул к окну. Сразу бросился в глаза крупный заголовок: В героини – через постель. Он впился глазами в текст. Чем дальше читал, тем страшнее ему становилось за свою подопечную Заринку. Если на него слегка побрызгали грязью, то на нее – вылили целый ушат. Господи, какой ужас! Да этого мерзавца убить мало! Бедная девочка! Если она прочитала эту гнусную клевету, она же на все способна! Откуда этот подонок узнал то, о чем никто не знал? Вплоть до того, что я подобрал ее на дороге? Это правда, но как гнусно это подано читателям. Пишет, гад, что ее выгнали из табора за то, что она у своих воровала. Это гнусная ложь! Поделом мне, идиоту. Распустил хвост, как павлин. Будто мы с ней вдвоем на необитаемом острове. Будто я не знаю, на какие подлости способны люди! Все кругом глухие и слепые, не слышат и не видят, как юная красавица ухаживает за таким старым козлом, как я. Давно нужно было отправить ее в гостиницу. Так нет, мне нужно было держать ее возле себя. Было бы правдой то, что сочинил этот подонок, не было бы так ужасно. Я должен немедленно разыскать ее, на коленях просить прощения! А этого клеветника раздавлю, как гниду, если только он не спрятался под псевдонимом.
Илья ворвался в гостиницу, устремился к лестнице на второй этаж.
– Мужчина, вы куда? – загородила ему путь пожилая толстая администраторша.
– В 23-й номер, к Золотаревой, – он нетерпеливо стукнул тростью.
– Так бы и сказали, а то бежите, будто за вами гонятся. Выехала она. Еще утром.
– Куда? – рявкнул Илья.
– Что вы на меня кричите, мужчина? Нам не докладывают, куда и зачем. Выбывают и все. Подождите, а вы случайно не Илья Володарский, режиссер?
– Да, да, это я! Вот паспорт... – он полез во внутренний карман.
– Да не надо, верю. Записку она оставила для вас, забыла я совсем.
Илья вышел из гостиницы, закурил, чтобы успокоиться: «Знала, плутовка, что я кинусь ее искать». Он развернул бумажку. Крупным ученическим почерком Зары было написано: Прощайте, Илья Андреевич. Спасибо за добро. Ненужно мне ваше кино, я не хочу быть артисткой. Пусть моя Эсмеральда останется единственной ролью. И вы мне ненужны, слепой вы человек. Дальше было зачеркнуто три слова. И подписано: Ваша прилежная ученица Зара. Как ни вглядывался Илья в зачеркнутую фразу, прочесть не смог.
– Я найду тебя, любимая... – одними губами прошептал он и, сгорбившись, осторожно ступая разболевшейся ногой, двинулся в сторону больницы.

Глава шестая

Ульяна боялась, что вот-вот тронется рассудком. Навязчивые видения не давали ей покоя днем, а сновидения – ночью. Днем ей постоянно мерещилась красивая девушка в цыганском наряде, с цветастой желтой шалью на плечах. Ульяна кидалась в толпу, хватала руками исчезающий силуэт. Люди отшатывались от нее, считая помешанной. Она, сжимая ладонями виски, уходила прочь. Ночами ей снился один и тот же сои – многие годы. Старая, похожая на ведьму, цыганка уносит ее Зоеньку, а та почему-то кричит: – Мама! – хотя Ульяна знает, что дочке всего один месяц.
Уже восемнадцать лет ищет Ульяна дочь, уверенная, что она жива. Она превратилась в настоящую странницу. Несколько лет проводила зимы в селениях, находя приют в какой-нибудь семье, где выполняла самую тяжелую и грязную работу: за еду, постель, старые вещи и небольшую сумму денег. Она и этому была рада. По весне отправлялась в путь, по дорогам необъятной страны, по местам, где могла встретить цыган. Таборов становилось все меньше, многие семьи отделялись и устраивались на постоянное место жительства в городах и селениях, где были лес и речка, а значит – простор и воля. Ульяна понимала, что она может и не узнать взрослую дочь. Но, во-первых, у нее была особая примета: родинка в виде сердечка под ключицей; во-вторых, не обманет ее материнский инстинкт. И она упорно продолжала поиски.
Лет десять как поселилась в монастыре. Долгие зимы вместе с монахинями и послушницами жила там, выполняя, что прикажет игуменья. Молилась исключительно на образ Божией Матери. По весне, отправляясь в путь, прихватывала с собой на продажу небольшие по размеру образки, крестики, медальоны с изображениями святых. Игуменья была довольна странницей. Не раз заводила она с Ульяной разговоры о монашеском сане, еще крепче хотела привязать к мо-настырю добросовестную работницу, не много таких было. Молодежь нерадива, лишь бы покрасоваться в монашеских одеждах. Несерьезно к сану и к вере относятся. Но не поддавалась на уговоры Ульяна.
– Я найду дочку. Может, замужем она. Буду при ней внучат воспитывать. Ничего мне больше не надо. Не прогонит ведь мать родную моя Зоенька...
Игуменья отступилась.
Ни одного цыгана и цыганки не пропустила Ульяна, чтобы ни спросить про дочь.
– Родинка у нее сердечком вот здесь, – и она указывала пальцем на ключицу.
– Нет, не видели, не знаем... нету у нас такой...
И вот однажды...
На вопрос Ульяны одних с ней лет цыганка больно схватила за локоть.
– Здесь, говоришь? – ткнула пальцем пониже шеи.
– Да, – Ульяна вдруг заволновалась. – Здесь... сердечком... коричневая... Неужели видели?
Цыганка отпустила локоть, глаза ее заблестели от набежавших слез, отступила два шага и выдохнула со всхлипом.
– Убежала она, больше года уже. Наши говорили, видели ее с русским парнем. Умыкнул девчонку, побаловался и бросил, наверное. А она у меня гордая, ни за что не вернется с позором... – рассказывала цыганка и вдруг опомнилась.
– Так ты мать ее? Родинку знаешь. А вещи ее детские узнаешь? А на пеленке метка была?
Близкая к обмороку Ульяна плохо соображала. Пытаясь прийти в себя от радости – нашлась Зоенька! —она потерла рукой лоб, облизала пересохшие губы.
– Что? Да-да! Была метка, синим шелком – ЗИ, Зоя Ильина.

Перебирала Ульяна пожелтевшие пеленки и плакала. Перемешались в ней горе и радость. Жива, здорова Зоенька! Слава тебе Господи, Царица Небесная, Матерь Божия! Но где она теперь? Что с ней? Правда ли, что с парнем сбежала? По своей ли воле, по согласию ли? А вдруг насильно ее выкрали, поиздевались и убили, и труп закопали? Несколько предположений свербили мозг, одно другого страшнее. Не может быть! Не для того нашла, чтобы снова потерять. Жива она, и я найду ее. Обойду все селения в этом районе, потом в город поеду. Теперь легче будет– Зара Золотарева. Имя красивое, созвучное с Зоей, и фамилия звучная. И надо же прозвище какое у нее было: Зойка, цыганское отродье. Будто знали люди.
Настасья, рассказав Ульяне все, что услышала от своей матери Федры, вышла из шатра, оставив женщину одну. В душе она восхищалась ей. Какое мужество нужно иметь, чтобы столько лет скитаться по земле, разыскивая дочь? Какая любовь в материнском сердце! Не встречала Настасья такой самоотверженности среди своего племени. Сама Настасья была легкомысленной матерью, предоставив детям полную свободу. И все так. Когда Заринка убежала, она поплакала-попричитала, как положено, и скоро успокоилась: все же чужая кровь взяла свое. Конечно, она любила Заринку как родную дочь, была привязана к ней сильнее, чем к двум другим дочкам. Плача помолилась за нее, чтобы все у Заринки хорошо сладилось, если она действительно убежала с парнем. Дай ей Бог счастья! Настасья была неглупой жен-щиной и, наблюдая за приемной дочерью, не раз видела, как она мается в таборе, особенно последнее время. Да еще книжки эти. Они, наверно, и задурили голову девке, поманили красивыми мечтами. Она и воровать перестала, и гадать, и не плясала больше. Совсем испортилась. Правда, бабка ее перед смертью заговорам от болезней детских научила. Но она и этим не занималась. Шила только на старенькой машинке, старье перешивая, сестренкам. Да и другим не отказывала. Тем и зарабатывала свою долю в общий котел. Ульяна долго просидела в шатре, перебирая машинально дочкины вещи. Когда-то она готова была убить ту старуху, укравшую у нее Зоеньку. А теперь... Настолько велика была радость – наконец-то нашелся след дочки! – что счастливая мать не держала больше зла на Федру, сердцем простив ее вину, тем более она так любила приемную внучку. Будь она жива, Ульяна поблагодарила бы за доброту. Настасья все рассказала, до последнего дня, когда Заринка исчезла из табора. Ульяна не считала свою жизнь прожитой зря. У нее была цель, и она почти достигла ее. Во что бы то ни стало она найдет свою Зоеньку-Заринку, и обретет смысл ее жизнь снова. Хорошо, что она не поддалась на уговоры игуменьи и не приняла монашеские обеты, не стала монахиней. Осталась бы в монастыре до конца дней своих и не нашла бы свою доченьку единственную, радость и беду свою.

Попрощались две матери: одна – родная по крови, другая – тем, что вырастила – обнялись, расцеловались.
– Дай мне весточку, когда найдешь нашу дочку. Верю, ты встретишь ее, ты упорная и терпения у тебя – на семерых хватит. Будем родниться, пока живы, не побрезгуй нами, цыганами. Все мы люди, кровь у всех горячая да красная.
– А как я весточку передам? Где искать тебя?
– А ты любому цыгану, кого встретишь первым, скажи только: нашла дочку, передай, мол, Настасье, дочери Николая Золотарева. И город или село назови, а может, и адрес, где вас найти можно. Цыганская почта у нас безотказная, работает четко, не то, что ваша – государственная.

Дверь открыл отец Олега, Алексей Петрович. «Боже, как он постарел! А ведь чуть больше года прошло», – поразилась Зара. Он удивленно смотрел на элегантно одетую молодую женщину.
– Здравствуйте, Алексей Петрович. Это я, Зара. Не узнаете?
Он всмотрелся пристальнее: «Ну, конечно, это она, невеста Олега. Но как изменилась! Прямо дама из высшего общества.»
– Мудрено тебя узнать, Заринка, – он оживился, разулыбался. – Ну, что мы стоим? Проходи!
Зара не без робости переступила порог, в ее памяти, как будто это было вчера, возникла грозная хозяйка этой квартиры. Не только встреча с Олегом была целью возвращения Зары в этот город. Была у нее тайная мысль: расквитаться за постыдное унижение с Олимпиадой Михайловной. Она специально надела на себя самые модные и дорогие вещи. Вот тебе воровка! Вот тебе цыганское отродье! Теперь бы она поговорила с «мадам».
– Раздевайся! – – Алексей Петрович помог ей снять кожаный плащ и шляпу.
– А где Олимпиада Михайловна? На работе еще?
Алексей Петрович откашлялся, опустил глаза и сказал едва слышно.
– Умерла Липа. Почти полгода прошло, как схоронили, инфаркт…
«Ох, как нехорошо. У них горе, а я с местью в дом. Олежка без матери остался, и отец его такой неухоженный, постаревший,» – казнилась Зара, едва сдерживая слезы.
– Простите, я расстроила вас, но я не знала, я ведь давно уехала из вашего города, искренне сочувствую... – меняя тему, спросила: – Олежка, наверное, работает уже? Как он? Женился?
Алексей Петрович отрицательно покачал головой.
– Нет, не работает, не женился...
Зара вопросительно подняла брови: а что же он делает?
– Плохо с ним. Очень плохо, Заринка. Пойдем в зал, – он тяжело вздохнул, сгорбился и, легким движением коснувшись ее локтя, провел в зал. Они присели на диван. Жадно осматривала Зара комнату, где провела самые счастливые дни в своей жизни и самый несчастный тоже. Ничего не изменилось, все стояло на прежних местах. Казалось, время остановилось. А с другой стороны: как быстро оно промчалось! Столько событий!
– Что с Олегом? Он болен? В больнице?
– Да, он болен, очень тяжело. Его лечат от алкоголизма в наркодиспансере.
– О боже! – – вскрикнула Зара, всплеснула руками. – Как же это? Он же вообще не пил, не курил! Почему?
– Он долго искал тебя, ездил даже в совхоз, где познакомились вы. Мать плакала и каялась, что так грубо обошлась с тобой и с ним. Он забросил институт, целыми днями лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Мы опасались за его психику. Потом нам срочно нужно было ехать в ко-мандировку заграницу...
– И вы оставили его в таком состоянии? – не вытерпела Зара.
– Что? Да, мы уехали. А когда вернулись, он уже сильно пил. Чего мы только ни натерпелись от него! Бедная мать, он свел ее в могилу. Допился до белой горячки, полез вешаться, она в это время вернулась домой. Вошла к нему в комнату, увидела его в петле, схватилась за него, петля оборвалась, они оба упали. Она умерла сразу, он был без сознания. Я вскорости тоже пришел домой, прошел на кухню, вижу на столе пустая бутылка из-под водки, я к нему в комнату, а там... Липа мертвая на полу лежит, а он рядом хрипит. Врач потом сказал, что Олег на волосок от смерти был. А следователь, когда восстановил картину трагического случая, сказал, что мать его спасла, а у самой сердце не выдержало. Олег, протрезвев, твердил, что ничего совершенно не помнит, в полной отключке был. И психиатр сказал, что таковы симптомы «белой горячки», мозг отключается полностью, действует подкорка: подсознание, инстинкты, приобретенные навыки...

На поминках Олег снова напился, кричал, что он мать убил, требовал, чтобы в тюрьму его поса дили, пришлось вызвать «скорую». Его отвезли в психбольницу, там месяц пролечили и перевели в наркодиспансер, – он замолчал, невидяще глядя перед собой.
– Какой ужас! Какое несчастье! Какая хорошая семья у вас была, и все так расстроилось. Несправедлива... и безжалостна судьба. Я могу его повидать?
– Конечно, можешь. Боюсь только, ты не узнаешь его. Я-то привык уже. Дважды в неделю навещаю, передачи ношу. Вроде получше ему сейчас, но выписывать врач не хочет, опасается рецедива, что сорвется он и опять запьет. Говорит, ему бы положительные эмоции, чтобы сознание переключить. А где их взять?
– Может, я могу помочь?
– Заринка, ты умница! Не ты ли окажешься положительной эмоцией? Завтра же пойдем к нему, сегодня не приемный день. Ты где-то остановилась?
– Да, в гостинице.
– Если тебе не очень противно, может, у нас переночуешь?
– Что вы! У меня столько приятных воспоминаний...
– И неприятных тоже, – с горечью добавил Алексей Петрович. – Прости уж нас.
– Я уже простила и давно забыла плохое, – искренно сказала Зара.
– Расскажи лучше о себе, – попросил Алексей Петрович. – Сейчас чай организуем...

07

Top Mail.ru