Арт Small Bay

10

Зойка – цыганское отродье
Светлана Ермолаева

Зара взахлеб рыдала, сидя на скамейке в скверике возле гостиницы. Зачем они оба обманывали ее? Зачем играли комедию? Как это низко и гадко! Два самых близких человека предали ее. Как ни странно, но она не ощущала душевной боли и страданий, жгла обида. Разве она заслужила такую подлость? Она так верила Илье, когда он объяснялся в любви. Может, она не так сильно его любила, как хотелось бы, но, возможно, позже – после свадьбы, в ней пробудилась бы истинная любовь. Во всяком случае она никогда не предала бы его, была бы верной женой. А мать? Отбила жениха у собственной дочери! Как после этого вообще можно верить людям? Правда, Заринке приходила иногда в голову мысль, что Илья и ее мать больше подходят друг другу. По возрасту почти ровесники, и приятно смотрелись рядом.
– Доченька, – тихий голос прервал ее мысли. – Я так виновата перед тобой!
Зара вскинулась было ответить резкостью, но у матери был такой жалкий, приниженный вид, что она не решилась.
– И давно это у вас? – спросила только.
– У нас нет ничего... сегодня... я сама не знаю, как это случилось... понимаешь, как затмение какое-то, – Ульяна мялась, не зная, как объяснить то, что не поддавалось объяснению; вернее, ей не хотелось говорить дочери, что она не смогла преодолеть влечения к Илье, поддалась долго и тщательно скрываемой страсти.

Может, мелькнуло мимолетно, втайне ей хотелось расстроить свадьбу дочери: – не пара они. Конечно, не таким безобразным образом... Но так случилось. Ульяна, казнясь, проклиная себя, как последнюю грешницу, до сих пор ощущала вкус поцелуев на своих губах, пылкость его страсти, мгновенное блаженство в слиянии их тел, в сплетении в одно. Ей было стыдно, она чувствовала себя преступницей. Но, как на краю бездны, можно испытать гибельный восторг, так и она обнаруживала притягательность в своем бесстыдстве.
– Я не хочу вас обоих видеть. Это невыносимо... пока, во всяком случае. Может, со временем я забуду эту гнусную сцену. Ты сними, пожалуйста, комнату, я заплачу.
– Как скажешь, Зоенька. Я сегодня же переселюсь. Прости меня, если сможешь.
– И, пожалуйста, не называй меня Зоенькой. А то мне сразу вспоминается Зойка, цыганское отродье. Я – Зара.
– Хорошо.
Ульяна собирала вещи, когда в дверь постучали. Заринка, вздрогнув, не Илья ли? – открыла. Перед ней стояла Настасья – собственной персоной.
– Ой, мамочка! – Заринка радостно бросилась к ней на шею.
– Задушишь, беглянка, – ласково усмехнулась Настасья, довольная, что Зара назвала ее матерью. – Ну, Ульяна, как наша почта сработала?
Ульяна в себя не могла прийти от удивления, три дня как послала устную весточку.
– И правда, безотказная, – признала она.
Заринка хлопотала вокруг Настасьи, помогая ей раздеться, подала ей свои тапочки.
– Будешь у меня жить, Ульяна переезжает в другой номер.
– А что, тесно вам?
– Не тесно. Просто у нее любовник появился, – резко бросила Зара.
– О, интересно! Кто такой, расскажи. Обожаю любовные истории, – попросила Настасья.
Ульяна махнула горестно рукой.
– А, не стоит. Потом как-нибудь. Ну, я пошла?
– Ага.
Настасья непонимающе глядела на мать и дочь: что это с ними? Она думала, застанет их счастливыми, а тут вроде ссора произошла. Откуда-то любовник появился. Времени-то прошло всего-ничего, и как она успела? Столько лет дочку искала, а нашла и тут же мужика завела? Странные нравы у этих русских!
– Что там нового в таборе? – спросила Зара, когда Ульяна вышла из комнаты.
Она уже приготовила чай, расставила на столе еду.
– Сашко помнишь?
– Ну, еще бы! Разве такого забудешь?
– Сильно подрезали его в драке. Бабка Маруся лечит, да стара она совсем, еле ходит, плохо он поправляется, может и вовсе не подняться. А кроме нее трав лечебных никто у нас не знает. Была бы Федра жива...
– Я знаю! Я все помню, и заговоры, и заклинания. Далеко вы отсюда?
– Не, близко. За полсуток доберемся. Подожди-ка! А ты чего, замуж не вышла?
– Дважды пыталась, – Заринка легко рассмеялась. – Первый жених братом оказался, а второго – родная мать отбила.
– Вот оно что. Зачем же она так сделала?
– А пусть! Все, что ни делается, к лучшему. Не очень-то я и хотела за него замуж. Так... Пожалела. Приехал за мной, все бросил, люблю, говорит. Мне показалось, тоже полюбила его. А сейчас вот тут, – она приложила руку к груди, – пусто. Ни любви, ни ненависти. Обидно, что не постеснялись в моей комнате, даже дверь не закрыли... – она брезгливо поджала губы.
– Да, неприятно, – Настасья нахмурилась, посуровела. – Но, как говорится, Бог им судья.
– Не везет мне с женихами. А может, наоборот. Не суждено было ни с тем, ни с другим судьбу связать.
– А ты... – Настасья вдруг заволновалась, – была с ними... ну, ты понимаешь...
– О чем ты? А-а-а, – до Заринки дошло, от чего мать стала запинаться. – Девушка я, девушка...
– Вот и хорошо, вот и ладно, мы тебе самого лучшего жениха найдем, все таборы обыщем, красавица моя.
– А у меня и платье свадебное готово, сегодня дошили, хотела жениху похвалиться, а он... Подлые люди. Цыгане наши лучше. Завтра и отправимся в путь.

Утром девушка рассчиталась в гостинице, забрала паспорт из ЗАГСа, оставила матери записку у администраторши, и они покинули город.
Ульяна снова потеряла дочь и теперь уже навсегда. Не сбудутся мечты о том, чтобы жить рядом с ней, растить ее детей, своих внуков. Зара вернулась в табор. Навсегда. Может, там ее ждет цыганское счастье? Не прижилась она в чужой среде. Ульяна минутами сомневалась даже, ее ли это дочь. Особенно, когда та, забывшись, говорила по-цыгански. И жестокая. Даже не попрощалась, расставаясь с матерью навсегда. Конечно, Ульяна может найти табор, на коленях вымолить прощение, но – ради чего? Ради успокоения собственной совести? Заринка из табора теперь не уйдет, я там не останусь, да и не примут они чужого человека. Остается мне одно...
В дверь постучали, вошел Илья.
– И куда же отправилась твоя дочь?
– Она вернулась в табор.
– Да? Забавно. Жаль, что такая красавица и умница загубит свою жизнь. Так и будет скитаться по просторам нашей Родины, – он хмыкнул. – А могла бы блистать в самом высшем обществе!
– Не нужно это ей. Она лучше нас всех и знает, что делает. Многие из табора уходят, остаются жить в городах и селах. Может, и она когда-нибудь останется, она хорошо шьет...
– Ну, ладно. Я не для того пришел, чтобы обсуждать судьбу твоей дочери. Лучше подумать о себе. Ты поедешь со мной в столицу? Мы могли бы жить вместе.
– В каком же качестве я буду жить у тебя? Прислуга? Содержанка?
– Разве это имеет какое-то значение? Так ли обязательно ко всему лепить ярлыки? Если хочешь, мы будем любовниками. Ты мне нравишься, может, я даже люблю тебя...
– Я уже была свидетельницей мимолетности твоей любви.
– Ну, Ульяна, это несерьезно. Сам не знаю, с чего я вдруг решил жениться. Красота свела меня с ума. Я голову потерял. Правда... Ну, какой из меня муж? Сегодня я здесь,
а завтра – у черта на куличках.
– Нет, Илья Андреич. Спасибо за предложение, но у меня другие планы.
– Опять помчишься за своей гордячкой? – в его голосе послышалась неприкрытая злость: и эта добыча уплывает из его рук – а он был уверен, что Ульяна зарыдает от счастья.
– Может, и помчусь. Вас это не касается. И давайте прощаться, у меня дела, – Ульяна распахнула дверь. – Прошу!
– Смотри, не пожалей. Я к тебе по-хорошему, как порядочный... – он вышел за порог.
– Порядочный? – она выскочила за ним в коридор и закричала: – Караул! Помогите!
Илья прыжками, как заяц, забыв про больную ногу, помчался прочь.
Ульяна решила вернуться в монастырь, чтобы до конца своих дней отмаливать грех. Если тоска по дочери одолеет, она всегда сможет найти ее по цыганской почте.

Глава девятая

Красавец Сашко, бледный и похудевший, с таким обожанием глядел на Заринку, что она опускала глаза, не в силах выносить его взгляд, который преследовал ее повсюду, и когда делала перевязку, прикладывая свежие листья растения, заживляющего раны; и когда лежала без сна в родном шатре. И как я раньше не замечала, какой он необыкновенный? Не он ли – мое счастье? И сердце начинало биться, едва ни выскакивая из груди, и щеки пылали жаром...
Уже две недели ухаживала Зара за раненым. В таборе ее появление восприняли с радостью, слава богу, грамотейка вернулась. Законы уже не были так суровы, как прежде, когда беглеца или беглянку могли выпороть до полусмерти плетьми, и лишь после этой экзекуции оставить в таборе. Но могли выпороть и выгнать в шею. А Заринке казалось, что она и не уходила из табора. Ничего не изменилось, даже бабки все живы. Детишки, правда, народились, но это для цыган – дело нехитрое. Все было родным для нее. Не то, что там, в другом мире. Конечно, не только плохое запомнилось ей. Было и прекрасное, незабываемое – это съемки, ее любимая Эсмеральда. У нее было ощущение, что, сыграв роль, она потеряла что-то в душе. Может, юность рассталась с ней. И на жизнь она стала смотреть более трезво, более сурово, а не так романтически, как тогда, когда стремилась из табора в огромный, необъятный мир мечты. Люди делают жизнь плохой или хорошей, творят добро или совершают зло. И то, и другое возможно повсюду: и в их маленьком таборе, и в большом городе.

Сашко уже подымался на постели. Зара обкладывала его подушками, и он подолгу сидел, наблюдая, как она занимается делами: стирает, шьет или готовит еду. Он был сиротой и жил один. Была у него лишь крестная мать – Агата, но у нее своя большая семья, некогда еще и за крестным ухаживать. А Заринка проводила с раненым все время, они подружились. В часы, свободные от хозяйственных дел, Заринка вслух читала свою любимую книгу «Собор Парижской Богоматери». Очарованный Сашко слушал ее, затаив дыхание. В перерывах между чтением Зара рассказывала о своих приключениях и злоключениях.
– Твоя история еще интересней, чем в книге, – изумлялся Сашко, размышляя над прочитанным и рассказанным.
Заринка увлеклась ролью учительницы и стала обучать Сашко грамоте. Он все схватывал налету и запоминал намертво. Она поражалась его острому уму, душевной чуткости и такту. Вот тебе и грубый, примитивный цыган! Подучи его год-два, и он не уступит в умении выражать свои мысли любому молодому человеку, окончившему школу.
Прошел месяц, и Зара поняла, что к ней пришла настоящая невыдуманная любовь. Она чувствовала, что и Сашко любит ее. Их взаимное чувство за короткий срок расцвело, будто вишня весной, и созрело, будто спелые брызжущие соком ягоды. Шутливо и так ласково Сашко называл ее: Заринка-золотинка. Как-то поздно вечером вернувшись в свой шатер, Зара подошла к Настасье, спрятала смущенное лицо на ее груди.
– Что, дочка? – мать провела по густым тугим кудрям Заринки.
– Сашко предложил пожениться.
– Я догадывалась, что этим кончится. В таборе тоже поговаривают, что пора свадьбу играть. Давно цыгане не веселились. Вот встанет на ноги...
– Он уже ходит. Такой настырный! – с ласковым укором призналась Зара.
– Вот и хорошо. Завтра же поговорю с Графом.

Ранним утром в табор заявились незваные гости: два милиционера. Промчались, ни на кого не глядя, прямо к шатру Сашко. Откинув полог, тот, что повыше ростом, и, видимо, старший по званию, зычно крикнул.
– Тумаревич, на выход!
Услыхав незнакомый, грубый голос, Заринка кинулась вперед.
– Что такое? Кто такие? Мой жених болен, не встает с постели, он ранен... – в ее голосе переплелись испуг и гнев, в движениях – готовность защищать любимого.
Представители власти, проигнорировав слова какой-то девчонки, вошли в шатер.
– Тебе говорят, Тумаревич! Подымайся, а то хуже будет. Не хрустальный, не сломаешься, на машине поедешь... – грубо распоряжался низенький кривоногий с бесцветным угреватым лицом милиционер.
– А в чем дело? Я уже третий месяц с постели не встаю...
– Вот именно. Срок точно совпадает. У нас в свидетелях недостатка нет. Да и жертвы целых две: один, правда, помер вчера в больнице, а другой на инвалидность оформляется. Оба показали, что ты их пырнул.
– Но у меня и ножа не было! – в отчаянье выкрикнул Сашко.
– Разберемся. На то и правосудие существует, чтобы разбираться. Собирайся!
– Но он действительно не долечился, – вмешалась Зара, в ужасе от происходящего: она мгновенно поверила, что Сашко невиновен.
Не в пример другим цыганам он никогда не баловался ножом, хотя дрался часто, но по честному, на кулаках. Но попробуй докажи этим твердолобым, что к чему.
– В тюрьме его долечат, красавица. Там большие специалисты, и времени будет мно-о-ого, – низенький ухмыльнулся и незаметно подмигнул Заринке. – А ты ищи поскорее другого жениха....
– Не ваше дело и не лезьте, куда не просят, – огрызнулась она. И добавила по-цыгански: – Ублюдок!
Адвокат потребовал от цыган золота, якобы для подкупа неких должностных лиц. Но где его взять? Их табор был бедным, да и другие не лучше. Заринка собрала свои немногочисленные украшения, выпросила у Настасьи часть денег, которые отдала ей на хранение, вернувшись в табор, завернула все в узелок, спрятала за пазуху. Принесла адвокату.
– Милая девушка, я бы с радостью, – его глаза навыкате плотоядно жмурились, – помог вам и без денег. Но я, увы, не один участвую в этом деле. Если бы это зависело только от меня... – он поднялся из-за стола, по-кошачьи неслышно ступая, подошел к Заре, – мы бы с тобой, моя крошка, – он ухватил ее двумя пальцами за подбородок, -согрешили бы разок – во имя ближнего....
Ярость затопила Заринку мутной волной, лицо ее исказилось гримасой отвращения.
– Подлец! – прошипела она, изо всех сил ударив адвоката по лицу узелком.
Он от неожиданности потерял дар речи, схватился за щеку, и, пока пришел в себя, Заринки и след простыл. По щеке пролегла царапина, текла кровь. В узелке были золотые изделия.
– Ну, ведьма, – со злобой прорычал адвокат, – дождешься ты у меня своего бандита.

Адвокат прекрасно знал, что подсудимый невиновен. Сашко дали десять лет усиленного режима. Заринка прорыдала всю ночь. За что Бог проклял меня? Разве я делала кому-нибудь зло? Я мало воровала и никогда не забирала последнее. Неужели за это? Но другие крадут куда больше! И никто их не наказывает: ни власти, ни Бог. Почему так несправедливо устроен мир? Почему одним достается все, другим – ничего? Даже родная мать предала меня. А божилась, что я для нее дороже всех и всего на свете. Я, конечно, поступила с ней жестоко. Прости меня, Господи! Ведь она, сама того не ведая, сделала благо. Расстроилась наша свадьба с Ильей. Я встретила Сашко. Но ведь могла она просто поговорить со мной, объяснить, что он не пара мне, она опытнее меня, лучше знала жизнь. Разве обязательно было поступать так подло? Вот Настасья – простая неграмотная цыганка, а насколько она лучше, человечнее многих чужих – из того мира. Заринка и не заметила, как стала делить людей на своих и чужих.
Она рыдала безутешно. Ждать долгих десять лет... Она дождется и больше, если понадобится. Но какая тоска будет жить в ее душе. Трижды невеста... Так и не ставшая женой. Настасья утешала ее, как могла, сама плакала, глядя, как убивается Заринка.
– Доченька, не плачь, не порти красоту...
– Кому она нужна – моя красота?
– Мы наймем другого адвоката, он напишет в столицу, ведь Сашко невиновен, все знают, кто-то подкинул нож с его отпечатками и подговорил свидетелей. А может, тот, который умер, и не сказал о Сашко. Врагов у твоего жениха достаточно и в милиции тоже. Только придраться к нему никто не мог. А не терпели его за независимость и гордый нрав. Ишь ты, цыган, а ставит из себя, будто он – король.
– И что он им плохого сделал? – Заринка еще пуще зарыдала, заголосила. – Как же я без него жить буду? Мамочка...
– Ничего, драгоценная моя, и не заметишь, как время пройдет. Жизнь, она пролетает быстро, как один миг. Будешь писать ему, на свиданья ездить, вот и полетит время: от встречи до встречи.
– Меня же не пустят к нему в тюрьму, я не жена.
– Он в лагере будет срок отбывать, это пока в тюрьме, в следственном изоляторе, месяца через полтора-два отправят его. Завтра вот иди в тюрьму, проси свидание.
Только под утро заснула Заринка, и снился ей любимый Сашко в старинном праздничном цыганском наряде: белой сорочке, в узких черных брюках с широким атласным поясом. Как он был красив!

Проснулась она, полежала, вспоминая сон. Вдруг вскочила, заволновалась. В шатре никого не было, все уже разошлись по делам.
– Как же я сразу не сообразила? Это так просто. А потом Сашко жалобу напишет, в область поеду, если там не получится, до столицы дойду, а добьюсь справедливости. Не может быть, чтобы ее нигде не было. Везде люди, плохие и хорошие. Если мне попадет хороший человек, он обязательно поможет...
Она тщательно, элегантно оделась и отправилась на прием к начальнику тюрьмы. Ей повезло. Начальник по-отечески добродушно выслушал красивую молодую просительницу.
– Зара Николаевна, неужели не жаль вам губить молодость и красоту, дожидаясь преступника? Одно свидание в год... Ну, допустим, дождались, а он опять к нам. Что тогда? Вся ваша жизнь пройдет зря, – он с сожалением и грустью глядел на яркие, выразительные черты лица девушки.
– Но он невиновен! – с гневом выкрикнула Зара. – Я добьюсь правды.
– Десять лет усиленного режима невиновным не дают, к вашему сведению, – назидательно сказал начальник. – Поверьте мне, вы напрасно потратите время и здоровье.
– Разве не бывают судебные ошибки?
– Бывают, но крайне редко, в единичных случаях.
– Значит, случай с Сашко и есть единичный! – не отступалась Зара.
– Завидую я вашему жениху... – вздохнул начальник: пора, пора отправляться на заслуженный отдых, слабым он стал, жалостливым.

Под конвоем Сашко привезли в ЗАГС, где ожидали Зара и Настасья с крестной Агатой, рыхлой пожилой цыганкой, и несколько мужчин. После регистрации было венчание в тюрьме – в комнате свиданий. Сашко был одет в точности, как во сне – белая сорочка оттеняла смуглое зеленоглазое лицо, с тонкими бровями вразлет и аккуратными усиками. Заринка наконец-то надела белый наряд невесты – символизирующий чистоту и невинность. Ни в сказке сказать, ни пером описать, как хороша была она! Поп, совершая обряд венчания, волновался: не каждый день случается такое – и чаще, чем нужно, размахивал кадилом.
– Живите в мире и согласии, дети мои, – и осекся: где они будут жить? в тюрьме?
После венчания их отвели в камеру и заперли. Настасья с Агатой заранее побеспокоились об ужине и постели. Принесли много вкусной разнообразной еды, немного вина, которое цыганки специально готовят как свадебное – для жениха и невесты, добавляя в обычную рябиновку травы, способствующие неутомимости любовной страсти в первую брачную ночь. И, конечно, белоснежное постельное белье, которым Настасья заботливо застелила казенную кровать.
– Королева моя, я обожаю тебя, – Сашко встал перед ней на колени, обвил руками тонкий стан, прижался лицом.
Заринка тоже опустилась на колени, и его жгучие поцелуи опалили лицо, шею, нашли ее полуоткрытые губы, и поплыла она куда-то к неведомые дали: то ли на пушистых невесомых облаках, то ли на ласковых теплых волнах бескрайнего морского простора…
– Я рожу тебе сына, – смущаясь, прошептала Заринка, ставшая женой и женщиной.
– Нет, любимая, – он благодарно поцеловал ее душистую ладонь, – лучше дочь. Мы назовем ее Зоей.

10

Яндекс.Метрика