Арт Small Bay

02

Книга вымышленных существ
Хорхе Луис Борхес

Василиск
С течением веков василиск (известный также под названием "кокатрис") становился все более безобразным и пугающим, а в наше время о нем и вовсе забыли. Название его происходит из греческого языка и означает "царек"; по мнению Плиния Старшего (VIII, 21), это змея с "белым пятном на голове, похожим на корону или диадему". В средние века он становится четырехногим петухом с короной, желтыми перьями, большими колючими крыльями и змеиным хвостом, который завершается крючком или же второй петушиной головой. Изменение облика отразилось в изменении названия: Чосер в "The Parson's Tale" говорит о василикоке ("василикок убивает людей ядом своего взгляда"). Одна из гравюр, иллюстрирующая "Естественную историю змей и драконов" Альдрованди, наделяет василиска чешуей вместо перьев и восемью ногами. (Согласно Младшей Эдде, у Одинова коня Слейпнира также было восемь ног.)
Что в василиске остается неизменным, так эти убийственное действие его взгляда и его яда. Глаза горгон обращали живых существ в камень; Лукан рассказывает нам, что из крови одной из них произошли все змеи Ливии – аспид, амфисбена, аммодит и василиск. Приводим соответствующие пассажи из книги IX "Фарсалии":
В теле ее губительный яд впервые природа Произвела: из горла тогда шипящие змеи Выползли, жалом своим трепеща с пронзительным свистом. И по спине у нее разметались, как женские косы Плечи хлестали они ликованием полным Медузы. Встали над хмурым челом, поднявшись дыбом, гадюки, Яд извивался из них, когда волосы дева чесала. Что было пользы проткнуть копьем василиска.
Мурру несчастному? Яд мгновенно по древку разлился. В руку всосался ему; поспешно меч обнаживши, Он ее тотчас отсек, у плеча отделивши от тела. И, наблюдая пример своей собственной смерти ужасной, Смотрит, живой, как гибнет рука.
Василиск обитает в пустыне, или, точнее, он создает пустыню. Птицы падают мертвыми к его ногам, и плоды земные чернеют и гниют; вода источников, в которых он утоляет свою жажду, становится отравленной. О том, что одним своим взглядом он раскалывает скалы и сжигает траву, свидетельствует Плиний. Из всех животных одна лишь ласка не боится этого чудовища и может напасть на него спереди; было также поверье, что василиска повергает в смятенье крик петуха. Опытные путешественники, прежде чем углубиться в неизведанные края, благоразумно запасались либо петухом в клетке, либо лаской. Другим оружием было зеркало: василиска убивает его собственное отражение.
Исидор Севильский и составители "Speculum Triplex" ("Тройного зеркала") отвергают легенды Лукана и искали рационального объяснения природы василиска. (Отрицать его существование они не могли, ибо в Вульгате древнееврейское слово "тсефа", название ядовитого пресмыкающегося, переведено как "кокатрис".) Наибольшее признание получила теория об уродливом яйце, снесенном петухом и высиженном змеей или жабой. В семнадцатом веке сэр Томас Браун счел это объяснение стоять же неестественным, как самого василиска. В те же годы примерно Кеведо написал свой романе "Василиск", где говорится:
Si esta vivo quien te vio,
Toda su historia es mentira,
Pues si non murio, te ignora,
Y si murio no lo afirma
[Коли жив, кто тебя видел, Зря нам сказки говорит. Коль не умер, то не видел.
Ведь кто умер, тот молчит (исп.)]

Гарпии
В "Теогонии" Гесиода гарпии – это крылатые божества с длинными распущенными волосами, летающие быстрее птиц и ветров; в третьей книге "Энеиды" – птицы с лицами дев, крючковатыми когтями и нечистым брюхом, бледные от голода, который не могут утолить. Они спускаются с гор и пачкают праздничные столы. Они неуязвимы и зловонны, с пронзительным писком все пожирают и все превращают в экскременты. Сервий, комментатор Вергилия, пишет, что, подобно тому как Геката – это Прозерпина в аду, Диана на земле и Луна на небе, за что и называют ее трехликой богиней, так и гарпии – это фурии в аду, гарпии на земле и демоны (dirae) на небе. Их также путают с парками.
По велению богов гарпии ополчились на царя Фракии, который открыл людям их будущее или купил себе долго-житие ценою своих глаз и был наказан солнцем за то, что оскорбил его творение. Он усаживался со всей своей свитой за стол, а гарпии пожирали и портили яства. Аргонавты изгнали гарпий; Аполлоний Родосский и Уильям Моррис ("Life and Death of Jason") рассказывают их фантастическую историю. Ариосто в песне XXXIII "Безумного Роланда" превращает фракийского царя в Пресвитера Иоанна, легендарного императора абиссинцев.
По-гречески "гарпии" означает "хватающие", "похищающие". Вначале они были божествами ветра, подобно ведийским Марутам, которые бряцают золотым оружием (лучами) и доят облака.

Гибрид
У меня есть забавная зверушка – полукошка, полуовечка. Она досталась мне в наследство от моего отца. Но по-настоящему развилась только у меня – прежде это была больше овечка, чем кошка. Теперь она почти в равной мере и то и другое. От кошки у нее голова и когти, от овечки – размеры и форма; от обеих – ее глаза, диковатые и меняющиеся, ее шерсть, мягкая и плотно прилегающая, ее движения, то прыгучие, то крадущиеся. Лежа на освещенном солнцем подоконнике, она свертывается клубком и мурлычет; на лугу мчится как сумасшедшая, не поймаешь. Она убегает от кошек и пробует нападать на овечек. В лунные ночи ее любимое место прогулок – черепичная кровля. Мяукать она не умеет и ненавидит крыс. Может часами лежать в засаде возле курятника, но ни разу не воспользовалась возможностью совершить убийство.
Я кормлю ее молоком – это как будто ей всего полезней. Она пьет молоко большими глотками, всасывая его сквозь свои зубы хищника. Разумеется, она – чудесная забава для детей. Воскресное утро время визитов. Я усаживаюсь с этим маленьким зверьком на коленях, и меня окружают все соседские ребятишки. Мне задают самые странные вопросы, на которые ни один человек не сумел бы ответить. Почему существует только одно такое животное? Почему оно принадлежит мне, а некому-то другому? Было ли когда-нибудь раньше животное вроде него и что случится, если оно умрет? Чувствует ли оно себя одиноким? Почему у него нет детей? Как его зовут? И так далее. Я не утруждаю себя ответами, отграничиваясь тем, что демонстрирую свое сокровище. Иногда дети приносят своих кошек, однажды даже принесли двух ягнят. Но вопреки их надеждам сцена узнавания не состоялась. Животные спокойно глядели друг на друга своими глазами животных и явно воспринимали взаимное существование как некую божественную данность.

Сидя у меня на коленях, моя зверушка не испытывает ни страха, ни азарта погони. Счастливей всего она, когда прижимается ко мне. Она привязана к семье, которая ее вырастила. Разумеется, в этом нет признака какой-то особой преданности, это просто верный инстинкт животного, которое, имея в мире бесчисленных свойственников, не имеет ни одного кровного родственника, поэтому опека, которую оно нашло у нас, для него священна.
Порой я не в силах удержаться от смеха, когда она, принюхиваясь, вертится вокруг меня, пугается у меня в ногах и не желает от меня отстать. Не довольствуясь тем, что она овечка и кошка, зверушка словно настаивает на том, что она еще и собака. Однажды, когда я, как со всяким может случиться, не видя выхода из своих денежных трудностей и их последствий, решил разом покончить со всем и, сидя у себя в комнате в кресле-качалке с моей зверушкой на коленях, случайно опустил глаза, я увидел, что с длинных усов капают слезы. Были это мои слезы или слезы моей зверушки? Неужели у этой кошки, наряду с душой овечки, еще и самолюбие человека? Не так уж много досталось мне от отца, но это наследство стоит того, что бы им дорожить.
Моей зверушке свойственна непоседливость обоих этих созданий – и кошки и овечки, – как ни различны они. Поэтому ей вечно не сидится. Иногда она вскакивает на подлокотник моего кресла, кладет передние лапы мне на плечо и тычется мордочкой в мое ухо. Словно что-то говорит мне, и, действительно, она потом повертывает голову и смотрит мне в глаза, чтобы проверить, какое впечатление произвело ее сообщение. И я из любезности веду себя так, будто понял, и киваю ей. Тогда она соскакивает на пол и радостно прыгает вокруг меня. Возможно, что нож мясника был бы для нее избавлением, но, поскольку это мое наследство, я должен ей в этом отказать. И придется ей ждать, пока дыхание само покинет ее тело, хотя иногда она смотрит на меня взором, полным человеческого разума, призывая сделать то, о чем думаем мы оба.
(Франц Кафка. Описание одной битвы.)

Выравниватель
Между годами 1840-м и 1864-м Отец Света (который также именуется Внутреннее Слово) сообщил музыканту и педагогу Якобу Лорберу ряд пространных откровений о жителях, фауне и флоре небесных тел, образующих Солнечную систему. Одним из домашних животных, сведениями о коих мы обязаны этому откровению, является выравниватель, или утаптыватель (Bodendrucker), оказывающий неоценимые услуги на планете Мирон, каковую нынешний издатель труда Лорбера отождествляет с Нептуном.
Выравниватель в десять раз крупнее слона, с которым очень схож. У него есть хобот, правда коротковатый, длинные прямые клыки, шкура его светло-зеленого цвета. Ноги имеют форму конусов с очень широким основанием, а вершины конусов словно бы вонзены в туловище. Этот топтун ровняет почву, готовя ее для каменщиков и других строителей. Его приводят на ухабистую площадку, и он обрабатывает ее своими ногами, хоботом и клыками.
Питается он травами и корнями, врагов не имеет, кроме нескольких видов насекомых.

Гномы
Гномы более древние, чем их название; оно – греческое, но греческие классики его не знали, ибо возникло оно в XVI веке. Этимологи приписывают его изобретение швейцарскому алхимику Парацельсу, в чьих трудах оно появляется впервые. Гномы – духи земли и гор. Народная фантазия представляет их в виде бородатых карликов с грубыми и смешными чертами лица; одеты они в узкие коричневые кафтанчики и монашеские капюшоны. Подобно грифам эллинских и восточных поверий и германским драконам, их обязанность – охранять потаенные сокровища.
"Гносис" на греческом – "знание"; есть гипотеза, что Парацельс изобрел слово "гном", потому что гномы знают и могут открыть человеку точное местонахождение скрытых в земле металлов.

Голем
Мы не вправе предположить, что в книге, продиктованной божественным разумом, может быть что-либо случайное, даже число слов или порядок; именно так мыслили каббалисты и, побуждаемые жаждой проникнуть в тайны Господа, занимались подсчетом, комбинированием и перестановкою букв Священного Писания. В XIII веке Данте провозгласил, что всякий пассаж Библии имеет четыре смысла: буквальный, аллегорический, моральный и анагогический. Шотландец Эригена, более последовательно обходившийся с понятием божественности, еще прежде того сказал, что смыслы Писания бесконечны, как число красок на павлиньем хвосте. Каббалисты могли бы одобрить такое суждение, одной из тайн, которые они искали в божественных текстах, было создание органических существ. О демонах сказано, что они могли создавать тварей крупных и тяжелых, вроде верблюда, но не утонченных и нежных; раввин Элиезер отрицал, что они способны создавать что-либо меньшее по размеру, чем зерно овса. Человек, созданный путем комбинации букв, был назван "Голем": само это слово буквально означает аморфную, безжизненную материю.

В Талмуде ("Санбердин", 65, b) читаем:
"Если бы праведники захотели создать мир, они смогли бы это сделать. Комбинируя буквы непроизносимых имен Бога, Рава сумел создать человека и послать его к Раву Зера. Тот заговорил с Големом, и так как тот не отвечал, раввин приказал:
Ты – творение волшебства, обратись снова в прах.
Оба ученых имели обыкновение каждую пятницу изучать Законы Творения и создавать тут же трехлетнего бычка, которого они и съедали на ужин" [Нечто похожее читаем у Шопенгауэра: "На странице 325 первого тома своей "Zauberbibliothek" ("Библиотеки волшебства") Хорст излагает учение английской визионерки Джейн Лид следующим образом: Обладающий магической силой способен по своей воле направлять и обновлять царство минеральное, царство растительное и царство животное; посему довольно было бы нескольким волшебникам сговориться для того, чтобы все Сотворенное перешло в состояние райского блаженства" ("О воле и природе", VII).]

Славу Голема на Западе создал австрийский писатель Густав Мейринк; в пятой главе своего фантасмагорического романа "Голем" (1915) он пишет:
"История эта восходит к XVII веку. Восстановив утраченные формулы каббалы, некий раввин [Иегуда Лев бен Безалель] создал искусственного человека – так называемого Голема, – дабы тот звонил в колокола в синагоге и выполнял тяжелые работы. Однако то не был человек, как все остальные, в нем едва теплилась глухая, растительная жизнь. Да и та – лишь днем, и поддерживало ее влияние магических слов на записке, которую ему засовывали за зубы и которая притягивала из вселенной свободные звездные токи. Однажды перед вечерней молитвой раввин забыл вытащить записку изо рта Голема; тот впал в неистовство и побежал по темным улицам, убивая всех, кто попадался на его пути. В конце концов раввин его догнал и порвал оживляющую его записку. Голем рухнул наземь. От него осталась лишь жалкая глиняная фигурка, которую теперь показывают в пражской синагоге".
Элеазар де Вормс сохранил формулу, по которой можно создать Голема. Детали этой процедуры занимают двадцать три столбца в томе ин-фолио и требуют знания "алфавита 221 ворот", который надо повторять над каждым органом Голема. На лбу у него надо начертать слово "Эмет", означающее "истина". Чтобы уничтожить глиняного человека, достаточно стереть первую букву, останется слово "мет", означающее "мертв".

Гриф
"Крылатыми чудовищами" называет грифов Геродот, повествуя об их постоянной войне с Аримаспами; почти столь же неопределенно говорит о них Плиний, упоминая о длинных ушах и изогнутом клюве этих "легендарных птиц" (X, 70). Пожалуй, самое подробное описание найдем у предполагаемого сэра Джона Мандевиля в главе 85 его знаменитых "Путешествий":
"Из этой страны (Турции) совершают путешествия в Бактрию, где живет злобный и коварный народ, и в том краю есть деревья, дающие шерсть, как если бы они были овцами, и из нее делают ткани. Есть в этом краю "ипотаны" (гиппопотамы), которые живут то на суше, то в воде, они наполовину люди, наполовину лошади и питаются только человечиной, когда удается ее раздобыть. Еще водится в том краю множество грифов, больше, чем в других местах; одни говорят, что у них перед туловища орлиный, а зад львиный, и это верно, они и впрямь так устроены; однако туловище грифа больше восьми львов, вместе взятых, и он сильнее сотни орлов. Гриф, разумеется, может поднять и унести в свое гнездо лошадь с всадником или пару волов, когда их в одной упряжи выводят в поле, так как когти на его лапах огромные, с туловище вола, из когтей этих изготовляют чаши для питья, а из его ребер – луки".

Другой знаменитый путешественник. Марко Поло, слышал на Мадагаскаре рассказы о птице "рок" и сперва думал, что речь идет о ucello grifone, о птице грифе ("Milione", CLXVIII) [прозвание Марко Поло, когда он достиг богатства, было Messer Milione]. В средние века символика грифа противоречива. В одном итальянском бестиарии сказано, что он означает демона; обычно же он – эмблема Христа, так и трактует его Исидор Севильский в своих "Этимологиях": "Христос есть лев, ибо он царит и обладает могуществом; он орел, ибо после воскресения возносится на небо".
В XXIX песне "Чистилища" Данте грезится триумфальная колесница, запряженная грифом; орлиная его часть золотая, львиная – белая с алым, дабы, согласно комментаторам, обозначить человеческую природу Христа [Стихи эти напоминают описание Жениха в "Песне Песней" (5:10-II):
"Возлюбленный мой бел и румян... голова его – чистое золото"]. (Белое, смешанное с красным, дает цвет плоти.)
Другие полагают, что Данте тут хотел представить символ папы, который одновременно священнослужитель и царь. Дидро в своей "Христианской иконографии" пишет: "Папа, как понтифик или орел, возносится к престолу Господа, дабы получать его приказания, и, как лев или царь, шествует по земле могущественно и властно".

Ганиэль, Кафзиэль, Азриэль и Аниэль
Иезекиилю в Вавилоне предстало видение – четверо животных или ангелов, "и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла", и "подобие лиц их – лице человека и лице льва с правой стороны... а с левой стороны лице тельца у всех четырех и лице орла у всех четырех". Они шли, куда их вел дух, "каждое в ту сторону, которая пред лицом его", или его четырех лиц, возможно чудесным образом разрастаясь в четырех направлениях. Четыре колеса, у которых ободья "высоки и страшны", шли за ангелами и "вокруг полны были глаз".
Воспоминания об Иезекииле вдохновили святого Иоанна, в "Откровении" которого, в главе IV, мы читаем:
"И пред престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет".

В "Зогаре", или "Книге Сияния", прибавлено, что четыре животных зовутся Ганиэль, Кафзиэль, Азриэль и Аниэль и что глядят они на Восток, на Север, на Юг и на Запад.
Стивенсон задавался вопросом: если такие чудеса есть на Небе, то чего только нет в Аду! Из приведенного пассажа "Апокалипсиса" Честертон почерпнул свою блестящую метафору ночи: "чудовище, состоящее из глаз". Четвероликие ангелы "Книги Иезекииля" названы "гайот" ("живые существа"); в "Сефер Ецира" они – десять чисел, которые вместе с двадцатью буквами алфавита послужили для сотворения нашего мира; согласно "Зогару", ангелы эти спустились с горних высот, увенчанные буквами.
От четырех ликов "гайот" евангелисты позаимствовали свои символы:
Матфею достался ангел, иногда в виде бородатого мужчины; Марку – лев; Луке – бык; Иоанну – орел. Святой Иероним в своем комментарии к Иезекиилю попытался разумно обосновать эти атрибуты. Он говорит, что Матфею был дан ангел (человек), ибо он представил человеческую природу Спасителя; Марку – лев, ибо он объявил о царском достоинстве Христа; Луке – бык, эмблема жертвенности, ибо он показал священническую сущность Христа; Иоанну же орел – за возвышенный полет его веры.
Немецкий исследователь, доктор Рихард Хеннинг, ищет отдаленный источник этих эмблем в четырех знаках зодиака, отстоящих один от другого на девяносто градусов. Что до льва и быка, тут нет никаких трудностей; ангел отождествляется с Водолеем, у которого облик человека, а Иоаннов орел – со Скорпионом, но это отвергают, так как Скорпион считается предвестником зла. Никола де Вор в своем "Астрологическом словаре" также выдвигает эту гипотезу, замечая, что четыре эти фигуры сочетаются в сфинксе, у которого может быть человеческая голова, туловище быка, когти и хвост льва и крылья орла.

Гиппогриф
Желая обозначить невозможность или несообразность, Вергилий говорит о попытке скрестить коня и грифа. Четырьмя столетиями позже его комментатор Сервий утверждает, что грифы – это животные, у которых передняя часть туловища орлиная, а задняя – львиная. Чтобы подкрепить свое утверждение, он прибавляет, что они ненавидят лошадей... Со временем выражение "jungentum iam grypes equis" ["скрещивать грифа с лошадьми" (лат.)] стало поговоркой; в начале XVI века Лудовико Ариосто вспомнил его и придумал гиппогрифа. В грифе древних сожительствуют орел и лев; в Ариостовом гиппогрифе – лошадь и гриф, это чудовище, или вымысел, второй степени. Пьетро Микелли замечает, что гиппогриф более гармоничное созданье, чем крылатая лошадь.
В "Неистовом Роланде" дано его подробное описание, словно бы предназначенное для некой фантастической зоологии:
Не призрачный под магом конь – кобылой
На свет рожден, отцом его был гриф;
В отца он птицей был ширококрылой,
В отца весь спереди; как тот, ретив;
Все остальное, как у матки, было,
И назывался конь тот – гиппогриф.
Рифейских гор пределы славны ими,
Далеко за морями ледяными.
Первое упоминание этого странного животного обманчиво случайное: "У Роны рыцаря увидел я, который остановил крылатого коня".

В других октавах описаны изумление и страх при виде летящего коня. Вот знаменитая октава:
E vede l'oste e tutta la familia E qui a finestre a qui fuor ne la via, Tener levati al ciel occhi e le cilia, Come l'Eclisse a la Cometa sia, Vede la Donna un'alta maravigia, Che di leggier creduta non sarva, Vede passar un gran destuero alato Che porta in aria un cavagliero armato.
[Глядит, – хозяйская семья в мгновенье Сбежавшись, – кто в дверях, кто у окна, – Как будто на комету иль затменье, Взирает на небо, поражена. И видит дева чудное явленье, И верит лишь с трудом глазам она:
Конь, видит, в воздухе летит крылатый; Им правит всадник, облаченный в латы.]
Астольфо, в одной из последних песен, расседлывает гиппогрифа и отпускает его на волю.

02

2
Яндекс.Метрика