Арт Small Bay

12

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Глава 52
АРТЕМИЙ И КУПИДОН

Последний живой поэт эпохи Возрождения Артемий, писавший "в стол" под псевдонимом Упадочный, отхлебнул еще полпузырька дешевого "Лепестка сирени", которым уличные девки дезинфицировали и ароматизировали интимные места, и вскоре определил, что дошел до кондиции. Это приятное промежуточное состояние охватывало сумеречную зону между отвратительной ясностью, присущей трезвости, сомнительным обострением чувств в случае недостаточной дозировки и неизбежной черной ямой отключки. Жаль только, что, как всякие сумерки, оно не длилось долго. Поэтому Артемий смаковал каждую секунду и не хотел упустить ни единого из своих зыбких впечатлений.
Он сидел в кафе с непонятным названием "Тет-а-тет" (Упадочный подозревал, что дед или прадед нынешнего владельца был любителем пострелять тетеревов), всматривался в сумрак, надеясь не пропустить болид или хотя бы искру божественного озарения, и при этом недовольно морщился. Ему изрядно мешал скрежет акустической рок-группы "Лот и дщери", исполнявшей по второму кругу скудный репертуар, утвержденный Комиссией по культуре при Святейшем Синоде.
Вокалист действительно смахивал на библейского персонажа – возрастом, бородой и степенью маразма. Удивительно, как он запоминал слова. По всей видимости, он страдал от радикулита, но не присаживался ни на минуту и то и дело застывал в корявых позах. "Дщери" были ненамного его моложе и больше смахивали на сестричек Лота. Результат творческого инцеста от этого не менялся. Одна дщерь стучала по жестяным барабанам, вторая тискала продырявленный контрабас. Репертуар группы состоял из трех-четырех псалмов, положенных на музыку собственного сочинения, и старых хитов "белого" металла вроде "Я сказал Судье: за все отвечу!" или "У Господа Бога длинные руки". Зал изредка откликался свистом и вялыми хлопками. Гораздо чаще раздавались разнообразные звуки физиологического характера.
Артемий сидел слишком близко к сцене, а все остальные столики были заняты. Ничего не попишешь – воскресный вечер. Трудящиеся имели право на отдых. Артемий тоже относился к трудящимся. В "миру" он был ассенизатором. Минувшим утром он вычистил выгребную яму во дворе Председателя городской управы и заработал достаточно, чтобы вечером расслабиться. Если повезет и ночью его посетит Муза, то конец недели можно считать удачным. Будет куда выплеснуть переполнявшую поэта энергию. Слишком много энергии – это тоже плохо. Ее потоки устремляются из паха в голову, и тогда начинается самое интересное. Чердак едет, крышу рвет, шифер стреляет...
Музой звали дебелую воспитательницу детского сада ХСМ, с которой Артемий сожительствовал, правда, изредка – когда от него не пахло дерьмом и его допускали к телу. В остальное время струя не находящей выхода энергии добивала до верхних чакр, что порождало неприятный творческий зуд. Вроде чесотки, только зудело там, где нельзя почесать...
Как это ни смешно, Упадочный свято верил в полезность и нужность самореализации. Ограниченная и туповатая Муза была не в состоянии оценить продукты его душевных терзаний и обычно использовала Артемия прямо по назначению – в классически-незамысловатых позах и без всяких извращений. Того вполне устраивала подобная ненавязчивость. В отличие от господина Достоевского, чье собрание сочинений случайно завалялось в бабушкином сундуке, Артемий знал, что мир уже ничто не спасет, и вел соответствующий образ жизни. Свои бредово-депреесивные опусы он обильно уснащал ненормативной лексикой и тщательно избегал красивостей, которые могли сойти за слащавость. Обнародовать их он даже не пытался – чтобы не попасть под статью и не быть высланным за пределы города. Обычно это означало принудительные работы в колхозе, расположенном на землях, которые когда-то принадлежали помещику Ферзю. Впрочем, заткнуть бивший внутри фонтан не могло ничто – тем более запреты. Артемий был весьма плодовит.
Вот и сейчас в нем бродило некое недозрелое откровение, порожденное атмосферой этой забегаловки, декадентской музыкой и грозившее с минуты на минуту оформиться в слова. Но что-то мешало истечению гениальной поэзии. Вокруг плавал сизый дым; в дальнем углу шла карточная игра; под столиком справа какой-то пьяный малый тискал свою соседку. За окнами угасал последний луч кровавого заката, и обыватели, похожие на дебильных вампиров, таращили бессмысленные глаза, окрашенные в розовое.
Артемий упивался симптомами разложения и доносившимся отовсюду сладким запашком тления. То была изнанка Возрождения. Вялый пульс порока, погруженного в летаргический сон. Порочность порождалась несвободой, а призрак свободы пугал своей безграничной дикостью. Власть сильных личностей была подменена властью системы – безликой и оттого еще более страшной. Единственный способ уцелеть, если ты оказался внизу, – соорудить себе более или менее уютное гнездышко из обломков прошлого, скрепленных при помощи дерьма и грязи. Когда грязь высохнет, все рассыплется окончательно. Поэтому грязь следовало культивировать. А дерьма и так хватало.
И все же отвращение к себе наполняло Артемия Упадочного желчью. Желчь изливалась на бумагу – медленно, словно паста, выдавливаемая из тюбика. Или как гной из прыща, если уж дело дошло до сравнений.
В результате мучительных творческих схваток он родил следующие четырнадцать строчек, к которым, будто назло, не лепилось ни единое матерное слово:

Что остается?
Сидеть и ждать. –
Слова должны
Прийти "оттуда".
Должна быть расплата
За эту скуку.
Зреет зерно
Недолгой страсти;
Скоро повеет
Запахом скорби.
В клетке тесно,
Любовь в заплатах.
Все лучшее, дурень, бросил давно
В продуваемом ветром прошлом.

Скомкав салфетку с недописанными стихами и не дослушав тяжелейшую кавер-версию псалма номер 132 "Как хорошо и как приятно жить братьям вместе", Артемий расплатился и вышел проветриться.
После жаркого лета впервые в этом году запахло осенью. В воздухе появилась какая-то многообещающая мгла. Тучи заволакивали сияющий звездный прилив. Умирание природы, как считал Упадочный, – это всегда и маленькая смерть души. Или только репетиция грандиозного отходняка... Артемий предвкушал конец света в одном отдельно взятом городе. Присутствовать на плохом спектакле от начала до конца – это казалось ему привилегией, доступной далеко не каждому. Вряд ли к концу останется много зрителей. Некоторые сбегут раньше, а кое-кого вынесут из зала вперед ногами. Финальной сцены дождутся единицы. И среди них непременно должен быть человек, который сумеет ощутить и запечатлеть великолепие и неповторимость момента – хотя бы в собственном сердце...
Отягощенный сознанием доставшейся ему исключительной роли, Артемий брел в сторону своего холостяцкого жилища и по дороге подвергался символическим нападкам цепных собак. То и дело на улице мелькали белые тени патрульных. Благодаря их наличию безоружный поэт чувствовал себя в безопасности. До начала комендантского часа оставалась еще куча времени.
Вдохновленный картинами тотального увядания, Упадочный продолжал сочинять на ходу. Очередной опус дался ему удивительно легко и даже содержал слабые ростки оптимизма:

Забрезжил день впереди;
Тоска приходит с рассветом.
Я снова на скорбном пути
И вижу стены в крови.
Хватаются старые девы
За руки мои,
Отравляют источники пеплом.
Семена любви
Спрятаны где-то ветром...
Слушай, приятель,
Денег займи!
Пойду и напьюсь.
Ведь завтра и дальше –
Такие же дни.
Не знаю, что делать...

Насчет "не знаю, что делать" Артемий слегка лукавил. Подобная неприкаянность была присуща только возвышенной части его сложного организма. На бытовом плане у него появилась вполне реальная цель.
Свернув в переулок, он издали увидел, что кухонное окно его хаты тускло светится, и сменил прогулочный аллюр на более энергичную походку с намерением в ближайшее время поставить Музе долгожданный пистон. В двадцати шагах от заветной калитки он вдруг остановился, зажмурился и начал массировать веки.
Ему привиделся голый плюгавенький купидон, перебегавший дорогу с противоположной стороны тротуара. Артемий был пьян, но не до чертиков. Он добросовестно прочистил глазные яблоки, однако купидон не исчез. Более того, маленький наглец, будто сошедший с фасада богадельни, невозмутимо протопал мимо. У него из лопаток торчали уродливые пупырчатые крылышки без перьев, похожие на ощипанные цыплячьи. Вот только в руках он держал не лук, а миниатюрный арбалет. Несмотря на игрушечные размеры, арбалет показался Упадочному вполне пригодным для стрельбы. А остро заточенная стрела запросто могла продырявить чье-нибудь сердце или пузо...
Артемий обладал множеством неисправимых пороков, но трусостью он никогда не отличался. Теперь его разбирал смех. Объяснений происходящему он мог придумать множество – например, соседские детки играют в .войну; чей-нибудь отпрыск сбежал из корыта, в котором его купали, – вот только с крылышками выходила неувязочка. Упадочный даже готов был допустить, что его собственная крыша все-таки не выдержала избытка внутренней энергии.
Чтобы проверить, не является ли предмет плодом воображения, его следовало пощупать.
– Эй, сопляк, поди сюда! – строго позвал Артемий и покачнулся. Вероятно, это его спасло.
Купидон обернулся всего на секунду, но ему хватило и секунды, чтобы прицелиться. Тихонько тренькнула тетива. Артемий получил стрелу в плечо вместо сердца. Пьяного поэта-ассенизатора ошеломила не столько боль, сколько быстрота, с которой его проткнули. И еще, пожалуй, физиономия стрелка, которая оказалась почти в полном порядке, если не считать зрачков. Зрачки закатились так сильно, что их не было видно. На мерцающих бельмах стояли косые крестики. Упадочный сразу же ассоциировал их со словом из трех букв, которым и сам часто пользовался.
По его понятиям, благоразумие не имело ничего общего с трусостью. Поэтому он не стал дожидаться, пока маньяк из детского сада взведет арбалет, и рванул к хате так быстро, что не заметил, как снес по пути калитку. Только очутившись за толстой дверью и задвинув засов, Артемий сумел отдышаться. Потом выругался вслух. Это помогло ему собраться с мыслями.
Из кухни вкусно пахло блинами. Муза стучала там горшками и задушевно напевала себе под нос "Ты скажи, че те надо...". Она была дамой приземленной и не бросала слов на ветер. Артемий огорчился. По всему выходило, что говнюк с арбалетом испортил ему ночь сплошных удовольствий.
Он осторожно потрогал торчавшую из плеча стрелу. Та оказалась стальной. Это привело Упадочного в еще большее недоумение. Он мог бы поклясться, что таких идеально прямых и отполированных металлических предметов в городе Ине не делают уже давно. Страшно подумать, насколько давно...
Артемий не любил загадок и неясностей. Они вызывали у него несварение желудка и головную боль. Но существовал привычный способ борьбы со всеми неудобствами.
– Доставай самогонку! На меня напали! – заорал он, вваливаясь на кухню.
Муза выпучила глаза, засуетилась, опрокинула кувшин со свежей сметаной и чуть не обожгла ляжки об горячую сковородку,
– И-и-и-и-и... Хто? – спросила она испуганно, ибо не могла себе представить, что ассенизатор, втихаря сочиняющий матерные стишки и частушки, нужен еще кому-нибудь, кроме нее.
Артемию пришлось ознакомить ее с одним из фундаментальных принципов общественной жизни. К тому же все выглядело так, словно он принял мужественное решение избавить невежественную бабу от неприятностей.
– Меньше будешь знать – дольше проживешь, – бросил он небрежно, внимательно наблюдая за тем, как из под пола появляется неприкосновенный запас в виде литровки, налитой доверху.
Ободранный кот ВэВэ, названный в честь поэта-авангардиста, воспользовался случаем и слизывал разлитую сметану. Артемий щедро плеснул самогонки – большую часть себе в глотку, а меньшую – на рану для дезинфекции. После чего, собравшись с духом, рванул торчавшую из плеча стрелу.
Зазубренный наконечник выдрал клок мяса, который повис на лоскуте окровавленной кожи. Артемий истошно завопил, но Муза вовремя заткнула ему рот соленым огурцом. Упадочному было очень больно, однако сервис не мог не понравиться. Совершенно неожиданно его состояние вызвало у Музы прилив материнских чувств. Рана незадачливого гуляки была тщательно промыта, перевязана чистой тряпочкой, а сам он накормлен, напоен и уложен в кроватку. Потом у него даже состоялся нетрадиционный секс с Музой, что не потребовало от Артемия никаких телодвижений.
Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь, думал Упадочный, лежа на спине и блаженно уставившись в потолок, заплетенный по углам паутиной. Напоследок он был убаюкан звуками задушевной колыбельной песни и отошел в царство снов, ласково оглаживаемый мозолистыми ладонями. Даже кот ВэВэ, обожравшийся сметаной, не выглядел более довольным.

Глава 53
ДАЧА

Лагерь назывался "Лесной дачей" не случайно. Когда священник начал подыскивать место для создания элитарного клуба инакомыслящих, он не нашел ничего лучше заброшенного дачного поселка, расположенного к северо-востоку от города в получасе ходьбы. Пришлось лишь слегка потрудиться, превращая деревянные коттеджи в бараки, – заколотить досками окна, избавиться от архитектурных излишеств и заодно выкорчевать березовую рощу, чтобы сделать местность обозримой со сторожевых вышек. Самое большое кирпичное здание стало административным. Здесь находились офисы коменданта и его помощников, а также казарма охранников. Плац – большой участок вытоптанной и тщательно утрамбованной земли – предназначался для построений и перекличек. Прямо под восточной вышкой помещалось то, что охранники не без юмора называли оркестровой ямой. Перед фасадом административного здания стояла беседка из белого камня, увитая диким виноградом, – летний кабинет коменданта. Между бараками были разбиты клумбы, а возле диетической столовой даже высажена небольшая плантация клубники. В целом Дача казалась местом, идеально располагавшим к отдыху и спокойному труду на благо общества.
Комендант лагеря Климентий Мышкин был эстетом и гуманистом. В противном случае он ни за что не согласился бы на эту работу. А так у него имелось сколько угодно поводов и способов проявить свой гуманизм. Он изо всех сил пытался помочь беднягам, упорствующим в своих заблуждениях и нуждавшимся в перевоспитании. Трудная, но благородная задача. Если порой что-то не получалось, Мышкин искренне огорчался. Однако ненадолго. Что делать – кто-то же должен отделять зерна от плевел. Иногда Мышкин отождествлял себя с Жнецом из цитатника обер-прокурора.
Сейчас комендант находился в прекрасном настроении. Он развалился в своем любимом плетеном кресле, идеально соответствовавшем очертаниям его седалища, и положил ноги на столик. Он пил чай, ел позолоченной ложечкой клубничное варенье и наслаждался нежной музыкой, которую исполнял лагерный оркестр. Из беседки открывался вид на плац, бараки и цветочные клумбы.
В этот теплый осенний день, наполненный мягким светом и шепотом виноградных листьев, жизнь казалась Климентию прекрасной и зыбкой, как мелодия. Пахло клубникой с едва уловимым привкусом горечи – должно быть, ветерок дул от печи лагерного крематория... Когда на одной из скрипок лопнула струна, раздался резкий визг. Оркестр испуганно притих, скомкал тему, затем с трудом выбрался из обломков какофонии.
Мышкин поморщился. Дисгармоничные звуки вносили диссонансы и в его душевное состояние. Каково же было заключенным? В первую очередь Мышкин заботился не о себе, а о них. Оркестр репетировал "Окурочек". По мысли коменданта, классическая музыка благоприятно воздействовала на его подопечных.
Мышкин раздраженно щелкнул пальцами. Откуда-то из-за спины выскочил денщик Архип с чайником и подлил в хозяйскую чашку горячего чаю. Комендант убрал денщика взглядом, выплюнув вдогонку "спасибо". От своего предка Ферзя он унаследовал интеллигентность и любовь к собакам. Досадная случайность со струной быстро улетучилась из памяти. Оркестр продолжал репетировать, ублажая слух коменданта и свободных от работы "дачников". Жизнь снова была приятной, словно катание на лодке по тихому пруду.
А потом возник новый повод для беспокойства. Явился Архип и доложил, что с минуты на минуту Вера должна разродиться. Верой звали любимую овчарку коменданта. Впрочем, на самом деле полное имя собаки было "Веры больше нет". Она получила его в щенячьем возрасте за то, что испортила Мышкину парадный мундир.
Вера и сейчас была сравнительно молодой и претерпевала первую беременность. Поэтому комендант не на шутку разволновался. Не имея ни жены, ни ребенка, он весьма привязался к собаке. Его Веру оприходовал матерый Пират – лучший кобель среди сторожевых. Мышкин лично выбирал кандидата в осеменители и надеялся, что в результате случки на свет появятся великолепные щенки. Его ожидало жестокое разочарование.

Глава 54
НОМЕР 749

Дикаря доставили на дачу в заднем отделении полицейской кареты и в гордом одиночестве. Торговца дурью изъяли из камеры на два часа раньше. Попрощаться им не дали.
Погода была так себе. Моросил противный мелкий дождик. Пока лошади тащили экипаж к месту назначения, более чувствительный человек успел бы отчаяться, воспрянуть духом и снова потерять надежду. Но туповатый дикарь был занят другим. Он пытался сложить головоломку, невзирая на грозившую ему явную опасность. Когда упряжка миновала окраину с красноречивыми многолетними отложениями мусора и погрузилась в лесную чащу, он предположил, что его изгоняют из рая. Это было бы в общем-то не самое страшное, если бы при нем остались пистолеты. А так изгнание больше напоминало одну из затяжных форм казни. Перспектива жить на деревьях и охотиться с помощью силков дикаря совершенно не обрадовала.
Впрочем, вскоре он перестал теряться в догадках относительно своей дальнейшей судьбы. Снова запахло дымом, человеческим потом, отбросами. Лесной филиал рая оказался гораздо меньше по размерам, чем городской, зато был полностью обнесен частоколом, увитым поверху ржавой колючей проволокой. Там, где проволоки не хватило, торчали заостренные колья. Не очень красиво, однако надежно. Дикарь решил, что это защита от хищных животных и плохих людей.
Таким образом, на Даче действительно заботились о безопасности угодивших сюда счастливчиков. Мрачные личности бдили на вышках с ружьями наперевес. Под просторными плащ-палатками каждого ангела-хранителя вполне могло бы поместиться по паре крылышек...
Над мощными воротами красовался лозунг, выписанный большими буквами: "Войди и получи свое!" Что получи? Какое "свое"? Наверное, кайф... Из-за ворот доносилась музыка, которая произвела на человека из леса неоднозначное впечатление.
Впервые на своем веку он услышал столь абстрактные звуки, издаваемые неизвестно кем и непонятно с какой целью. Смутную гармонию он, конечно, ощутил, но не знал, куда ее прилепить. Войдя в резонанс, завибрировали внутренние струны, о наличии которых он и не подозревал. Печаль осенила его бархатным крылом и унеслась прочь – туда же, где были похоронены все прочие дурацкие чувства, мешающие выживанию.
Дикарь заскрежетал зубами и дал себе слово, что этими фокусами его не проймешь. Он начал догадываться, что дурь бывает разная: одну кладут в рот и разжевывают, другой позволяют свободно вливаться в уши. Третья разновидность – самая небезопасная – это самки, от близости которых дуреешь радикально и становишься заторможенным... Кстати, что сейчас поделывает та тощая, с выдающимися буферами? Дикарь уже соскучился. Его половая тоска приобрела конкретную направленность...
На расстоянии нескольких десятков шагов от частокола лес был вырублен. Где-то и сейчас стучали топоры. Вверх поднимался столб жирного дыма.
Все это дикарь успел разглядеть и услышать сквозь зарешеченное окошко кареты. Когда же он очутился по другую сторону ворот, его иллюзии развеялись окончательно. Райские кущи были прорежены до крайне куцего состояния. Коттеджи для гостей выглядели мрачненько. Толпа изможденных праведников, одетых в лохмотья, строилась на плацу. Счастливыми их не назвал бы никто. Улыбался только один – тот, у которого почему-то отсутствовали губы. Остальные напоминали стадо двуногих баранов, разучившихся даже бояться. Для них самое худшее уже произошло. Теперь они тупо выбредали из стойла, повинуясь отрывистым командам.
С большим удивлением дикарь обнаружил, что поодаль строится группа женщин, которые были обриты наголо. Признать их самками можно было только по отвисшим мешочкам грудей. Соответственно, они утратили всякую привлекательность.
Команды подавал светловолосый молодой человек в черной форме и блестящих сапогах, получавший очевидное удовольствие от происходящего. В руке он держал гибкий прут, которым похлопывал по голенищу своего правого сапога, а иногда – по чьей-нибудь впалой щеке.
Когда дикаря швырнули к его ногам и пухлый "девственник" доложил о том, что "клиент доставлен", блондин брезгливо подернул тонким носом, пнул вновь прибывшего под ребра и бросил:
– Воняет, как неподмытая блядь. На дезинфекцию!
И дикарь прошел полную дезинфекцию. Учитывая, что его кожный покров имел многочисленные повреждения, он получил первое представление о том, что чувствует живая рыба, с которой счищают чешую.
После того как дикаря раздели, обрили и выкупали в слабом растворе щелочи, он действительно стал чистым, но не надолго. Лагерное начальство беспокоилось вовсе не о здоровье заключенных, а о том, чтобы не подхватить от них какую-нибудь заразную болезнь или насекомых. О прививках против бешенства не сохранилось даже воспоминаний. Чудак, выбежавший из леса, внушал местному персоналу особые опасения. Поэтому обращались с дикарем соответственно. Его одежду сразу сожгли. Цирюльник старался не дотрагиваться до него ничем, кроме тупой бритвы. А в бочку со щелочью его загоняли палками.
Потом появился местный лекаришка в мундире с красными крестами на погонах. Это был пухлый толстячок с влажными руками и гладко выбритым лицом, которое сияло, будто яблоко, смазанное бараньим жиром. Вдобавок от него за десяток шагов несло духами. Он заглянул дикарю под веки, пощупал лимфоузлы и мошонку, похотливо ухмыльнулся и сказал:
– Вы дураки! Он здоров, как бык, только плохо выглядит. Когда закончите, пришлите его ко мне.
Но на прием к доктору дикарь попал не скоро. Его одели в рваную робу и короткие штаны, стеснявшие шаг. Тех, кто носил эту одежду до него, наверняка набрался бы не один десяток. Затем дикарь под конвоем отправился в административное здание, спустился в полуподвал и попал в тесный кабинет, где увидел высокого пожилого человека с седеющими волосами, зачесанными назад. Мужчина разговаривал лениво, почти не двигая губами, и представился психологом-консультантом по трудоустройству. Чувствовалось, как ему надоела служба, Дача, а в особенности – посетители.
Консультант восседал за столом, на котором находились шахматная доска с расставленными на ней фигурами, металлические ящики с картотекой и подсвечник. На стене висела икона, затянутая паутиной. В углу кабинета стояло ведро с водой и некое железное приспособление, наполненное дровами и смахивавшее на мангал с торчавшими из него рукоятками шампуров. Случалось, папаша баловался в лесу шашлыками из мяса одичавших баранов. Но сейчас, несмотря на свою безграничную наивность, дикарь догадывался, что угощать тут не будут.
При его появлении хозяин кабинета с сожалением оторвался от решения шахматной задачи, обвел дикаря с ног до головы оценивающим взглядом и бегло ознакомился с протоколом задержания. Затем сунул руку в ящик и бросил на стол открытку. Та была засаленной и выцвела от времени, но различить на ней целующихся разноцветных детишек и мирно настроенных хищных зверюшек было еще возможно. Над рисунком реяла ленточка с аккуратно вписанным вопросом: "Возможен ли рай на Земле?"
Дикарь давно не практиковался и начал забывать, как пишутся некоторые буквы, поэтому читал очень медленно.
Ответа на вопрос он не знал.
– Заполняй, – буркнул консультант, двигая вперед белую пешку со следами укусов.
Дикарь перевернул открытку. С обратной стороны было напечатано: "Куда... Кому... Я тут хорошо устроился, живу в коттедже со всеми удобствами, получил интересную работу, и со мной хорошо обращаются. С нетерпением жду Вашего приезда! Ваш..." После слов "Куда", "Кому" и "Ваш" оставались пустые места.
– Что заполнять? – поинтересовался дикарь.
– Адрес, дубина! Родственники есть?
– Нет.
– Так чего же ты мне яйца морочишь?
Консультант смахнул открытку обратно в ящик, сделал пометку в протоколе, широко зевнул, щелчком сбил черного ферзя, вышел из-за стола и разжег дрова от окурка. Через пять минут в кабинете стало жарковато, а дикарю – еще жарче, когда он понял, что его ждет. Он успел только дернуться и сразу же получил под дых.
– Держите крепко, ребята! – скомандовал хозяин кабинета.
Конвойные заломили дикарю руки и повалили на пол. Консультант подошел к жаровне, из которой торчал целый набор инструментов. Он привычным движением извлек из огня раскалившееся докрасна тавро, сверился со своими записями и приложил его к предплечью заключенного. Раздалось шипение. Запах горелого мяса ударил в ноздри. Взвился тошнотворный дымок. Жар и боль испепелили нервы. Дикарь заорал, отчаянно пытаясь вырваться. Его успокоили сильным ударом прикладом по затылку. Потом экзекуция повторилась еще дважды. Консультант выжег у него на руке комбинацию из трех цифр. Семерку, четверку, девятку. Черное клеймо в обуглившемся мясе, вокруг которого располагалась слоями багровая обожженная ткань и нежно-розовая свежая кожа, а также коричневая запеченная кровь...
Сквозь туман, застилавший глаза и сознание, дикарь расслышал, как консультант швырнул инструменты в мангал и плеснул на огонь водой из ведра. Кабинет заволокло дымом. Стало нечем дышать. Хозяин рявкнул:
– Все! Пошел отсюда. Блок Д. – И добавил тоном ниже: – Присматривайте за ним, ребята. Сопляк крепче, чем кажется.

Глава 55
ЧУЖИЕ ИГРУШКИ

Торжества по случаю юбилея закончились. Бочки с недельными запасами пива и браги были опустошены. Стяги и транспаранты сняты и спрятаны в нафталине до новых праздников. Перебравшие и загулявшие рассажены по каталажкам. Временно ослабленные гайки прикручены. Порядок восстановлен.
К утру о параде и народном гулянье напоминали только кучи мусора. Зарядивший до рассвета дождь топил мусор в грязи и отмывал пыльные листья. Владельцы баров и прочих питейных заведений подсчитывали выручку и шли отсыпаться удовлетворенными.
Наступил ненавидимый обер-прокурором понедельник – для кого-то день похмелья, а для него – начало новой тоскливой недели, самый серый вагончик в коротком составчике будней, катившем по унылой равнине жизни. Тянул этот составчик ржавый паровозик старости. Взобраться на пригорок ему было уже не под силу...
Впрочем, на сей раз завораживающее однообразие было нарушено. Но уже в десять минут девятого обер-прокурор пожалел об этом и подумал, что лучше бы все оставалось по-прежнему. Очередной понедельник отличался от предыдущих не в лучшую сторону. В восемь утра обер-прокурору доложили, что один из членов Святейшего Синода, архиерей Василий, который курировал Христианский Молодежный Союз, найден мертвым в собственной спальне.
Стрела вошла в мозг через глаз и закрытое веко. Почтенного старца настигла мгновенная смерть во сне. Возможно, оборвав приятный сон. Проснулся архиерей уже не здесь – если вообще проснулся...
Обер-прокурор еще не успел прийти в себя от предыдущего сюрприза. Подаренные ему пистолеты Начальника он спрятал в несгораемый шкаф и с тех пор достал только однажды, воскресным вечером, чтобы... Он даже не сумел бы выразить словами, для чего. Пистолеты одновременно притягивали и вызывали непонятный страх. Может быть, он надеялся заново испытать забытые или отмершие чувства? Во всяком случае, держа оружие в руках, он ощущал пробуждение какой-то призрачной силы – почти то же самое, что фантомная боль в отсутствующих конечностях. И еще... ему хотелось убивать. Это желание было абсолютно иррациональным, однако нарастало с каждой секундой. Победить его помогло только отсутствие живого объекта в пределах видимости...
Обер-прокурор вынул обоймы и дважды пересчитал патроны. Погладил округлости пулевых наконечников. Щелкнул курком, проверяя спуск. Поблагодарил бога – за то, что был парализован ниже пояса. На сей раз Господь уберег его от искушения... Старик спрятал пушки, позвал слуг и отошел ко сну, почти успокоившись.
Ночью ему приснился его бывший напарник. Вместе они приближались к городу, где гнездилось зло, – хозяин и раб, связанные невидимой цепью. Только теперь ведущий и ведомый, кукла и кукловод поменялись местами. Поп шел впереди, а напарник держался сзади – на большом и вполне безопасном расстоянии.
В сновидении тоже была ночь, и город казался опустевшим – если не считать глаз, разбросанных повсюду. Глазные яблоки гроздьями свисали с веток деревьев, они же были насажены на заостренные колья заборов, пялились из подворотен и окон, покоились в птичьих гнездах, будто пятнистые яйца, и поблескивали в дорожной грязи, похожие на крупные нетающие градины.
Только возле дома Начальника священник заметил человеческий силуэт. Заблуда-младший спокойно ждал, привалившись к стене, и к его лицу была пристегнута вечная улыбка превосходства.
Нервный импульс послал священника вперед. Когда его и Гришку разделяло не более двух метров, тот шагнул навстречу.
– Зачем ты взял чужие игрушки, придурок? – спросил он таким тоном, каким говорят с умственно отсталыми детьми.
Священника захлестнула ненависть. Он попытался направить пистолеты на своего заклятого врага. Сделать это в кошмаре оказалось нелегко – само пространство сопротивлялось, будто было заполнено прозрачной жевательной резинкой... Пока священник сражался с тягучими соплями, Гришка поднял руки так, что священник увидел разбитые костяшки.
– Мамочка разрешила тебе гулять одному? – спросил Начальник с издевкой.
Священник наполовину вытащил пушки из трясины и взмок от напряжения. "Он знает про Большую Маму!" – промелькнула жуткая и нелепая мысль. "Я не один", – хотел произнести поп с таким же великолепным превосходством, но не успел.
– Спокойной ночи, болван! – сказал Начальник, демонстрируя отставленные средние пальцы.
И ткнул ими в глаза священнику.
После этого ему уже ничего не снилось. Неприятный осадок улетучился раньше, чем обер-прокурор полностью пробудился. Утром он обычно впадал в счастливое полудетское состояние. Его выдернули оттуда известием о смерти архиерея. Такого не случалось в городе Ине очень давно. Новость произвела сильнейший эффект – обер-прокурору показалось, что под ним сломалось инвалидное кресло и он барахтается в обломках. Беспомощность – худшее из всех свойств старости...
С кислым выражением лица обер-прокурор выслушал доклад полицмейстера. В голове при этом не было мыслей. Ни единой. Только эхо зловеще звучавших фраз. О том, что Христианский Союз обезглавлен. Об осиротевшей молодежи. Что-то о короткой арбалетной стреле со следами механической и термической обработки. Об отпечатках босых детских ног во дворе. О сторожевых собаках, которые теперь своим поведением больше смахивали на кроликов и даже жрали в огороде капустные листья. И об ищейках, которые до сих пор не могут взять след... Вся эта чушь не складывалась в цельную картину. И не соответствовала представлениям обер-прокурора о политических убийствах. Кто-то изобрел новый стиль. Священник должен был бы помнить, что такое террор. Должен был, но не помнил.
На вопрос полицмейстера, желает ли отец-основатель взглянуть на тело архиерея, обер-прокурор отрицательно замотал головой. К мертвым он относился с такой же неприязнью, какую испытывают, например, к свидетелям собственной трусости, низости или досадных грешков молодости. Говоря по совести, убитый не вызывал ни малейшего сочувствия. Просто в отлаженном механизме сломалась деталь, которую необходимо было заменить, пока поломка не привела к полному разрушению...
Глядя на сытое и преданное лицо полицмейстера, обер-прокурор неожиданно вспомнил о своем распоряжении. Такое с ним тоже случалось, правда, чем дальше, тем реже.
– Где он? – рявкнул старик, стараясь, чтобы его фальцет звучал не слишком истерично.
– Кто?
Обер-прокурору захотелось схватить полицмейстера за толстый нос и покрутить. Рыба гниет с головы. А эти ублюдки, кажется, думают, что в тепличных условиях процесс пойдет быстрее. Эх, жаль под рукой не было пистолета!
– Ты что, дурак? На Дачу захотел? Зажрался, скотина! Где этот чертов путешественник? Где он?! Не вижу!
– Я пошлю за ним немедленно. Я думал, убийство...
– Не надо думать! – отрезал старик. – Некоторым это противопоказано. Делай, что тебе говорят, – и дослужишь до пенсии... Чтобы к обеду этот придурок был здесь! Ты меня понял?
– Так точно, благодетель! Будет исполнено! Я лично займусь...
– Ладно, проваливай!.. – Обер-прокурор махнул ручкой, и вдруг тускнеющий лучик его памяти, блуждавший в подвалах прошлого, выхватил из тьмы очередной страшный символ. – Эй, как там тебя! – окликнул обер-прокурор полицмейстера, который уже почти закрыл за собой дверь. – Слушай, насчет архиерея... Ты, случаем, жука не видел?
"Точно свихнулся, мать его!" – подумал полицмейстер, изображая с помощью шевелящихся морщин на лбу готовность вспомнить все что угодно. Любые детали и подробности. О жуках он знал только, что в природе существуют рогачи и вонючки. Ну еще светляки. Но при чем здесь жуки, когда убили самого...
– Какого жука, отец? – осторожно спросил полицмейстер, ожидая новой вспышки гнева.
– А я тебе покажу, – тихо пообещал обер-прокурор, нехорошо ухмыляясь. – Так, чтобы ты надолго запомнил...
Он подкатил в кресле к столу и достал из ящика одну из своих величайших ценностей – огрызок химического карандаша, которым когда-то были написаны большинство перлов цитатника. С тех пор огрызок использовался исключительно для наложения важных резолюций.
– Поди сюда! – позвал обер-прокурор, напяливая на переносицу пенсне с резинкой.
Полицмейстеру стало не по себе. Старик явно чудит – еще в глаз карандашом ткнет! Может, пора лекаришку звать? Пусть даст инвалиду успокоительного... Однако ослушаться приказа полицмейстер не посмел и вскоре стоял рядом с креслом. Успокаивало то, что его физиономия находилась вне пределов досягаемости для сидящего.
– Ты у меня на всю жизнь запомнишь... – приговаривал обер-прокурор, закатывая рукав на левой руке полицмейстера. Затем послюнявил огрызок и принялся рисовать на внутренней безволосой стороне предплечья.
Получилось коряво, но, в общем, похоже на то изображение, которое священник некогда видел на голом черепе шлюхи во время похорон ("Кстати, как ее звали? Кажется, Мария..."), – на скарабея цвета старой татуировки или вен, проступающих из-под бледной девичьей кожи. Обер-прокурор был единственным человеком, не считая ведьмы, кто понимал, что этот рисунок означает. Да и то не до конца...
– Увидишь где-нибудь такую картинку – сразу докладывай мне, – втолковывал он полицмейстеру. – В любое время. Даже если тебе скажут, что я сплю... или сижу на горшке... – Обер-прокурор жизнерадостно захихикал и начал дорисовывать на сгибе локтя то ли паука, то ли солнышко.
Он и так продержался в зоне относительной ясности слишком долго. Причиной тому было, конечно, чувство опасности. Сейчас наступала запоздалая реакция. Мозг нуждался в компенсации за чрезмерное напряжение.
Заметив неладное, полицмейстер отдернул руку и отодвинулся. Старик посмотрел сквозь него мутными глазами, а потом захныкал, как ребенок, у которого отняли игрушку. Теперь полицмейстер со спокойной совестью позвонил в колокольчик и вышел, раздумывая, стоит ли мыться в бане до следующего визита к обер-прокурору. Старик вряд ли что-нибудь вспомнит. Ну а вдруг? Лучше не рисковать. Больше всего на свете полицмейстер не любил риска.

Глава 56
ФАНТОМ

Было раннее серенькое утро. Едва забрезжил рассвет. Казалось бы, тишайшее время суток. Первыми, кто обратил внимание на странного гостя, были местные шавки. Мотоцикл и запах некоего существа – этого оказалось достаточно, чтобы всполошить всю улицу.
Мутант получил подтверждение своей предварительной оценке ситуации, как только проехал окраину гнезда. Здешний вид вырождался даже быстрее, чем он ожидал. Сначала его попытались задержать два дохляка в белом, вооруженные однозарядными хлопушками.
Лет пятьдесят назад это считалось бы неслыханной наглостью! Тогда его никто не смел тронуть, если он сам не нарывался, – ну разве что нападавший был абсолютно уверен в своем превосходстве. В данном случае ни о каком превосходстве и речи не было. Сомнений не оставалось – эти двое представляли нынешнюю власть.
Шестипалый даже не потрудился достать оружие. Он добавил газу и протаранил одного из патрульных своим мотоциклом. Тот остался корчиться на земле, а второго мутант убил ударом ребром ладони по горлу – прежде чем сопляк успел дунуть в какую-то дурацкую свистульку. Да, этим олухам было далеко до парней Начальника...
Зато их количество поражало. Шестипалый понял, что о тихой жизни в пансионе можно забыть. Он вынужденно поставил себя вне закона через пять минут после того, как пересек городскую черту. Не вписался в новую схему. Впрочем, с его рожей везде было нелегко. Теперь жди облавы. Он на виду – и дело нужно закончить быстро, иначе ему просто не хватит патронов, чтобы убить всех. Как это ни парадоксально, но во времена правления Заблуды и Ферзя свободы было не в пример больше. Что ж, мутант умел при необходимости играть в конспирацию.
Однако пострелять ему все-таки пришлось. На следующей улице патруль оказался более многочисленным, и в распоряжении патрульных был конный экипаж. Урод в самом деле хотел избежать стычки. Он развернулся и попытался скрыться в одном из переулков. Это ему, без сомнения, удалось бы, если бы переулок не заканчивался тупиком. И он снова смирился с неизбежным. Кретины в белом проявили настойчивость и вскоре один за другим отправились на тот свет.
Шавки продолжали надрываться. Не спеша и не обращая на них внимания, шестипалый поставил мотоцикл на подножку и вынул из багажного ящика карабин. С приличного расстояния он уложил лошадь. Экипаж ударился о стену дома и перевернулся. Сломалось заднее колесо; один из преследователей вывалился и оказался придавленным. Судя по его воплям, парень был серьезно ранен.
Патрульных это не остановило. Двое залегли за лошадиным трупом, а еще двое попытались пробраться противнику в тыл проходными дворами. Мутант не стал ждать и двинулся навстречу той парочке, которая перекрыла ему дорогу. Молокососы не имели ни малейшего опыта или хотя бы теоретического представления о том, как вести перестрелку. Каждый из них успел выстрелить всего лишь по разу. Шестипалому хватило мгновения, чтобы точно их засечь. В сумерках или темноте он видел гораздо лучше людей. К тому же дымный порох, сгорая, оставлял прекрасные ориентиры. В течение одной секунды мутант разнес головы обоим.
Где спрятались еще двое, он не знал. Не исключено, что за ближайшим забором. На их стороне было небольшое преимущество – они лучше знали местность. Мутант предпочел не рисковать ни своей миссией, ни своим мотоциклом. Он слишком ценил оставшееся время, чтобы играть с детками в войну. Поэтому он активировал рой и выпустил фантома.
При плохом освещении этот прием мог сбить с толку даже гораздо более опытного противника. Двойник шестипалого, составленный из сотен тысяч насекомых и точно имитирующий движения хозяина, уже с расстояния в два десятка шагов был практически неотличим от оригинала. Обычно жертвы замечали его серую "кожу" и мозаичное "лицо" тогда, когда становилось слишком поздно. Стрелять по фантому было бессмысленно; его можно было только сжечь целиком. Но до этого дело еще ни разу не доходило.
Вот и сейчас шестипалый спокойно оседлал свою двухколесную тачку, а фантом пешком отправился на задворки. Через минуту в отдалении захлопали выстрелы. Ничего другого мутант и не ожидал. Это был всего лишь отвлекающий маневр, дешевый трюк, к которому он прибегал лишь в крайнем случае. Формирование роя отбирало изрядное количество энергии. Мутант мог поддерживать его структуру неизменной в течение нескольких минут. Столько же существовала выбранная им форма. Обычно этого времени хватало с избытком.
Теперь шестипалый знал, что делать. Прежде всего следовало спрятать мотоцикл. Это чудо нездешней технологии демаскировало его сильнее, чем кисти рук, мертвенно-белая физиономия и "птичье веко".
Найти заброшенный дом не составило труда. Специфическое чутье подсказывало мутанту, где расположены прохладные и темные подземные пустоты. Он покатился под уклон на мотоцикле с выключенным двигателем и свернул во двор, густо заросший сиренью. Из-под провалившихся бревен наката дохнуло сыростью. Тут же в обилии росли шампиньоны.
Насчет надежности этого смехотворного укрытия он не обольщался – свидетелей его стычек с патрулями было многовато. Плюс те, кто не решился высунуть нос на улицу. Еще большее количество аборигенов слышали выстрелы. Но найти и взять чужака в течение ближайших трех суток не сможет никто – в этом шестипалый был уверен на все сто процентов.
Он закатил мотоцикл в подвал. Затем съел несколько грибов и закусил слизняками, найденными под перевернутыми камнями. Насытившись, урод разделся и замер, накапливая энергию, которая не имела ничего общего с биохимией... В слабых лучах света, пробивавшихся сверху, плясали пылинки. Потом их движение стало однонаправленным.
В сотне метров от подвала, где шестипалый нашел себе временное пристанище, происходило следующее. Крупная, усыпанная веснушками бабенка по имени Муза продрала глаза и слезла с промятой кровати, на которой продолжал храпеть поэт Упадочный, раненный в плечо арбалетной стрелой. Он спал как убитый. Его не разбудили даже выстрелы, раздававшиеся поблизости. Вечерние приключения оказались чересчур утомительными.
Муза широко зевнула, раздвинула занавески и выглянула в окно. Ее внушительный бюст удобно расположился на широком подоконнике. Низкий забор позволял Музе обозревать улицу, чем она обычно и занималась в свободное время. Любопытные вещи случались в этом гнилом месте нечасто. Но сегодня она увидела такое, что разговоров хватило бы на месяц.
Из подворотни на другой стороне улицы вышел урод, который мог явиться трезвому и здоровому человеку только в страшном сне. Его рожа была серой и ячеистой, будто припорошенные пеплом пчелиные соты. В лысой голове зияла дыра – и не было никаких признаков крови или мозга. В том, что дыра сквозная, Муза убедилась, когда урод поравнялся с ее окном. Она не успела как следует испугаться.
В следующее мгновение голова существа (если, конечно, это было существо, а не призрак) исчезла, растворилась, а на ее месте возникло разреженное облако. Та же судьба постигла плечи, грудь, живот. В течение секунды кисти рук двигались отдельно от всего остального. Последними исчезли ноги...
Урод в буквальном смысле слова превратился в дым. Этот странный "дымок" уплыл куда-то в небо, и только тогда Муза захлопнула рот. Будить храпящего Упадочного было уже бессмысленно. Впрочем, Артемий всегда придерживался довольно низкого мнения о ее умственных способностях. Она страдала от распиравшей ее информации до тех пор, пока не смогла поделиться потрясающей новостью с соседками...
Для Шестипалого не произошло ничего необычного. Выполнив свою работу, фантом распадался на составляющие элементы, и рой возвращался к хозяину. Насекомые тонкой струйкой вливались в подвал через приоткрытый люк.

Глава 57
ПОВЕЗЛО ТЕБЕ, ЩЕНОК!

Дикарь успел "отдохнуть" на Даче только несколько часов. За это время он стал гораздо старше и умудреннее. Но вряд ли он стал лучше. Он узнал о людях нечто такое, о чем раньше не имел понятия. Достаточно сказать, что его невинность дважды оказывалась под угрозой.
В первый раз она не пострадала. Сначала толстяк-доктор смазал ему обожженную руку каким-то бальзамчиком, а после пытался потолковать с ним о прелестях однополой любви. Дикарь не имел ничего против; его неизлечимый юношеский романтизм был безграничен. Впрочем, доктор не ограничился слюнявыми поцелуями и предоставил ему для обозрения свои гладкие розовые полушария, однако дикарь не сумел его ничем обрадовать. За это толстяк обнаружил у него симптомы язвы желудка и прописал диету, при которой строптивые заключенные пухли от голода.
Чуть позже выяснилось, что неприятности имеют обыкновение нарастать, как снежный ком. В блоке Д (а попросту – в темном сыром бараке, забитом рядами двухъярусных нар) о "любви" уже никто не сказал ни слова. К новичку подвалили трое аборигенов, по неизвестным причинам свободные от работы, и предложили сыграть в "паровоз".
У всех троих были сальные рожи, грязные руки, мутные глаза, фиолетовые наколки и вонючее дыхание. Один, похожий на лисицу астматик с челкой мышиного оттенка, закрывающей лоб, дышал шумно и часто. Его кадык быстро двигался вверх-вниз, будто ртутный шарик. Второй, покрытый россыпями прыщей, ковырял щепкой в гнилых зубах. Третий был огромный, как освежеванный медведь, и примерно такого же цвета. Его голова представляла собой багровый переспелый помидор с маленькими сонными гляделками. Нижняя челюсть явно перевешивала череп со всем содержимым.
Дикарь все еще чувствовал себя паршиво, но когда же с азартом предаваться играм, особенно новым, если не в безрассудные восемнадцать лет? Он согласился, однако предупредил, что двигается с трудом.
– А тебе и не придется, – успокоил его прыщавый. – Мы все уладим.
Когда до дикаря дошло, в чем состоит игра, было уже поздно протестовать. У "лисьей морды" появилась в руках удавка, а прыщавый продел пальцы в кольца свинцового кастета. Здоровяку кастета не требовалось.
Попытка переадресовать всех троих к доктору привела лишь к тому, что красномордый не на шутку разозлился и со словами "Ты бы мне еще бабу предложил, мудила!" набросился на дикаря, только-только оклемавшегося после побоев в участке, дезинфекции и клеймения. Новых телесных повреждений бедняга избежал лишь потому, что аборигены берегли его для забавы...
Стоя на четвереньках в сырой полутьме и слыша сзади натужное сопение, дикарь осознал, что папаша кое в чем был прав. В запасе у предка имелось множество тупых афоризмов, отражавших, по-видимому, печальную реальность. Например: "Чем больше вокруг людей, тем больше шансов, что тебя трахнут". Теперь дикарь убеждался в этом. Пока ему пытались запихнуть, он успел проклясть себя за самонадеянность и глупость.
Но это было лишь слабое попискивание рассудка. Победила звериная ярость, выплеснувшаяся бесконтрольно и вынудившая его бороться до конца. Он извивался, лягался, отмахивался, кусался, и его снова били – по затылку, зубам, переносице, почкам, ребрам. Кастетом, кулаками, локтями, ногами. Затем "лисья морда" оседлал его, накинул удавку на горло и принялся душить – но не до смерти, а со знанием дела: до потери сопротивления.
На губах у дикаря пузырилась кровавая пена; он почти ослеп; кто-то снова и снова вливал ему под веки едкие чернила; лицо будто превратилось в маску из кожаных лоскутов и измельченных костей; пытка тянулась целую вечность, но когда вечность закончилась, оказалось, что даже страдание не длится слишком долго...
Он мало что слышал – почти все звуки поглощала тяжелая пульсация крови в черепе. Раздавался какой-то хруст, голоса, шаги, удары по мягкому, тихий свист... Дикарь попытался подтянуться, вцепившись скрюченными пальцами в вертикальную стену, на которой висел, но стена вдруг рухнула и снова стала земляным полом, прахом, перегноем. Он уткнулся в него окровавленным лицом, дернулся от боли и потерял сознание.
Он пришел в себя уже в полицейской карете. Руки были связаны за спиной. Ноги тоже связаны, но соединявшая их толстая веревка позволяла перемещаться маленькими шажками. Он увидел перед собой ту же запертую дверцу; под ним был тот же немилосердно трясущийся, заплеванный пол.
Дикарь с трудом поднял голову и посмотрел в зарешеченное окошко заплывшими глазами. По серому небу проплывали верхушки деревьев, подметая хвосты туч.
Он вытер скопившиеся под ноздрями сгустки крови и снова почуял запах леса – такого знакомого, такого родного. Но домой, в затерянную лесную берлогу, его не тянуло – несмотря ни на что. Какой-то еще более прочный, невидимый корень связывал его с городом. Это было похоже на изощренное наказание – снова и снова стремиться туда, где можно найти только боль, мерзость и враждебность. Правда, теперь к обреченности и стремлению добавилась необходимость. И еще одно: он вспомнил о самке.
У дикаря появилось дело, которое нужно было закончить рано или поздно, – старое как мир, но для него совершенно новое. Он должен был вернуться хотя бы для того, чтобы отомстить. Жажда мести сжигала сердце. Пока в его личном черном списке значились всего трое. Но интуиция подсказывала: не пройдет и нескольких суток, как список станет гораздо длиннее.
Когда карета остановилась и дверца открылась, человек в форме, которого дикарь не узнал, бросил ему:
– Повезло тебе, щенок. Но это ненадолго.

12

12
Яндекс.Метрика