Арт Small Bay

14

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Глава 65
ЛАБИРИНТ

Итак, он выбрался из бункера. Только по ту сторону металлической двери уже не было старого дома, площади, погруженной во мрак, и самого города Ина, а был лабиринт, населенный полумеханическими созданиями или, вернее, одним многоликим созданием. Джокер выполз из материнской "утробы", испытав сильное потрясение и растерянность, которые, наверное, поджидали бы любого новорожденного, если бы тот хоть что-нибудь соображал. Тем не менее младенец-переросток тоже получил нешуточную "родовую" травму. А незримую пуповину никто и не подумал перерезать. По ней Большая Мама продолжала перекачивать в его бедную голову свои кошмары. В результате он уже и не знал точно, кто он: то ли старик, чудом обретающий вторую молодость; то ли сопляк, отягощенный смертными грехами; то ли просто муляж, набитый всяким дерьмом и реагирующий на чужие импульсы — по причине полного отсутствия собственных...
Да и выглядел он после "родов" жутковато. Клеймо на руке почему-то изменилось. Номер теперь был четырехзначным — 4312... Но со временем Джокер освоился. Он уже не обращал особого внимания на телевизионные иллюзии и голографические миражи. Его больше не удивляли светящиеся и мигающие колбы, телескопические конечности местных уродов, зудящие зуммеры или горящий болотный газ.
Тут хватало и материальных подделок, однако отличить их от чего-то живого как раз было легче всего. В одной из "пустышек", обтянутых человеческой кожей, следователь Глухов, несомненно, признал бы (или еще признает?) свою жену. Это было даже забавно — кукла с металлическим скелетом, внутри которой нет больше ничего, кроме бешено и безостановочно крутящихся вихрей. А другая, как две капли воды похожая на мамашу дикаря, устроила настоящую охоту за ним. В конце концов он последовал совету отца и прикончил ее.
Постепенно Джокер обрастал дополнительными устройствами. Каждый раз, проснувшись после очередной "операции", он обнаруживал у себя какой-нибудь новый чувствительный орган. Случалось, он начинал видеть теплые предметы в полной темноте или скелеты сквозь кожу, а то и лучи, исходящие из атомного сердца. Это тоже казалось забавным и позволяло получить некоторое удовольствие от бесконечного многообразия своего мирка, даже если тот был всего лишь маленькой, иррациональной и замкнутой вселенной, обустроенной шизоидным Реаниматором, — но далеко не раем.
И еще там раздавались голоса. Иногда — смех; иногда — почти ангельское пение; иногда — злобный шепот и скрежет зубовный. Джокер наслушался песен, которые не вызывали в нем ни малейшего сочувствия, и старых анекдотов, которых не понимал. А вот среди поповских проповедей попадались довольно смешные.
Однако он никогда не достигал полного удовлетворения. Блаженство казалось недоступным. Наверное, это тоже было частью эксперимента...
В самом конце он все-таки нашел свою утерянную половину.
Финал "сновидения". Священник истекает кровью. Он умирает, но одновременно приобретает новый опыт. Он самец, насильник и ищет жертву. Теперь старику не так страшно умирать. И гораздо легче вынести тяжесть будущего. Он знает, что продолжение обязательно последует, а сам он навеки останется живой и сознательной частицей в некоем слоеном пироге, испеченном Реаниматором. Он тоже станет Джокером, а значит, впереди — не одни только поражения и не одна лишь боль...

Глава 66
СОЕДИНЕНИЕ

Эта часть лабиринта определенно напоминала город. Он крался под окнами Ангелины, раздувая ноздри. Он обладал звериным чутьем и чуял ее запах среди десятков других и на огромном расстоянии. Возле дома к запаху самки примешивался более устойчивый аромат. Спустя некоторое время Джокер понял, что это. Здесь недавно умер кто-то, и дом пропах смертью. Такая мелочь его ни капли не смущала. Всегда кто-нибудь умирает, а живые спариваются поверх трупов. Их подгоняют инстинкты и неумолимое время...
Запах, а не рассудок привел его сюда. Этот запах сводил с ума; от него вскипала кровь. Сочная не держала пса — в противном случае Джокер убил бы его. Еще лучше, что она получила повышение по службе и, соответственно, отдельное жилище. Джокер слабо представлял себе свой визит в женскую казарму ХСМ. Но это не значит, что визит не состоялся бы, и кто знает, чем бы он закончился!..
А так все складывалось самым подходящим образом. Была в меру ветреная (работали вентиляторы) безлунная (Большая Мама отключила проекционный аппарат своего гигантского планетария) ночь. Живая изгородь и разросшийся малинник совершенно скрывали фигуру крадущегося самца. Он появился здесь, несмотря на риск и всевозможные препятствия. На него была устроена облава. Город наводняли вооруженные до зубов патрули и осведомители Синода. Но во дворе Ангелины было пусто, и Джокер ждал. Он умел ждать, не выдавая себя ни единым движением и даже дыханием. Он любил охотиться, а разве то, чем он сейчас занимался, не было самой настоящей охотой? Тем более что потенциальная жертва тоже была вооружена.
Ему пришлось ждать до полуночи. Сочная приехала домой в полицейском экипаже. Ангелина валилась с ног от усталости. День выдался тяжелым и чересчур длинным. Шесть трупов за одно утро — неслыханное дело! Свидетели, как назло, несли всякую чушь. Что-то об исчезающих уродах, двухколесных механизмах и пчелином рое — безумная галиматья, которую ни к чему не пришьешь. Вдобавок ко всему пополз зловещий слушок об исчезновении обер-прокурора. В каком-то смысле это было похуже убийств...
Ангелина поднялась на крыльцо и открыла дверь. Раздался тихий скрип. Она уловила легкое дуновение воздуха позади себя, но не успела отреагировать. В этот момент кто-то зажал ей рот ладонью и втолкнул в темный коридор. Она инстинктивно пыталась схватиться за пистолет, однако ее рука наткнулась на чужую руку, которая отбросила пушку в угол. Тогда она попробовала укусить ладонь. Стальные пальцы с тихим хрустом сжали ее челюсти. Она пустила в ход ногти, но те нашли только пустоту. Попытка нанести удар затылком в лицо привела лишь к тому, что ее голова оказалась запрокинутой далеко назад. В ее арсенале были еще удары каблуком и локтями. В общем, она испробовала все, прежде чем поняла, что сопротивление бесполезно.
Ее держало сильное животное, которое было выше по крайней мере на полголовы. И не просто держало, а крепко прижимало к себе. Судя по тому, что она ощущала своим упругим круглым задиком, намерения у самца были вполне определенные. И от этих ощущений ее ноги предательски расслаблялись, и внизу живота разгорался огонь, запускавший в глубину тела черные языки...
Она стремительно теряла над собой контроль. Он ударил ее, отшвырнул от себя, затем набросился снова. Она испытывала унижение, жгучую боль, ярость, злобу, бессилие перед подавляющим натиском и... желание. Где-то рядом разверзлась пропасть греха; Ангелина каталась на краю, запутываясь в липкой паутине соблазна, а внутри нее, подчиняясь природе, неизбежному женскому мазохизму, уже зарождалось наслаждение.
Последней связной мыслью было дурацкое опасение, что Хозяину Болотного Храма может не понравиться ее поведение. Потом ее поглотила волна темного жара. Она барахталась, чтобы не утонуть, но прибой и новые волны черного бархата припечатали ее к твердой неподатливой поверхности. А сверху навалился бешеный зверь...
То, что самка пыталась брыкаться, не стало для Джокера неожиданностью. Ее сопротивление завело его еще больше. В башке у него так стучало, что он не стал выбирать удобное место. Он развернул ее к себе лицом и дал пощечину. Правда, это больше напоминало удар в челюсть. Она упала на пол и пробовала отползти, а он настиг ее в движении и начал рвать на ней одежду.
Теперь, когда она сумела высвободить руки, ее ногти вонзились ему в лицо (хорошо, что не в глаза). Но он уже добрался до теплой плоти и впился в нее зубами, с трудом сдерживаясь, чтобы не перекусить тонкий трепещущий нерв, в котором бился пульс жизни. Насилие опьянило его, начисто отключило разум, загнало человечка в глубину, под толстую звериную шкуру.
Самка закричала, когда он грубо порвал что-то у нее внутри и наружу просочилась кровь — еще один ингредиент одуряющего коктейля запахов, вкусов, осязаний. Но ее руки и ноги уже вели его в танце с однообразным и самым естественным ритмом, сдавливали и поощряли, терзая снаружи и распаляя похоть...
В какой-то момент она наконец узнала его — не увидела глазами и не сравнила с тем образом, который засел в памяти, — это "знание" выдала каждая клетка тела. Единственный раз в своей жизни она предвидела, что так и будет. Этот ублюдок не мог бесследно сгинуть. Их встреча казалась неизбежной; сила притяжения — непреодолимой. Они были, выражаясь пошлым языком, созданы друг для друга. Он был агрессивным, жестоким, твердым и раскаленным, как оружейный ствол сразу же после стрельбы, и ей это, черт возьми, нравилось!
Когда появился шанс схватить его пистолеты, висевшие на поясе, который он даже не снял, она колебалась всего секунду. Убить его — и что дальше? Он уже начал извергаться — яростно, со сдавленным криком, безжалостно содрогаясь, — она ощутила выброс чудовищной порции горячей плазмы, означающий, что через девять месяцев у нее появится детеныш — в этом не могло быть ни малейших сомнений.
...Потом он насиловал ее еще трижды — до полного изнеможения. В их первую ночь они зачали новую жизнь. В его действиях не было никакого плана, никакого расчета, никакого смысла — одно лишь предопределение.

Глава 67
НУ ТАК ВЫЧИСТИ ЕГО!

Непризнанный поэт Артемий Упадочный, полностью оправившийся после легкого ранения (на его счастье, стальная стрела, выпущенная из арбалета крылатым лилипутом-нудистом, не была смазана ядом и не являлась инструментом шестипалых для оплодотворения на расстоянии), сидел в забегаловке "Тет-а-тет" и пил поганый самогон, тестируя запотевающее зеркало души тщательно и "ежерюмочно". Небольшое воспаление на плече уже прошло, как и срок возможного инкубационного периода, который сам Артемий положил равным неделе. Однако Упадочный не знал, радоваться этому или огорчаться. Он предпочел бы вообще не видеть всего того, что происходило в последние дни. Похоже, плохие предчувствия его не обманули. Долгожданный финал приблизился вплотную. Артемий был почти уверен, что очередного потрясения город уже не выдержит.
Это была не просто новая война. Вдруг выяснилось, что добрая треть жителей Ина если не прямо, то косвенно поспособствовала тихому вторжению мутантов. По слухам, самих шестипалых было немного. Точнее, немного осталось тех, кто встретился с ними лицом к лицу и вдобавок сумел об этом рассказать. То, что враг действует в одиночку, никому и в голову не могло прийти. Но чего стоили его бледные ублюдки, повылазившие из подвалов, погребов и заброшенных колодцев, будто зрячие слизни! Особый ужас заключался в том, что некоторые жители узнавали в этих скользких и холодных, словно дохлые рыбы, созданиях собственных детей.
Вскоре начался хаос. Власть пошатнулась; у нее не хватило силенок, чтобы сдержать озверевшие толпы. Перепуганные "слуги народа" недолго отсиживались под защитой верных полицейских и резервистов, которых, впрочем, становилось все меньше. Этот кордон рухнул при первом же серьезном натиске. Заслон из пушечного мяса не сработал. Ставленники обер-прокурора подверглись растерзанию; церковь была осквернена.
Единственное, чего еще не хватало, это ключевой фигуры, окутанной мистическим ореолом "защитника", в противовес абсолютному злу, олицетворяемому мутантами. Пробел был восполнен удивительно своевременно.
Апофеозом смуты явилось триумфальное возвращение Начальника из полувекового небытия. Тот принялся устанавливать новый порядок твердой рукой. Учитывая, что твердых рук на самом деле было две, а в каждой оказалось по автоматическому пистолету, желающих возразить нашлось немного. Зато "птенцы" шестипалого сражались насмерть. И пошло, и поехало! Численность населения города Ина вновь начала стремительно убывать.
Последовали показательный расстрел уцелевших членов Синода и публичная казнь председателя ХСМ, стихийные столкновения на имущественной основе, нашествие изголодавшихся кретинов и бандитов, сбежавших с неохраняемой "Лесной дачи". Произошло формирование добровольческих отрядов под лозунгами типа "Вычисти их всех!" для борьбы с мутантами, "вылуплявшимися" быстрее, чем цыплята в августовский полдень. Как и положено, борьба мгновенно сменилась массовым террором. С благословения Начальника трясли всех, а с особым удовольствием — бывших власть имущих. Поскольку самым надежным способом отличить человека от ходячего инкубатора было выпустить ему кишки, то недостатка в свежем ливере не ощущалось. Улицы города почернели от птиц, слетевшихся на обильное пиршество. Чуть позже выяснилось, что домашняя скотина и даже собаки тоже вполне могут плодить неведомую заразу. Пришлось перебить и тех, и других. За дело взялись с понятным энтузиазмом.
Теперь на носу были голод, эпидемия или обе неприятности сразу, однако Упадочного эта перспектива тревожила в последнюю очередь. Интуиция творца подсказывала ему, что пухнуть предстоит немногим оставшимся в живых, а он-то вряд ли окажется в их числе. Ну разве что случайно... У него уже не было ни сил, ни желания сопротивляться. Чью сторону ни примешь — все равно придется запачкаться. Как истинный эстет Упадочный пачкаться не любил.
Тем временем город тонул в грязи и крови. Артемий считал, что его вырождающиеся соплеменники в некотором смысле заслужили подобную участь, приближали ее каждой минутой своего жалкого порочного бытия. Самодовольные бараны! А Упадочный с его нелепыми амбициями — лишь червь, полураздавленный и прилипший к подошве пляшущего демона разрушения. Все, чего хотел лично он, последний спившийся поэт, это как можно дольше оставаться погруженным в гнилой цепенящий туман, похожий на тот, что саваном устилает беспредельное болото к западу от города.
Но чем дальше, тем сложнее становилось с выпивкой и, соответственно, с поддержанием нужной фазы опьянения. Денежные знаки, выпущенные в обращение при обер-прокуроре, обесценились; никто не хотел брать их даже в качестве туалетной принадлежности ввиду чрезмерной жесткости. Зато снова процветал натуральный обмен. В ходу были жратва, табак, трава, самогон, обувь, шмотье и холодное оружие. Наибольшей ценностью считались уцелевшие патроны, но Упадочный, конечно, не мог похвастаться таким богатством. За бутылку, стоявшую сейчас на его столике, он рассчитался шестью яйцами, похищенными из соседского курятника (одно из них было подозрительно холодным и, возможно, "вражеским", однако бармен этого не заметил), и не знал, что будет делать в ближайшем будущем.
Протрезветь было равносильно смерти. За дверью забегаловки поджидали темные улицы, пронизывающий ветер, острые ножи "чистильщиков", пули безжалостного Начальника или, что хуже всего, убийственная депрессия. Как во всяком индивидууме с тонкой нервной организацией, в Упадочном доминировали именно вредные эмоции и беспорядочные движения души, похожей на семейку пауков в наглухо закрытой банке. Поэтому он не на шутку страдал. Ему было не до стишков. Муза покинула его окончательно и бесповоротно. Эта ограниченная и ленивая бабенка совершенно неожиданно стала ярой активисткой добровольческого движения и даже возглавила элитный женский отряд, называвшийся "Матери — за чистое чрево". При этом сама Муза была бесплодной, как корыто.
Первое время Артемий думал, что оказался в относительной безопасности за ее широкой белой спиной, однако затем Муза вспомнила о его подозрительной встрече с мутантом, и он прочел на ее круглом, румяном и глуповатом лице здоровое желание поковыряться в его животе кухонным ножичком. Он сбежал раньше, чем желание переросло в непреодолимую потребность.
С тех пор Упадочный появлялся у себя дома крайне редко и только для того, чтобы прихватить какое-нибудь барахло для последующего пропития. Вести себя приходилось с чрезвычайной осторожностью. Артемий начинал понимать, что чувствует крыса, живущая на помойке. Забегаловка "Тет-а-тет" стала его временной штаб-квартирой, а угловой столик — привилегированной ложей в том кошмарном маленьком театрике, где он намеревался досмотреть наконец последний акт человеческой комедии сквозь изрядно закопченные стеклышки зрачков.
Надо сказать, персонажей на сцене значительно поубавилось. Забегаловка была почти пуста. "Лот и дщери" уже не играли. Одну из "дщерей", контрабасистку, чистильщики выпотрошили третьего дня, обнаружив внутри двух эмбрионов "птенцов", а волосатый вокалист пал жертвой бутылки, метко брошенной каким-то попом-пропойцей в приступе белой горячки. Так что в зале царили простор, полутишь, полумрак, полужизнь. Чадящие свечки и скрипящий ставень дополнительно нагоняли тоску. В дальнем углу мерцал чей-то "близнец", постепенно меняя цвет с нейтрального голубого на симптоматично розовый. Даже если бы Артемий захотел внять предупреждению, он не знал бы, куда деваться. Полностью безопасных мест не осталось.
Бармен вяло перетирал стаканы. Какая-то старуха расположилась у входа и жадно глотала объедки, выуживая их из помойного ведра. К ней подкрадывался краснорожий громила с многочисленными татуировками, подробно иллюстрирующими извращенную половую жизнь на "Лесной даче". На широком лице громилы было написано явное намерение навеки избавить бабульку от чувства голода. Бармен не вмешивался, хотя для собственной безопасности и держал под стойкой топор.
Упадочный догадывался, что может стать следующей жертвой здоровяка, и с беспокойством поглядывал по сторонам, прекрасно зная, что на халяву рассчитывать нечего. Он сочувствовал старушке, но не сильно. Лучшие свойства души были растрачены впустую в лучшие времена... Его мутный взгляд упал на торговца дурью, известного под кличкой Пенек, которым Артемий ранее непредусмотрительно брезговал. В отличие от других тот выглядел так же жизнерадостно, как и прежде. Облик Пенька немедленно породил в воспаленном мозгу поэта целую вереницу странных образов, среди которых преобладал один, больше всего смахивающий на гибрид веселого лешего и бледной поганки.
У Артемия созрело решение столь же простое, сколь и очевидное. Если не на что купить выпивку, надо подсесть на дурь. И желательно побыстрее, пока не наступила беспощадная ясность, заставляющая неврастеничных поэтов мылить веревки или хвататься за тупые бритвы.
Артемий несколько раз согнул и разогнул указательный палец, подманивая к себе Пенька. Несмотря на устрашающе-дегенеративный вид, тот обладал потрясающим нюхом на клиента. А степень "зрелости" Пенек определял с точностью до минуты.
Он понимающе осклабился, обнажив кривые клыки, способные отпугнуть невинную девушку или медведя-шатуна, но на помощь Упадочному не спешил. У Пенька были свои соображения. Пусть теперь эти чистоплюи за ним побегают! Для торговца дурью наступили чудесные времена. Его никто не трогал, не бил, не забирал товар и не сажал в каталажку, а желающих "залететь" подальше отсюда было предостаточно. Пенек даже самостоятельно додумался до упрощенной технологии производства дури, суть которой состояла в замене дикорастущих мухоморов на гораздо более доступные шампиньоны. На качество нового, "экономичного" продукта еще никто не жаловался. Происходящее в городе Ине казалось настолько диким и запредельным, что порой трудно было отличить реальность от галлюцинаций. Впрочем, Пенек всегда утверждал, что никакой разницы и не существует.
Он выждал, пока пьяненький клиент сделал попытку встать и подойти. Увидев, что тот не вполне владеет ножками, Пенек сжалился и подсел к Упадочному за столик. Потом привычным движением сунул руку в штаны и спросил со значением:
— Лизнешь?
Артемий оскорбился и потянулся за бутылкой, чтобы трахнуть Пенька по черепу. Тем временем тот успел извлечь на свет удостоверение личности. Между корочками обнаружилась невероятно древняя марка, с замусоленных краев которой давно осыпались зубцы. Марка сохранилась в относительно целом виде по единственной причине: Пенек настаивал, что это легендарный "черный Ленин", доставшийся его отцу от наркомана-филателиста, застреленного Заблудой-младшим. На одной стороне марки действительно угадывался полузатертый лобастый профиль с козлиной бородкой и надпись "4 коп.". Некогда темный фон полинял до неразличимой серости, но плодородный слой, очевидно, имелся, хотя и приобрел оттенок младенческого кала.
Раньше угощение подобным раритетом польстило бы образованному клиенту; теперь же — вряд ли.
— Ты чего мне грузишь, падла? — строго спросил Упадочный, снова хватаясь за бутылку.
— Вечный кайф, дубина! — нагло заявил Пенек и любовно погладил вонючий клочок. — Не жевать! — поспешно предупредил он, спохватываясь и отдергивая руку.
Даже Артемию в его упадочном состоянии стало ясно, что марку лизали до него неоднократно и, возможно, не очень здоровые люди. Судя по всему, Пенек просто бросил пробный шар — и мимо. Упадочный выпустил горлышко бутылки, отрицательно помотал головой, потом подождал, пока перед глазами перестало болтаться взбаламученное пространство.
За истекшие несколько минут окружающая действительность изменилась только к худшему. Красномордый громила отобрал у старухи ведро с объедками и пинал ее сапогами в живот. Лужа свежей блевотины отнюдь не украшала интерьера.
Упадочный скривился и сделал жест, означавший отмену заказа. Теперь была задета профессиональная гордость Пенька.
— Подушечки, — предложил тот. — Чистяк, без сахара. Недельные грибочки. Под самогончиком проскочишь за милую душу — прямиком в рай! Или в горячий цех. Там тоже интересно, хотя и не так смешно. Многим нравится даже больше. Только чем платить будешь, говновоз?
"Черный Ленин" мгновенно исчез из виду, а вместо него в ладони Пенька действительно появились спрессованные кусочки белесого вещества, похожие на выбитые передние зубы. На "говновоза" Артемий не обиделся. В конце концов, это было его работой, которой он не стыдился. Сам он считал себя рудиментарным интеллигентом. Он только не мог понять, каким образом Пенек разглядел истину. Может быть, просто учуял?..
Упадочный поздравил себя с верным ходом и уже приготовился расстаться с верхней частью туалета во имя положительных эмоций, но тут дверь забегаловки с грохотом распахнулась. Артемий воззрился на кайфоломов с негодованием, быстро сменившимся растерянностью. Судьба отвесила ему очередную оплеуху.
На пороге возникли три внушительные фигуры, две из которых он узнал сразу, несмотря на вызванные алкоголем сложные оптические эффекты и тусклое освещение. Это заставило его слегка протрезветь. Впрочем, другие тоже почувствовали себя неуютно. Бармен от испуга выронил глиняный стакан. Бывший зэк с Дачи застыл с занесенной ногой. Пенек, потерявший изрядную долю своего оптимизма, сделал страшную гримасу, сглотнул слюну и прошептал:
— Потрошители, мать их!..
Однако для кое-кого дело обстояло еще хуже. Две блестящие штуковины, торчавшие из кобур на поясе высокого мужика, несомненно, были легендарными пистолетами Начальника. Посмотрев повыше, Упадочный наткнулся на взгляд, в котором были холодная издевка и смерть. В буквальном смысле. Он увидел стеклянные глаза реанимированного существа, побывавшего на другой стороне жизни и получившего отсрочку — совсем недолгую по адским понятиям. Похоже, Начальник повстречал ТАМ нечто такое, в сравнении с чем земная суета и человеческая мораль не значили ровным счетом ничего и были попросту смешными.
Замораживающий взгляд Начальника переместился на красномордую особь. Новый хозяин города улыбнулся. У него было гладкое лицо без возраста и ровные красивые зубы. Белые, как у зверя. В очертаниях губ — ничего порочного. И все равно его улыбка была пугающей, будто оскал самого Сатаны.
— Помнишь меня? — спросил Начальник бесцветным и бесстрастным голосом автомата.
Краснорожий не сумел даже кивнуть. Он привалился к стене, словно раненый медведь, и вытащил из-за голенища старый штык, лезвие которого было покрыто ржавчиной и казалось не слишком большим в его мохнатой лапе. Улыбка Начальника выразила бесконечное презрение. В следующий момент громила с ревом бросился на него.
Упадочному показалось, что пистолет из правой кобуры сам прыгнул в руку Начальника. Во всяком случае, движение было практически неуловимым. Выстрел прозвучал гулко, породив затухающее эхо. Пуля попала краснорожему в рот, снесла правую половину нижней челюсти и превратила глотку в зияющую дыру, окаймленную осколками зубов. В глубине ее вскипал и пенился кровавый бульон. Глаза краснорожего вылезли из орбит, а рев перешел в дикий хрип. Начальник перехватил его руку, державшую штык, и резким ударом сломал ее в локте. Клинок выпал прямо в его подставленную ладонь.
Все произошло так быстро, что Артемий успел бы только сосчитать до трех. На счет "три" Начальник уже воткнул штык в пульсирующее горло краснорожего и предоставил тому биться в агонии. Воспользовавшись ситуацией, полуживая старуха вновь подползла к ведру и торопливо сунула в него свои лапки. Ее истязатель подох на полу рядом с нею, пуская розовые пузыри.
После этого из-за спины хозяина выступила Муза, взиравшая на экзекуцию со спокойствием фронтовой медсестры. У Артемия отвисла челюсть. Его бывшая сожительница радикально преобразилась. Теперь она была одета в черную куртку из плохо выделанной воловьей кожи. На голове туго сидела кепка с длинным козырьком, а на пышной груди болталась какая-то побрякушка, почти наверняка обозначавшая чин в новой иерархии холуев. Однако, самой важной и многозначительной деталью, с точки зрения Упадочного, была деревянная кобура, висевшая у Музы на боку. Он не знал, есть ли что-нибудь внутри, но при виде одной этой кобуры становилось ясно, что шутки кончились.
И опять интуиция не подвела поэта. "Близнец" — теперь он мог точно сказать чей — приобрел цвет раскаленного уголька, вопиющий о смертельной угрозе. Комок застрял у Артемия в горле.
Муза ткнула в него своей указательной сосиской и торжествующе заявила:
— Вон тот гаденыш! Восьмой день скрывается.
— Ну так вычисти его, — небрежно бросил Начальник, теряя интерес к происходящему.
...Как ни странно, для Упадочного, привыкшего мыслить глобально, его покосившийся и подгнивший мирок рухнул именно в тот момент, когда он увидел в глазках бывшей подруги блеск тупого свинячьего удовлетворения.
Все остальное было только логичным завершением пройденного пути, безысходным тупиком, результатом изначального проклятия, следом печати Каина, актом расплаты, болезненным эхом предательства... Артемий не сопротивлялся. Длинное лезвие специально заточенного ножа чистильщиков охладило его пылающие от плохого пойла кишки, а в меркнущем сознании сам собой сложился до абсурда умиротворенный и невыносимо фальшивый стишок:

Где-то на желтой луне
Душа обретет покой и бога.
Мимо струятся ароматы
Дури и цветов,
Любовь фонтанирует,
Вокруг — непостижимость.
Задуваю свечу;
Хватит царапать бумагу.

Упадочный опять допустил поэтическую вольность, слегка погрешив против никому не нужной истины. Его свечу задул не он, а Муза.

Глава 68
НАГРАДА

Священник очнулся от долгого-долгого сна. То был сон о будущем, о том, что предопределено, о том, что случится почти неизбежно. Теперь священнику, отягощенному страшным ЗНАНИЕМ, предстояло вернуться на сорок пять лет назад, к истоку реки, выносящей на последний берег только мусор и обломки цивилизации. Но боль и страх ночных кошмаров слишком быстро растворяются в лучах утреннего света, и опыт, заканчивающийся пробуждением, ничему не учит. Русло реки неизменно. Священник не мог сопротивляться ее мощному течению.
У него был шанс изведать, каково быть куклой-марионеткой, и заранее узнать, на что способно ВЕДОМОЕ существо. А каково быть малой, незначительной частью чужого, непостижимого замысла, инструментом неполноценной любви, причиной пытки и орудием казни?..
Бедняга забыл. Большая Мама отпустила его, исторгла из своих внутренностей — может быть, потому, что исчерпала роли и миссии, предусмотренные конструкцией надоевшей игрушки. Все было стерто, чтобы не перегорели последние "предохранители" в его и без того опаленных страданием мозгах. Он помнил только, что побывал в какой-то первозданной клоаке — возможно, Господнем сортире, — и облегчившийся Господь щелчком сшиб с ладони назойливое насекомое, попутно наделив его обновленной верой и придав ему импульс своего беспредельного могущества. Как бы там ни было, попу в его нелепой и смешной гордыне казалось, что он похитил частицу божественного дыхания. Он ощущал потрясающую легкость бытия. В общем, он сделал свой выбор.
Теперь он навеки связал себя с кем-то — сильнее, чем связаны мать и плод, растущий в ее чреве. Этот "кто-то" находился одновременно внутри и снаружи его тела. Священник одолжил ему часть себя (не эта ли часть называлась душой?), а взамен получил все, чего не хватало слабому жалкому человеку. Всевидящее око. Карающую руку. Сердце, окаменевшее от чрезмерной любви. Но любви никогда не бывает слишком много. Никто никого еще не залюбил до смерти...
Кажется, она сказала: "восемь часов"? Смешно. Он прожил внутри Мамы целую жизнь. Умер — однако не своей смертью. И для него все начиналось снова.

Часть 8
ПЕРЕВОРОТ
Глава 69
ДО СВИДАНИЯ

Всадник, закутанный в черный плащ, покидал город Ин на закате. Вороной конь размеренно дробил копытами подмерзавшую землю. Мутант покачивался в седле, как голова болванчика, — спокойный и холодный, почти мертвец. Он предпочитал двигаться ночью, под покровом темноты, а днем впадал в прострацию и восполнял затраты энергии.
Уезжая, он не оглядывался. Ему была чужда суетливость и неведом мистический страх, охвативший жителей Ина. Таинственный объект, расположенный в двух десятках километров к западу от города, остался вне сферы интересов шестипалого — как и все, что превосходило его понимание. С некоторого момента он уже не оказывал влияния на ход событий. Испорченный механизм медленно разрушался. Черви пожирали изнутри перезрелый плод. Жизнь в проклятой дыре текла своим чередом...
На поверхностный взгляд, мутант ничего не добился. Он потерял время, деньги и репутацию в определенных кругах, но, возможно, приобрел нечто более важное. Кроме того, были посеяны невидимые и неосязаемые семена, которые обязательно прорастут и дадут всходы — через день или спустя несколько лет. Это уже целиком зависело от питательной среды. Мутант умел ждать. Его личная судьба не имела значения. Он всегда ощущал себя частью вечной и невообразимо могущественной силы.
Ему предстоял долгий опасный путь в дикой зоне, через бесконечную пустыню собственного одиночества. Ничто не пугало и не тревожило его. Сам он считал, что миссия увенчалась успехом. Он упустил выгодного клиента, однако нашел целый город. Это и был главный приз. Еще одно потенциальное гнездо для КОЛОНИИ — гнездо с только что отложенными "яйцами". Подходящий климат, подходящий рельеф, обилие пищи, энергии и достаточное количество живых инкубаторов. ПОКА еще живых — если поп не перестарается. Ох уж этот пресловутый священник! Настоящая темная лошадка. Проходная пешка на седьмой горизонтали... Дай ему бог здоровья!
Шестипалый знал, что когда-нибудь вернется к гнезду. И. вернется не один.

Глава 70
ЗАПАХ

Ферзь как следует развлекся с пышнотелой и очаровательно застенчивой Глашкой, кожа которой обладала замечательным свойством светиться в сумерках, позволил наложнице сегодня остаться рядом с собой и погрузился в спокойный сон. Глашке он доверял безгранично, считая девку слишком тупой, чтобы та могла предать. Кроме того, она была его дочерью. Скорее всего. В своих владениях Ферзь являлся главным осеменителем, и с его потомством вышла изрядная путаница. Все дворовые бабы мечтали забеременеть и родить ребеночка от шефа. При этом желаемое нередко выдавалось за действительное.
В тот вечер помещик чувствовал себя превосходно. Его уверенности в своих силах не могла поколебать ссора с Начальником города Ина, этим мальчишкой, много о себе возомнившим. В поместье дела шли неплохо, а с Заблудой-младшим он уж как-нибудь разберется.
Ферзю никогда ничего не снилось. Он так прочно стоял на ногах, что не отрывался от земли даже по ночам. Все, о чем он мечтал, он хотел иметь в натуре. И имел. Как, например, Глашку. Та ублажала его в основном орально. Иногда, пока она занималась этим, он ставил ей на голову кружку пива и периодически из нее отхлебывал. Для полного комфорта своего благодетеля Глашке приходилось заплетать волосы в косу и укладывать ее венчиком на темени...
Ферзю нравилось унижать. Он собирался унизить Гришку до нуля высоты и загнать его на полметра под землю. Единственным человеком, которого помещик хоть в какой-то степени уважал, была Полина, но и Полину он использовал в своих интересах, а рохлю-священника — и подавно. Сейчас ведьма и поп отправились на болота, и к следующему вечеру Ферзь ожидал приятных известий. Он и не предполагал, что все начнется гораздо раньше и что сюрприз окажется таким неотразимым.
...Возле большого камина, разукрашенного охотничьими сценами, дрыхли любимцы из своры помещика — русские борзые Бег, Руслан, Горшок, Макдональдс, Паровоз, Шалый, Пентиум, беременная сука Лада, молоденькая Муха и умудренная жизнью Курва со своим полуторамесячным выводком. Собаки были настолько уродливы, что их уродство приобретало даже некую извращенную привлекательность. Узкие, будто со сплющенными под прессом телами, с выгнутыми дугой спинами и втянутыми до позвоночника животами, они свободно разгуливали по всему дому, как призраки, заглядывали куда вздумается и пользовались привилегиями, немыслимыми для двуногих обитателей поместья. Собаки облюбовали огромный пушистый ковер в спальне хозяина и грелись на нем холодными ночами возле каминного огня. Даже щенячий писк не раздражал Ферзя в отличие от тихого бормотания слуг и дурацких разговоров телохранителей. Зато он мог быть уверенным, что те не спят...
Примерно в четыре утра он проснулся от того, что впервые в жизни ему приснилось... Ему приснился запах. Да, именно так. Не образ, не голоса, не движение, не вкус пива, а запах паленой шерсти. Запах застрял в носоглотке, будто клубок спутанных шерстяных ниток. Волосы росли в ноздрях и забивали рот. Наступало удушье...
Когда Ферзь продрал глаза, в спальне было гораздо темнее, чем он ожидал. Вначале он подумал, что гаснет огонь в камине, но потом сопоставил все: запах, едкий дымок, темную гору за каминной решеткой... и молчание собак.
Его первой реакцией была ярость. Не испуг, нет. Удушающая ярость. Он покосился влево, дрожа от предвкушения мести — пока еще безадресной. Рыхлое бледное тело Глашки раскинулось на простыне. Слишком вольготно — обычно наложница принимала более скромные позы. Хозяин не выносил развратных баб.
Ферзь разглядел ее мясистые ляжки, пухлый живот, молочно-белые груди, шею... и вот тогда-то он впервые в жизни почувствовал себя лилипутом. Игрушкой в чьих-то руках. Мальчиком для забавы. Одним словом, дерьмом.
Кто-то отрезал Глашке голову. И положил вместо нее на подушку голову русской борзой. Шея к шее. Крови было на удивление мало. В темноте Ферзь даже не очень хорошо различал, где заканчивается человеческая плоть и начинается собачья шерсть.
Но это было еще не все. Многие предметы в спальне, начиная с шишечек на спинках кровати и заканчивая вазой, были увенчаны насаженными на них собачьими головами. Включая головы щенков. Мертвые глаза блестели, будто свинцовые отливки. А тела... тела были брошены в огонь и тлели там, распространяя тот самый проклятый запах. Вполне вероятно, что голова Глашки тоже попала в камин.
Кто-то собрал внутренности помещика в гигантский кулак, а затем сжал их. Его вывернуло прямо на простыни и знаменитый ковер. Он прополз несколько метров на четвереньках, пока извержение не прекратилось. Потом встал на ноги и, шатаясь, поплелся к выходу. На него накатывали волны тошноты, ужаса и одуряющей вони. А после — опять ярости, все-таки победившей и вытеснившей остальные чувства. Его сердце чуть не разорвалось. Бег, Горшок, Шалый, Пентиум, Муха, Ладушка... Глашка... Нестерпимо! Нестерпимо!..
Но кто посмел? Кто?!. Если бы проклятый свинарь-хирург не был мертв, помещик знал бы, на ком выместить свое не находящее выхода бешенство. Но разве Ферзь не видел своими глазами, как треснула после удара обухом голова этого идиота? Треснула, будто перезрелый арбуз, и пустила густой красный сок. И разве потом голову не бросили в мусорную яму и не забросали землей?..
Помещик так сильно сжал кулаки, что ногти вонзились в ладони. Напрасно он оставил без внимания дурацкое происшествие в свинарнике! Он посмеялся, а надо было насторожиться. Уже тогда следовало задуматься над тем, что происходит. Куда делось тело Щетины? Почему пропали руки и ноги? В конце концов, кто-то же должен был пришить свинье человеческую башку — или наоборот?! Теперь, похоже, неизвестный исследователь не утруждал себя пересадкой. Он занялся исключительно расчленением. И где — прямо в господском доме! В господской спальне!!! В господской кровати!!!
Кто бы это ни был, он ответит за все! Брошенный вызов дорого ему обойдется! Ферзь устроит казнь, от которой содрогнутся даже мясники. Чертям станет тошно, и они заблюют преисподнюю!..
Проклятие! Неужели никто ничего не слышал?! В это было невозможно поверить. Ферзю казалось, что каждый его шаг сотрясает дом и что каждую мысль об убитых собаках он проревел вслух, точно недорезанный хряк. Значит, измена?!
Ублюдки, ах вы, ублюдки!..
Как ни странно, именно в этот неподходящий момент, когда внутри все было выжжено гневом, а мозг превратился в спекшийся пористый кусок шлака, помещик вдруг вспомнил еще и о трех батраках, убитых неизвестными и найденных пару дней назад возле болот. От людей остались лишь раздробленные скелеты и изуродованные части тел. Волки? Кто слышал о волках, бросающих мясо нетронутым и ломающих жертвам кости? К тому же там не было волчьих следов. Вообще никаких следов, за исключением отпечатков сапог тех троих...
Но к дьяволу и свинаря, и батраков! Кто-то нанес Ферзю удар в самое больное место. Плевок достиг цели. Его чувству собственника было нанесено глубочайшее оскорбление. Его хотели унизить, раздавить, поставить под сомнение самое главное — его силу, его безраздельную власть. Кто-то превзошел его в злобе и жестокости. Однако как раз это было поправимо.
Он распахнул дверь спальни. Ввалился в соседнюю комнату; словно бешеный медведь. Все четыре телохранителя вскочили при появлении хозяина. Старший двинулся ему навстречу.
Еще секунду назад Ферзь собирался убить его, вырвать зубами глотку, сожрать печень, но теперь заметил, что у того сна нет ни в одном глазу. Он ограничился пощечиной, после которой двухметровый верзила отлетел от него на несколько шагов.
— Степан! — заорал помещик, переполошив слуг, а заодно и всех ЖИВЫХ собак в округе.
Разбуженный его криком управляющий явился не при параде, зато через полминуты.
— Собирай людей! — буркнул Ферзь, которому отчаянно хотелось разодрать кого-нибудь на части голыми руками, притом прямо сейчас. — Готовь облаву.
Обернувшись, он снова увидел в сумраке спальни собачьи головы с остекленевшими глазами, торчавшие по четырем углам кровати, словно языческие фетиши. И завыл от боли и бешенства, стиснув голову руками.

14

14
Top Mail.ru