Арт Small Bay

15

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Глава 71
Я ТУТ НИ ПРИ ЧЕМ

Валет снова подходил к городу Ину, в котором ему так не повезло. Теперь принять его за героя фильма-"истерна" мог только безнадежный кретин и только издали. Вблизи он был похож на ночной кошмар параноика, страдающего от депрессии. Можно было ручаться, что такого ублюдка никто из жителей города Ина никогда не видел. Тем хуже для них, трусливых тупиц, составлявших покорное стадо!..
На этот раз Валет не чувствовал усталости и не предвкушал удовольствий. Он вообще ничего не чувствовал, потому что был мертв — по всем канонам биологии, окончательно и бесповоротно. У него не осталось даже человеческого лица. Уголья, прилипшие к черепу, превращали его в ужасную оскаленную маску черно-лилового цвета; вместо вытекших глаз поблескивали фасеточные полусферы; протезы из черной резины, едва прикрытые рукавами, болтались не всегда синхронно с движениями ног. Тело сохранилось значительно лучше, чем голова, — от огня его защитила толстая ткань. Сильно пострадали кисти рук и были заменены на резиново-металлические манипуляторы. Номер на предплечье сократился вдвое. Четверка и тройка сгорели. Единица слилась с поперечным шрамом.
Несмотря на то что мышцы и уцелевшие ткани подверглись консервации в лаборатории, Валету оставалось функционировать не более недели. Многовато для нескольких выстрелов, в самый раз для революции и явно недостаточно для того, чтобы успеть воспользоваться плодами переворота. Ничего страшного — как всегда, ими воспользуются другие.
Вооружен он был лучше, чем когда-либо. Его арсенал составляли: два автомата "АКС", шесть полных магазинов к ним, связанных проволокой попарно, два пистолета "ТТ" с двенадцатью обоймами, десантный нож и четыре гранаты "Ф-1". Все новое, только что со склада, где игрушки покоились в смазке, как спящие красавицы в анабиозе. Теоретически игрок мог уничтожить все мужское население города Ина.
Священник шел в ста метрах позади своего симбионта и впервые в жизни чувствовал себя крутым парнем. Он уже свыкся с тяжестью небольшого приборчика, укрепленного на голове и похожего на солнцезащитные "капли". Элегантно и практично. Эти "очки", которые он не собирался снимать даже в самые пасмурные дни поздней осени, придавали хиляку в черной рясе особо зловещий и устрашающий вид. Благодаря им он видел все то, что должен был бы видеть его симбионт, если бы тот был жив в общепринятом смысле слова. С резкостью и цветами у него было неважно, зато он великолепно реагировал на любое движение, а поле зрения оказалось огромным — около двухсот градусов по горизонтали и больше ста шестидесяти по вертикали. Изображение, сформировавшееся в искусственных глазах Валета, транслировалось на слегка измененную сетчатку человеческого глаза и накладывалось на другую картинку, ограниченную полупрозрачными стеклами прибора. Большая Мама иронически называла это "двойной точкой зрения". Если бы дело было только в зрении!
В самом начале священник был мучительно дезориентирован и очень близок к шизофреническому раздвоению личности и окончательному распаду. Позже он привык и даже стал находить в своем новом состоянии некоторое удовлетворение. А потом и вовсе поймал кайф. Он упивался заимствованной силой, а странная связь избавила его от парализующего страха перед необратимостью любого поступка. Это было приятно: во-первых, неуязвимость; во-вторых, пошевели не пальцами даже, а мозгами — и мертвец сделает все, что ты хочешь; и вдобавок — полная безнаказанность. Даже если Валета шлепнут по второму разу, его симбионту ничего не грозит. Священник ощущал себя если не в свите Его Абсолютного Величества, то по крайней мере допущенным в райскую кунсткамеру. В качестве дрессировщика.
К тому же связь симбионтов не была оптической. Разделить их полностью мог лишь толстый металлический экран, но и в этом случае священник воспринимал бы вторичное излучение металла и отраженный от ионосферы сигнал, однако не сумел бы управлять Валетом без дополнительного источника энергии. Он надеялся, что такого случая не будет, а дополнительный источник не понадобится. Его надежды были небеспочвенны.
(Иногда священнику казалось, что "мертвец" волочит за собой колеблющиеся белесые сопли — жевательную резинку, растянутую в тончайшие нити; резинку, которую пережевывал злобный урод, гоблин из углерода, поселившийся внутри сгоревшего мозга. Ох и фантазер он был, этот священник! "Смотри не обмолвись в присутствии ведьмы о подобной глупости!" — напомнил он себе.)
Ведьма, конечно, была с ними. Свою часть работы она выполнила честно. Никто не заблудился и не был принесен в жертву. Правда, в последнем имелись веские основания сомневаться... Хорошо, что старуха хотя бы не задавала вопросов и не отпускала язвительных замечаний. Видимо, тоже почувствовала важность происходящего. А может быть, просто опасалась священника и его черного напарника. Мысль об этом доставляла попу немалое удовольствие...
Так эта странная, мягко выражаясь, троица, двигавшаяся в связке взаимной симпатии, появилась на окраине Ина. Впереди брела Полина, за нею — игрок с обугленным лицом, резиновыми кистями и фасеточными глазами насекомого, а где-то в отдалении по их следам пробирался священник.
Как только трясина осталась позади, ведьма предпочла отделиться от компании и заковыляла к себе домой. Она рисковала. В кармане ее пальто был спрятан предмет, ради обладания которым и Заблуда, и Ферзь, не задумываясь, нарушили бы ими же самими установленные правила игры. Предмет подвергся небольшой модификации в чреве Большой Мамы и превратился в психическую мину. В чем заключается ее действие, Полина не знала. И не могла узнать — ведь у нее не было видеодвойки.
Священник замешкался. Теперь, когда ему нужно было принимать решения, а возможность истребить всех, кто творил зло и кого он ненавидел, стала вполне реальной, на него обрушилась непривычная тяжесть ответственности. Ведомый симбионт, обозначенный в файлах реаниматора жаргонным словечком "Феникс" (остряки они были, эти ребята из лаборатории, которым сейчас наверняка черти запихивали в аду во все свободные дырки!), остановился и ждал, пока снова зажурчит жалкий ручеек мыслишек, изливаясь из ссохшихся поповских мозгов, — мыслишек по поводу того, что делать дальше. Вернее, не ждал, конечно, — ему было плевать на священника, город Ин, всю планету и на самого себя. Он был бы просветленным, если бы не был таким непоправимо мертвым.
...Слева виднелась крыша монастыря "Исследовательниц глубокого космоса", справа разлеглось пастбище, принадлежавшее Ферзю. Ну а впереди был город, пускавший вонючий дым из труб. Если бывает место без радости, то вот оно...
Еще не поздно было все отменить. Повернуть обратно. Убраться к черту. Сдохнуть... Как трудно решиться и сделать первый шаг по дороге в ад...
Священник закатал рукав рясы и посмотрел на скарабея, который останется на его предплечье до конца дней — то ли родимое пятно, то ли ожог, то ли искусная татуировка. Память о визите к Большой Маме. Теперь он тоже был помечен зловещим знаком, клеймом чуждого культа — и кто тогда был его истинным хозяином? Кто заказывал музыку? Кого он только что предал? Кому оставил в заклад свою предположительно бессмертную душу? И не наступил ли момент истины — когда бессмертие ужасает сильнее, чем близкий конец краткого, печального и безнадежного земного пути?..
Священник сел на землю, привалившись к какому-то пню и не замечая холода. Он оправдывал свое бездействие тем, что ему надо подумать. С этой позиции он мог видеть только черную голову Феникса, застывшего будто изваяние. Он велел ему сесть. Не торчать на виду. Вернее, ПРЕДСТАВИЛ себе, что Феникс садится. Тот мгновенно присел и прекрасно замаскировался.
Эта жуткая полуорганическая машина уничтожения поражала священника своим совершенством. Почти завораживала. Искушала демонической силой и демоническими возможностями. "Господи, дай мне немного мудрости... — прошептал священник. — И не дай сотворить еще больше зла". Теперь, когда цель находилась так близко, зло показалось ему размытым и безликим. Оно гнездилось во всех головах без исключения, но не мог же он убить их всех?!
Зло перетекало в добро и наоборот — как день и ночь. То, что одно было немыслимо без другого, не меняло сути дела. Как и то, что дуализм растворялся в святости. Священнику было далеко до святости. Равновесие явно нарушено — давно и почти непоправимо. Возьмись он заново взвешивать добро и зло — и он возьмет на себя слишком много. Если бы кто-нибудь сделал это за него... Например, судьба. Почему бы не свалить все на судьбу? Так получилось. Извините. У меня не было другого выхода...
Впрочем, один запасной выход есть всегда. Прямиком на тот свет, а там — совсем другое кино. Но ведь здесь все будет продолжаться без тебя. Все останется прежним. Торжество подлости, жадности, похоти, жестокости; всеобщая паранойя, неизлечимая мания превосходства; выжженные глазницы, уши в качестве трофеев, содранная кожа, отрезанные мошонки, вывалившиеся кишки; алчное чавканье, насмешки ничтожеств, унижение гордых, развлечения блудливых; насилие, убийства, замораживание живьем, страдания, зверства (и немного о личных фобиях, поп, не стесняйся: как насчет иголок под ногти? утюга на живот? А что, если засунуть твои пальцы в крысиную клетку? твой член в мясорубку? шомпол тебе в задницу?); пожирание душ, помойное ростовщичество, растление подростков, грязный опыт стариков, смерти невинных детей, материнские стоны, зародыши в сточных канавах; бессильные вопли отчаяния, обращенные к равнодушному Небу. Ты твердишь об этом, но твои обличительные речи — дешевка. Уже ничего нельзя исправить. Своей смертью, равно как и своей пассивностью, ты лишь поможешь цветам зла расцвести еще пышнее. Прекраснейшие в мире клумбы — это те, что разбиты на могилах... И когда ты превратишься в земле в гнойную червивую массу, цветы жадно выпьют твой гной, впитают его в себя, и ты станешь ядовитой пыльцой, носящейся над изнасилованной и растерзанной твердью. Так продолжится для тебя круговорот веществ в природе; таким будет твой новый цикл. Ускользнуть не удастся. Возможно, лучшее, что ты мог бы сделать, — это вернуться ненадолго. Если позволит Большая Мама. У Большого Папы ты уже не спрашиваешь разрешения. Когда-то Он не ответил на самый важный для тебя вопрос... Итак, коротенькая жизнь взаймы — чтобы исправить ошибку, восстановить равновесие. Чтобы вытащить кого-то на миллиметр из дерьма. Сам-то ты уже не тонешь. Ты — всего лишь муляж из пепла. Ангелочек мщения, сотканный из истлевшей ткани кошмара...
Священник, наверное, размышлял бы об этом до вечера, но какой-то отдаленный шум привлек его внимание. Он привстал и осторожно выглянул из-за кустов. Ему показалось, что кто-то ударил его в солнечное сплетение. "Вот оно! — закричал он про себя, ненавидя и торжествуя. — Вот оно!!!" Он увидел подтверждение своих мыслей, еще одну иллюстрацию в летописи человеческого упадка, пример страшного опыта, знак свыше, руководство к действию. Он смотрел, не отрывая взгляда, хотел вобрать в себя черную энергию зла, слепить в плотный беспросветный ком (лишь бы не подавиться) и навсегда избавиться от проклятой рефлексии и сомнений.
Священник встал в полный рост.
— А ну, прекратите! — сказал он хриплым, неузнаваемым голосом.
Все продолжалось. Он понял, что его никто не услышал. Как всегда, он говорил слишком тихо.
— А ну, прекратите, скоты, мать вашу! — крикнул он. На этот раз собственный крик показался ему зловредным карканьем воронья. — Я сказал, прекратите!!!
Пауза. Три секунды тишины.
Потом раздался взрыв хохота.
— Пойди и трахни себя пальцем, поп! — произнес знакомый властный голос. Еще более властный, чем всегда. Священник с трудом избавился от его липкой власти. А заодно и перестал колебаться.
Видит бог, он этого не хотел...

* * *
Феникс тоже выпрямился в полный рост и вышел из своего укрытия. Замер, чуть расставив ноги. Он не дышал и не двигал головой. Его не беспокоил жирный сладкий дым, плывший в его сторону. Фасеточные глаза обозревали добрую половину мира. Какие-то темные существа копошились в самом центре искаженного пейзажа с задранным по краям поля зрения горизонтом. Мерзкие существа — будто мухи на куче свежего навоза. Каждое из них уже было помечено значками целеуказателя — маленькими призрачными крестиками, которые вскоре превратятся в большие деревянные...
Пьяный смех продолжался, хотя и стихал понемногу.
"Господи, помилуй! — подумал священник. — Ты же видишь, я тут ни при чем". И мысленно нажал на спусковой крючок.
За полторы сотни шагов от него Валет мгновенно поразил первую живую мишень.

Глава 72
ОБЛАВА

В облаве приняли участие около девяноста человек. Ферзь велел раздать оружие всем, кто мог его держать, за исключением, конечно, рабов, детей, баб и неблагонадежных батраков. Вначале он решил прочесать местность до границы болот и монастыря "сайентисток", а затем завернуть в город — и будь что будет! Вообще-то Ферзь догадывался, что Гришка предпочтет не воевать, а объединить силы и очистить Ин. Начальник не такой идиот, чтобы устроить тотальную бойню. Но помещик был готов и к другому варианту развития событий. Откровенно говоря, другой вариант нравился ему гораздо больше.
Люди помещика получили приказ уничтожать всех подозрительных. Они шли, растянувшись в полукилометровую цепь и обыскивая каждую балку, каждый заброшенный сарай, каждый стог сена. Крайние слева чавкали сапогами по заболоченному лугу у самого края трясины. Дальше мог прятаться только самоубийца.
Напряженность нарастала. Люди Ферзя жаждали крови. Их энтузиазм пропадал втуне. Спустя несколько часов они вышли к западной окраине Ина, но еще никого не обнаружили. Становилось холодно и тоскливо. Помещик и его ближайшие помощники, вооруженные карабинами и автоматами Калашникова, двигались на лошадях в пятидесяти метрах позади основной цепи. Кони, пущенные шагом, сохранили немало сил. Возможно, им еще предстояло преследовать неизвестного врага. Впрочем, теперь в это мало кто верил...
Впереди уже виднелась круглая крыша монастырского здания, похожего на старый цирк. Его окружали хороводом облетевшие тополя, подметавшие небо. Поднимался нешуточный ветер, дувший в сторону болот. Сбившись в небольшую кучку, монахини спешили укрыться за стенами обители от надвигающейся бури. Они возвращались из города и выглядели как стадо испуганных овечек, затерявшихся в огромном голом поле. Робких овечек — но один черт знает, чем они занимались в своем лесбийском гнездышке!
— Задержи их! — скомандовал Ферзь Степану, и тот поскакал вперед с четырьмя головорезами из свиты помещика.
Спустя минуту уже началась потеха. Ферзь знал, что нужно его парням для разогрева и поддержания настроения. Потом они будут грызть зубами камень ради своего хозяина. "Как просто управлять этой сворой!" — думал Ферзь не без самодовольства. Освободи худшие из инстинктов — и люди твои душой и телом. Вас свяжет истерия убийства и жертвенная кровь, однако это будет ИХ истерия, и это будет кровь на ИХ руках. Ты останешься чистеньким и непогрешимым. Великим и мудрейшим. Щедрым и справедливейшим...
Монахини, которых все-таки настигла буря, но с совсем неожиданной стороны, что-то испуганно лепетали. В полевом суде их показания не рассматривались и не принимались во внимание. Все, что им оставалось, это уповать на милость Преподобного Хаббарда, однако толку от Преподобного было немного. Довлела грубая действительность. Женщин пустили по кругу. Вонючие свиноподобные мужики истязали монахинь своими дрынами в извращенной форме, вставляя им деревянные зубочистки в уши, чтобы неопытные дамочки не вздумали кусаться. На аттракционе прокатились все кому не лень, кое-кто — по нескольку раз. Кроме импотентов. Те копили злобу. Ферзь думал, что мало никому не покажется. Однако показалось мало.
Дальше — хуже. Свободные от экзекуторства смотались в ближайший лесок и притащили дрова. Пытались развести костры. Дерево отсырело; ветер задувал слабое пламя зажигалок. У кого-то нашлась канистра с бензином. Сучья загорелись, густой дым повалил в сторону болот и где-то там, над трясиной, смешался с низко летевшими облаками... Сайентистки визжали, предчувствуя самое плохое. Их били, чтоб заткнулись. Зазвенели оловянные кружки. Оказалось, парни ферзя взяли с собой не только бензин. Распили несколько литров самогона, чтобы согреться. Захотелось закусить. Желательно самым доступным — жареным мясом...
Оскаленные рожи в дыму. Пьяный хохот. Поросячий визг. Истошные крики. Запах. Опять этот запах!.. Степан подъехал к Ферзю, отдыхавшему поодаль — культурно, в шезлонге, с удобствами, с наветренной стороны. Запах жаркого до сих пор вызывал у помещика тошноту.
— Упьются, — шепнул управляющий озабоченно.
— Пусть подавятся, — бросил Ферзь равнодушно. — Нам хватит десятерых. Скоро двинем в город.
...Одна из монахинь забилась в огне, издавая нечеловеческий вой. Это не на шутку раздражало. Ферзь взял карабин. Выстрелил ей в голову, не вставая с шезлонга. Остался доволен своей меткостью. Потом поморщился. Черный ком в костре напоминал ему кое-что...
Теперь живых жертв было всего трое. Одна из самых молоденьких сошла с ума. Голая, ослепшая, помчалась в сторону болот. Кровь из разорванного влагалища стекала по ляжкам. Откуда силы взялись? — с нею позабавились человек двадцать... Охранники Ферзя ржали за спиной у хозяина и заключали пари: добежит — не добежит. Помещик зевнул. Все это было скучно. Развлечения для быдла. Чем заняться в этом грязном мире интеллигентному человеку?..
Слабый крик донесся сквозь какофонию. Ферзь не поверил своим ушам. Пригляделся. Попик, мать его так! Бледный недоносок. Темные очки нацепил, придурок. И это в такую погоду!.. Заготовками машет. Кажется, приказывает его парням остановиться. Вот уж действительно прикол! Охранники от хохота чуть не попадали.
— Пойди и трахни себя пальцем, поп! — посоветовал Ферзь и отвернулся. — Разберись с ним, — буркнул он Степану. И забыл о священнике.
А напрасно. По причине своего высокомерия помещик прозевал самое интересное. Но даже те, кто смотрел в сторону болот, мало что поняли. На большее у них не осталось времени.

Глава 73
ФЕНИКС

Должно быть, люди Ферзя приняли неподвижно застывшего Феникса за дурацкую черную статую, увешенную оружием. Осенняя хохма, вроде снежной бабы зимой. Баба — белая, ЭТО — черное; так какого же дьявола чему-либо удивляться?.. Его можно было принять и за корявый ствол сожженного молнией дерева. Вопрос, откуда оно взялось, как-то не возникал. Стоит — ну и хрен с ним. Тем более что именно в ту сторону ветер относил дым. Никто и не заметил бы истукана, если бы не поп-юморист. Уморист! Спасибо, насмешил до колик... Шестеро относительно трезвых во главе со Степаном еще смеялись, когда отправились успокоить священника. Поэтому они были беспечны, и доходило до них медленнее, чем хотелось бы Ферзю.
Длинная очередь из "АКС" полностью выкосила шеренгу раздолбаев, угробив заодно истекавшую кровью монахиню. Это были издержки, неизбежные в таком большом благородном деле... Кое-кто из стоявших чуть позади успел залечь, но только для того, чтобы вскоре получить пулю в лицо или в темя. Феникс находился слишком близко, чтобы промахнуться. Его невероятные "глаза" и баллистический вычислитель, занимавший часть левого полушария мертвого мозга, определяли расстояние до цели тригонометрическими методами с точностью до сантиметра. Ствол не уводило в сторону. Гидравлические манипуляторы держали мертво.
Не теряя ни секунды, Феникс перенес огонь на самые важные объекты. Ни один из телохранителей, вооруженных карабинами, не успел даже передернуть затвор. Все они обзавелись дыркой во лбу, что сделало их лица после смерти удивительно похожими друг на друга.
Ферзю повезло — вначале. Его спасло то, что он неподвижно сидел в шезлонге и был так ошеломлен, что не подавал признаков жизни. Однако везение длилось недолго. Чуть погодя помещика выдало едва заметное облачко теплого воздуха, вырвавшегося из легких.
Священник послал Феникса вперед. То, что мертвец начал двигаться, никак не повлияло на эффективность его работы. Он дал стволам остыть. Бросил гранату. Залег. На всякий случай, священник залег тоже, но до него осколки не долетели.
Ферзь вывалился из шезлонга и пытался отползти, прикрыв голову ладонями. В результате взрыва мягкие ткани на его спине, ногах и руках оказались нарезанными на ломти, как мясное филе, приготовленное для прожаривания. Почти сразу же взорвалась и полупустая канистра с бензином. Пламя выплеснулось на подыхающего Ферзя. Лошади, обезумевшие от грохота и ран, метались в дыму, шарахаясь в стороны, топча раненых и трупы. Несколько человек корчились в огне, оглашая окрестности воплями, страшнее которых священник еще не слышал. Он видел только то, что хотел видеть: жуткую и величественную картину; фигуру, бродившую среди огня и тварей, утративших обличья; фигуру, сеявшую смерть, каравшую нечестивцев...
Помещик был сильным и жадным до жизни человеком. Поэтому он умирал долго и мучительно. В свои последние секунды, лежа на животе, корчась в агонии и кусая от адской боли траву, он вдруг услышал зловещий шепот, доносившийся откуда-то сверху. Шепот монотонный, как осенний дождь, глухой, липкий, мстительный, неотвязный, сверлящий — и в нем была слышна явная одержимость, если не безумие. На мгновение даже Ферзь едва не уверовал в доктрину посмертного воздаяния.
Но источник того, что он принял за голос с неба, находился чуть поближе. Священник шагал за своим "напарником" по очищенной от грешников земле и бормотал себе под нос любимые фрагменты из Книги Иезекииля, которые помнил наизусть. Каждое произнесенное шепотом слово отдавалось в ушах раскатами нездешнего грома и вспыхивало в мозгу испепеляющим багровым пламенем:
"...ВНЕ ДОМА — МЕЧ, А В ДОМЕ — МОР И ГОЛОД. КТО В ПОЛЕ, ТОТ УМРЕТ ОТ МЕЧА, А КТО В ГОРОДЕ, ТОГО ПОЖРУТ ГОЛОД И МОРОВАЯ ЯЗВА.
А УЦЕЛЕВШИЕ ИЗ НИХ УБЕГУТ И БУДУТ НА ГОРАХ, КАК ГОЛУБИ ДОЛИН; ВСЕ ОНИ БУДУТ СТОНАТЬ, КАЖДЫЙ ЗА СВОЕ БЕЗЗАКОНИЕ...
И ПОЛОЖУ КОНЕЦ НАДМЕННОСТИ СИЛЬНЫХ, И БУДУТ ОСКВЕРНЕНЫ СВЯТЫНИ ИХ.
ИДЕТ ПАГУБА; БУДУТ ИСКАТЬ МИРА, И НЕ НАЙДУТ...
И НЕ ПОЩАДИТ ТЕБЯ ОКО МОЕ, И НЕ ПОМИЛУЮ. ПО ПУТЯМ ТВОИМ ВОЗДАМ ТЕБЕ, И МЕРЗОСТИ ТВОИ С ТОБОЮ БУДУТ; И УЗНАЕТЕ, ЧТО Я — ГОСПОДЬ КАРАТЕЛЬ..."<Иезекииль, 7:9; 7:15; 7:2425; 7:27>
Значит, все-таки пророчества сбывались. Для кого-то они сбылись сегодня совершенно точно. Масштаб происходящего не имел значения. Главное — утверждался неизбежный порядок вещей.
...Феникс поменял магазин. Уцелевшие люди Ферзя в панике бежали. Некоторые — в сторону монастыря, который оказался (вот ирония судьбы!) ближайшим укрытием. Не добежал никто. Теперь Черный Валет стрелял одиночными, уничтожая зайцев, метавшихся по голому полю. Это было легко, как на тренировке в круговом тире. Его система наведения обрабатывала до двадцати целей одновременно. Он всегда мог отследить и выбрать наиболее опасные. Вскоре таких не осталось. Пытавшихся отстреливаться Феникс убил в первую очередь. Ослепшей монахине, выбравшейся из костра, он выстрелил в висок — и это явилось знаком милосердия. У нее было обожжено сто процентов кожи. Находившаяся в двух десятках километров от своего придатка Большая Мама понимала, что это означает.
Завершив работу. Феникс выполнил оборот на триста шестьдесят градусов. Панорамный снимок на память. Учет и контроль. Восемьдесят семь трупов. Материала предостаточно.
В течение следующих двух часов он занимался подпиткой. Священник отошел подальше, чтобы не видеть этого. И не испачкать в блевотине рясу.
Восемьдесят семь. Примерно столько же никогда не родится. А у этих неродившихся тоже не будет детей. Каждая цепочка смертей тянулась в будущее до бесконечности. Так утверждалась власть убийц над временем.
Восемьдесят семь в неизвестной степени... Достаточный вклад в дело расширения городского кладбища, чтобы кто угодно начал воспринимать попа всерьез! У него было время подумать, как жить с этим. Скорее всего теперь он проклят и... свободен. В конце концов, Бог спокойно взирал даже на казнь своего сына.

Глава 74
ТАБОР

Священник уже собирался осуществить свое главное намерение, когда вдруг заметил обоз, двигающийся в сторону города по южной дороге и сопровождаемый верховыми. Не многовато ли совпадений? Нет. Воистину ничто не было случайным в этот великий день! Может быть, Господь все еще испытывал его и будет испытывать до конца? Вероятно, настало время смирить гордыню и проявить благую волю. Что ж, это нетрудно и даже приятно, когда ощущаешь за собой непоколебимую мощь истины и свет, ослепляющий грешников.
К тому моменту поп окончательно уверовал в свою избранность, высокую миссию и собственную неуязвимость. После чистилища, пройденного на краю болот, он ничего и никого не боялся. Что же касается приобретенной силы, то совсем недавно он позволил ей раскрыться во всем блеске, и результат превзошел его самые смелые надежды. Поэтому он не отдал Фениксу нового приказа на уничтожение. Он велел напарнику остановиться и ждать.
Теперь священник мог себе это позволить. Время больше не было его врагом, по каплям отбирающим жизнь, ибо он прикоснулся к тайне истинного существования, протекающего за пределами суеты и неподвластного измерению идиотским тиканьем ржавого механизма. Он мог даже попытаться вернуть в стадо заблудших овец и лечить больных. Если надо будет, он готов проповедовать день и ночь напролет, отложив карающий меч на завтра — для неизлечимых. Для уже приговоренных.
Он стоял, не скрываясь и не склоняя головы. В его осанке появилось если не величие, то по крайней мере достоинство. У него всегда были узкие плечи, и с этим ничего не поделаешь, но сейчас он расправил их. Бледные губы сложились в тонкую жесткую линию. Уголки рта загибались кверху, что означало холодную улыбку. Руки, которые раньше суетливо и стыдливо елозили по бедрам, не находя себе места, теперь свободно висели вдоль тела. Пальцы не дрожали. Прищуренные глаза всматривались в непрошеных гостей. Священник больше не чувствовал себя робким холопом на чужом пиру. Это был его мир, потому что он мог многое изменить и на многое повлиять. И город, который находился у него за спиной, уже был почти ЕГО городом. Он получил право задавать вопросы. Он выстрадал это право.
— А вы куда? — спросил он у тех, кто его еще не слышал.
Цыганский табор медленно приближался к неподвижной фигуре в траурной рясе. Впрочем, цыгане давно смешались с казаками, и отличить первых от вторых было практически невозможно. В любом случае это были опасные, изобретательные и нагловатые бродяги. В зависимости от обстоятельств они легко и быстро меняли амплуа, становясь то мобильной бандой, то балаганной труппой, то сектой, а иногда представлялись толпой изгнанников, лишившихся крова и страдающих из-за отсутствия истинной веры. Пойди проверь, кем они были на самом деле! Их цели не отличались особым разнообразием и обычно сводились к тому, чтобы выклянчить, выкрасть, ограбить, облапошить, обыграть и двинуться дальше, раствориться в дикой зоне. Они нигде не останавливались надолго, даже в тех небольших селениях, которые не оказывали сопротивления или были разорены ими дотла. Оседлость была глубоко чужда этому племени. Как ни странно, они не находили общего языка с даунами. Дауны были заняты поисками "внутренней" свободы, а цыгане обратили свои взгляды "наружу" и превыше всего ценили простор, бесконечную дорогу, доброго коня, страстную женщину, красивую песню, звездное небо над головой (одна звезда — непременно путеводная) да свою сомнительную доблесть, направленную на то, чтобы выжить в безжалостной борьбе за существование, урвать кусок пожирнее. Ничто никому не доставалось даром, и способов получить желаемое было не так уж много.
Вечные кочевники, стервятники, шакалы, демонические наездники, женщины-колдуньи, дети с глазами искушенных стариков... Священник рассматривал их со спокойной улыбкой — трясущихся в кибитках грязноватых детенышей, смуглых длинноволосых самок в разноцветных кофтах и юбках, мужчин-конокрадов, плотно сидящих в седлах и одинаково искусно владеющих гитарой, арканом или ножом. А еще уродцев, вызывающих содрогание. Часть из них была посажена в большую клетку на колесах, а другие пользовались большей свободой передвижения, если не принимать во внимание собачьих ошейников и веревок. Все лица до единого — со следами проказы. И эта проказа — алчность.
Это был далеко не первый табор, который подбирался к окраинам Ина (правда, за последнее десятилетие такое случалось все реже и реже). Но на сей раз цыганам вряд ли удастся поставить тут свои шатры. До сегодняшнего дня поп знал одну их ипостась, причем не самую худшую, однако все равно — хитрую, лживую. Он не видел, как они убивают, хотя... Если они и вредили, то исподтишка, и это сходило за невинные проделки дикарей. На большее в городе Ине цыгане не отваживались — с Заблудой-младшим шутки плохи. Во всяком случае, так было до сих пор. Священник понял, что наступил удобный момент для последнего урока. И он преподаст его сегодня. Прямо сейчас.
Для попа все кочевники были воплощением анархии, неуправляемой стихии, нецивилизованным сбродом, от которого обычному и добропорядочному городскому жителю лучше держаться подальше, пока не сперли нательный крест. Дело в том, что теперь он не был обычным городским жителем. И пусть они держатся от него подальше — отребье, разносящее заразу греха; жалкие шуты; дешевые фокусники; рабы-уродцы, пляшущие в цепях, которые звенят так печально; гадалки, чьи предсказания и обещания никогда не сбываются, за исключением самых худших; сладкоголосые обольстители, исполняющие дьявольскую музыку с животным напором и искушающие глупеньких девушек призраками воли, миражами счастья и закатными далями...
Уходя из города, цыгане не оставляли никаких следов своего пребывания, кроме разве что... парочки проклятий. И если кто-нибудь из горожан впоследствии умирал по непонятной причине, то другие лишь пожимали плечами и крестились... Справедливости ради надо признать, что в те времена, когда священник был сопливым мальчишкой, каждое появление цыган в городе становилось для него праздником, событием, запоминавшимся надолго, расцвеченным детскими мечтами островком в трясине безрадостного быта.
Его голодное воображение особенно сильно поразили фокусники. Некоторые фокусы просто завораживали своей непостижимостью и противоестественностью. Чего стоили, например, полеты!.. Однажды цыган, поднимавшийся выше верхушек деревьев без всяких крыльев и видимых приспособлений, предложил собравшейся толпе взять кого-нибудь с собой. Будущий священник вызвался первым, но мать не пустила его. В течение долгих месяцев после того случая он завидовал соседскому мальчишке, взлетевшему под облака вместо него на руках у цыгана... И кем же стал тот мальчишка? Прихвостнем Начальника.
Поп скрипнул зубами, продолжая вспоминать. Им не удалось надолго зачаровать его. Позже он осознал всю низость цыганских приемчиков, а главное — презренную банальность устремлений этих бродяг, но от постыдного суеверного страха перед возможностью цыганского проклятия долго не мог избавиться. А полеты... Летать дозволено только птицам, насекомым, нетопырям и ангелам. Цыгане явно не были ангелами. Скорее уж нетопырями, обернувшимися людьми.
Священник стоял, не шевелясь и не двигаясь с места. Сейчас в нем не было и тени страха. А проклятия, если таковые последуют, он вколотит им в глотки. Или сделает нечто большее...
Да, эти странствовали долго. Судя по их унылому виду, богатая добыча осталась в далеком прошлом. Так что город Ин наверняка казался им желанной целью. Рваные тенты, содранные со старых грузовиков, трепал ветер. На том, что был в голове обоза и сохранился лучше всех, зеленела надпись: "АО Роганский пивзавод". Еще на одном полотнище, привязанном к шесту на манер флага, можно было различить красный крест и обещание: "Персен успокоит".
Теперь поп соображал намного лучше. Прежде чем табор приблизился к нему вплотную, у него созрел план — коварный, жестокий, но оправданный высшей целью и благими намерениями. Священник взвешивал все "за" и "против". Появилась возможность таскать каштаны из огня чужими руками. Должно быть, таково его новое предназначение — управлять, помыкать и распоряжаться порочной толпой. Но что будет в том случае, если цыгане (или казаки — их сам черт не разберет!) и люди Начальника не перебьют друг друга? Что, если одна из сторон одержит легкую победу? Не вернется ли все на круги своя? Табор с чуждыми нравами — вряд ли это намного лучше Ферзя с его доморощенным войском...
Внезапно священник одернул себя. О чем это он думает?! В какую же мизерабельную тщету он впал! Снова стремится извернуться, будто мелкий интриган! Или он забыл, что на него возложено право карать по своему усмотрению? И кто лучше Феникса приспособлен для предстоящей работы?!
Ирония, заключенная в старой пословице, наконец дошла до попа, и он улыбнулся чуть шире. Говоришь, каштаны из огня? Достаточно взглянуть на руки Черного Валета, чтобы понять: этот вытащит все что угодно из самой горячей топки ада, а если понадобится, то и из дьявольской пасти!
Так что по всему выходило: у цыган был только один-единственный шанс. Священник не собирался лишать их этого шанса. Он искренне жалел их, как жалел всех живых тварей. Его просто переполняли сострадание и любовь к созданиям Божьим. Он любил их — насильников, грабителей, лжецов, неверных, — не грязные оболочки, конечно, а чистые души, томящиеся в заточении. "Подождите еще немного, прекрасные птицы с золотым оперением! Если они не захотят вычистить клетки, я освобожу вас!"

15

15
Top Mail.ru