Арт Small Bay

16

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Глава 75
ИКИНАХЕМОРКЕН ЫВОНСО

Известие о резне на западной окраине Заблуда-младший получил тем же вечером. Он руководил обыском в доме Активной, когда один из его помощников привез ему голову Ферзя в качестве сувенира и рассказал о нескольких десятках человек, убитых исключительно выстрелом в ту же часть тела. Если не считать, конечно, заживо сожженных монахинь.
Незадолго до этого Начальник расхаживал по кабинету ведьмы, наслаждаясь ситуацией. Заново оказаться здесь в роли хозяина было все равно что избавиться от воспоминаний о постыдной детской зависимости. Осталось еще избавиться от единственной свидетельницы своего унижения.
Экспонатов на полках заметно поубавилось. Банка для лечебного массажа конечностей исчезла, а жаль — Заблуда был бы не прочь выяснить, что находилось внутри нее. Зато старый телефон стоял на прежнем месте (да и где ведьма могла раздобыть новый?). Черная пластмасса потрескалась, надписи возле кнопок выцвели, а бумага пожелтела от времени. Провод свисал со стола и исчезал в щели между досками пола.
Начальник с улыбкой снял трубку. На этот раз он не стал звонить в лабораторию. Его заинтересовала надпись "президент". Он и не подозревал о существовании этой дерьмовой должности в СВОЕМ городе. А может быть, какой-нибудь чинуша окончательно потерял чувство реальности?
Полная неожиданность. Он услышал сексуальный женский голос, от которого в штанах сразу стало тесно. Заблуда не знал никого в Ине, кто говорил бы так чисто и правильно. Голос нежно поздоровался с ним и чувственно попросил оставить сообщение после сигнала. Что-то пискнуло. Наступила тишина.
Гришка был озадачен. Какого черта? У него не было никаких сообщений, кроме того, что эта баба нужна ему сегодня же!.. Но голос озадачил его еще больше, когда поздоровался с ним снова и повторил свой текст слово в слово.
Трижды прослушав одно и то же, Начальник пробормотал "Пошла ты!", вытащил нож, перевернул аппарат и начал ковырять лезвием нижнюю крышку. Ему удалось отогнуть один угол, и он увидел, что пластмассовая коробка доверху набита личинками насекомых. Личинки были белесыми, полупрозрачными, похожими на жирные мохнатые семена. Несколько штук высыпалось Гришке на руки. Он стряхнул их и отшвырнул аппарат в угол. Но даже оттуда доносилось приглушенное мяуканье дебильной секретарши, пока он не раздавил трубку сапогом.
В этот момент его окликнул со двора подъехавший помощник. Заблуда вышел на веранду и убедился в том, что мечты иногда сбываются.
Лицо помещика окоченело, сохранив мучительную гримасу предсмертной боли. В таком виде оно нравилось Начальнику города Ина гораздо больше, чем живое. Но он и сам удивился тому, сколь недолго радовался устранению конкурента. Удовлетворение вскоре вытеснил холодок страха. Еще бы: "проблема" разрослась до угрожающих масштабов. Можно сказать, до мировых — ведь город Ин был в некотором смысле "вещью в себе".
Григорий велел ускорить поиски. Его люди потрошили дом ведьмы, уже не заботясь о последствиях. Вряд ли он подлежал восстановлению. Заблуда собирался сжечь его, а Полину отправить куда подальше. Лучше на тот свет. Впрочем, окончательное решение зависело от результатов обыска.
Старушенция наблюдала за потеющими от усердия вооруженными жлобами с легким презрением. Это выражение мгновенно стерлось с ее лица, когда Гришка внес в кабинет голову Ферзя, держа сувенир за волосы.
— Ну что, сучара, теперь скажешь? — спросил он беззлобно. Кто-кто, а старуха не внушала ему особых опасений. Его ребята как раз превращали в щепки ее антикварный стол.
И тут до Заблуды внезапно дошло, что В ДОМЕ они ничего не найдут. Он понял это в тот самый момент, когда увидел изменившееся лицо ведьмы.
— А ну-ка встань! — приказал он, бросил голову Ферзя в корзину для мусора (в детстве Начальник неплохо играл в уличный баскетбол) и подошел к Полине, которая едва доставала ему до подбородка.
Щупать старушку — не бог весть какое удовольствие, но он проделал это лично. "Неужто и я таким буду?" — с омерзением думал Гришка, скользя ладонями по сморщенной коже — будто гладил брюхо бритой собаки. И догадывался, что не доживет до седых волос. Может, оно и к лучшему... "Потрогай ниже!" — подначивала его ведьма.
Это был дешевый блеф. Она должна была знать: с Начальником подобные штуки не проходят. Он потрогал. И наткнулся на что-то твердое — спереди и сзади. На ощупь определил форму предметов и расплылся в улыбке. Стало ясно, почему старуха держалась так, словно швабру проглотила... Напевая себе под нос "теперь расплачиваться поздно, посмотри на звезды...", Заблуда вытащил из-под ее вонючего нижнего белья видеокассету. Что-то подсказывало ему: ЭТОГО он еще не видел. Удачный день! Мои поздравления, Начальник!.. Он бережно опустил кассету в карман, развернул бабульку, схватив ее за костлявые плечи, и задрал на ней пальто и кофту.
Толстый твердый том оставил багровые отметины у нее на спине. Чуть ниже лопаток четко отпечаталась зеркальная надпись:

ИКИНАХЕМОРКЕН ЫВОНСО
Это была ТА САМАЯ книга. В Гришкиной памяти навеки засел даже рисунок трещин на переплете. Не говоря уже о "веселых картинках". То, что он видел когда-то украдкой и в большой спешке, теперь можно было рассмотреть во всей красе, смакуя детали. Он брезгливо оттолкнул старуху, которая стала вроде бы еще меньше, чем была, и не заметил, как снова изменилось ее лицо. На сей раз — радикально.
Рыжему помощнику, видевшему это, явно поплохело. Несколько мгновений он глядел в пустые зрачки имбецила, зверя, нетопыря, нежити (ведьма продемонстрировала ему настоящий мультфильм), а затем чернильные кляксы брызнули ему в глаза...
Свет и тени; опустевшие туннели в радужной оболочке; помутнение стекловидного тела; условно говоря, "оптический обман"; сплющивание хрусталика; хаотические нервные импульсы; мгновенная реакция рефлекторных дуг; кратковременное содрогание плоти; "добро пожаловать в необъятный отель мозга"; "прошу вас, Полина, выбирайте любой номер"; "если не возражаете, люкс в затылочной доле"; "спасибо, Большая Мама"...
Рыжий остолбенел — потом все стало по-прежнему. Почти. Он услышал изумленные голоса:
— Куда она делась? Что за херня? Исчезла, стерва!..
Гришка с трудом оторвался от тяжелых липких страниц книги. Обвел взглядом ошеломленные рожи помощников. Ведьмы и впрямь нигде не было. Исчезла вместе со своим тряпьем. Даже пламя свечей не дрогнуло. Не самый худший исход.
— Да хрен с нею! — проговорил Заблуда, выдавив из себя остатки презрения. Его потянуло в бункер, под защиту бетона и бронированных дверей. И неплохо бы принять на грудь грамм триста. В конце концов, он нашел все, что хотел...
— Шеф, я схожу отолью, — предупредил рыжий помощник.
И пошел. И вернулся не скоро.

Глава 76
НАКАЖИ ИХ!

Обоз остановился. Головная кибитка оказалась в двадцати шагах от священника. Истощенные лошади глядели печально. Облезлые собаки, привязанные к телегам, не тявкали. Стих звон колокольчиков, растаяло меланхоличное треньканье гитары, а с ним умерла и дорожная песня. Даже ноющий младенец замолк.
Трое верховых отделились от обоза и направились к священнику. Тот был наслышан о неписаном кодексе кочевников. Хорош кодекс или плох — другой разговор, но соблюдался он неукоснительно. Вероятно, это предотвращало бессмысленную резню. Так что пока священнику ничего не угрожало.
Эти трое на лошадях были слишком молоды. Здоровые дядьки, но пока на побегушках. Он ждал появления того, кто возглавляет табор. По традиции — Барона. Атамана. Вожака клана. Почти наверняка это будет мужчина, умудренный опытом. Достаточно умный и осторожный, чтобы рассудок остудил горячую кровь. Достаточно влиятельный, чтобы иметь дублера и не опасаться удара в спину. Достаточно старый, чтобы угасли желания. Достаточно дряхлый, чтобы ценить остаток жизни. Поп действительно надеялся, что все закончится мирно.
— Езжайте мимо, — сказал он верховым, когда те нависли над ним, закрыв треть неба. — В этом городе нет того, что вы ищете.
— Откуда ты знаешь, что мы ищем, божий человек? — спросил юнец с редкой бородкой и глазами, блестевшими, словно начищенные пуговицы. Взгляд наглый, но по крайней мере вопрос был задан вежливо.
— Пустой разговор. Город закрыт. Передайте это Барону.
— Эх-хэх... — тотчас же донеслось из головной кибитки. — Я здесь, божий человек.
На разбитую дорогу с трудом выбрался грузный старик в черном френче с одним погоном, галифе с лампасами, яловых сапогах и заковылял к священнику, хромая и тяжело опираясь на палку. Седая грива стекала на плечи. На груди позвякивали медальки, амулеты и свисток. Палка была вырезана из орехового дерева и украшена тонкой резьбой. К левому запястью Барона был пристегнут магнитный компас, а на правом болтался металлический браслет наручных часов. Стекло и стрелки не сохранились, зато в центр циферблата с надписью "orient" был воткнут обломок иголки.
Поп внимательно наблюдал за Бароном и сделал вывод, что не ошибся в своих предположениях. Было видно, что старый цыган уже близко познакомился со смертью, и это знакомство добавляло ему сил жить. А костлявая нашептывала по ночам умные вещи. Тело было сокрушено возрастом и болезнями, однако старик еще достойно сопротивлялся.
Кряхтя, он устроился на ближайшем пне. Долго молчал, пока говорил ветер. Потирал корявую ногу. Горестно кивал в унисон своим невеселым мыслям. Грустно глядел в серую даль... Для священника все это было частью известного балагана. Барон умирал со всей очевидностью. И все же цеплялся за свой статус и свою привычную роль, словно мог выпросить у судьбы отсрочку приговора для остальных членов клана. Наконец он заговорил утрированно слабым голосом:
— Странно... Сегодня я смотрел в волшебное зеркала, и зеркало показало мне мою смерть. У нее было не твое лицо. А за нею стояла белая башня с единственным окном. Скажи мне, божий человек, в твоем городе есть белая башня с единственным окном? Я хотел бы умереть правильно.
"В твоем городе". Попу это понравилось. Но каков старый хитрец! С большой натяжкой дом Начальника мог бы сойти за белую башню. А площадь — за лобное место. Чем не "правильная" смерть? Но в высоком белом доме Заблуды-младшего было много окон, и в каждом уже наверняка поблескивал ствол. Кроме всего прочего, священник не собирался пускать цыган так далеко. Он был предельно лаконичен:
— Башни нет. Еды нет. Никто не будет платить за представление. Уезжайте.
— Мы видели мертвых и дым костров. Вон там. — Старик ткнул палкой в ту сторону, откуда шел священник. — Чума или война? Если чума, мы уедем. Если война, то поможем. Скажи нам правду, божий человек!
Священник засмеялся. Это был жутковатый смех существа, в мире которого не осталось ничего веселого. Лжецы хотели знать правду? Почему бы нет? Он продолжал в том же духе. Он и сам не заметил, когда у него появился новый стиль. Ему нравилась собственная скупая речь.
— Нет чумы, нет войны. Те, кого вы видели, были наказаны. Они не соблюдали Божьи заповеди. Город должен быть очищен. Вам нет в нем места.
— Ага, — сказал Барон, взглянув на попа по-новому. — Тогда у меня нет выхода. Вернее, это ты не оставляешь мне выбора. Наши дети голодны. Молоко наших матерей истощилось. Наши мужчины ослаблены болезнями и плохой едой. Старики умирают в пути и ложатся в сырые могилы. Скотина дохнет... Все неправильно. Ох-хох-хох, куда катится этот мир?.. Если ты не разрешишь нам войти в город, я буду вынужден вызвать тебя, божий человек!
"Так и есть, — подумал священник. — Кодекс в действии. Бандитские условности вместо Священного Писания..."
Вслух он спокойно отвечал:
— Делай то, что подсказывает тебе сердце, старик. Но кто шепчет из глубины твоего сердца? Был ли там Бог хотя бы однажды? Спроси лучшего совета. Я подожду.
— Бог... — с горечью повторил за ним седовласый цыган и пожевал губами, будто пробовал кислый плод. — На твоем месте я думал бы о насущном. Ты, я вижу, слишком слаб. У тебя есть дублер?
Священник знал, о ком идет речь. Дублер? Это был термин из того же кодекса кочевников. Натасканный боец. Лучший в своем деле. Преданный до самопожертвования. Но не "близнец". Человек из плоти и крови, готовый умереть ВМЕСТО хозяина. Образец безраздельной верности. Безропотный исполнитель на незримом поводке. Почти живой протез. (И теперь поп понимал, что это значит, намного лучше, чем раньше. Честное слово, намного лучше!) Химерические "близнецы" цыган не устраивали или устраивали не вполне. У каждого одряхлевшего мерзавца, занимавшего определенное положение, был свой дублер, иначе долго не протянешь.
О, они обо всем подумали, все предусмотрели — эти изощренные дикари! Утраченные сила и ловкость компенсировались мозгами и волей. И еще тем, что называлось влиянием. Или, может быть, колдовством? Во всяком случае, налицо было завидное равновесие. Порядок, который священнику категорически не нравился — потому что не предусматривал движения к свету. Порабощал вместо того, чтобы освобождать.
— Сначала покажи мне своего, — потребовал поп (и откуда только взялась эта властность?). Он весь стал подобен темной глыбе льда, и кровь на подоле рясы превратилась в зловещую багровую кайму. — Может быть, я и сам справлюсь.
Эти свиньи в кибитках позволили себе украдкой улыбаться! Но не старик. У того хватило ума сохранить прежнее выражение лица. Он даже стал еще грустнее.
— Савва! — устало позвал Барон, не повернув головы. — Иди сюда, мой мальчик!
Заскрипела несмазанная ось. Шарахнулась в сторону лошадь. Из тени вышел громадный человек в странном просторном одеянии, босой, с необычно бледным для цыгана лицом и черной повязкой на глазах. Верзила мягко и безошибочно двигался прямо на голос. Он шел так уверенно, что казалось, будто у него есть зрачки на подошвах ступней. Он улыбался небу и не боялся упасть, чем живо напомнил священнику неунывающего местного дурачка.
Дублер остановился рядом со стариком и потянул носом воздух, как медведь-шатун, выбравшийся из своей берлоги. Добыча была в десяти шагах от него. Легкая добыча. Но был еще чей-то запах. Странный запах. И это не дым от костров, догоравших на лугу, где недавно закончилось побоище, — ветер дул с противоположной стороны. Так мог бы пахнуть живой пепел...
— Я тебя вызвал, — обратился Барон к священнику. — Твои условия?
— ТВОИ условия, старик. Для тебя я сделаю исключение.
— На ножах. Круг — десять шагов. Без правил. До смерти. Победитель забирает сердце. Ты принимаешь мои условия?
— Да, — безразлично подтвердил поп. — Твой дублер слепой?
— Он слышит, как клинок трется об воздух. Он видит истинные тени. Он чует запах твоих намерений. Он принес мне тринадцать сердец, и это были храбрые сердца. Я обязан был предупредить тебя. Спасибо за то, что принял мой вызов. Умри с миром, божий человек!
Последнее было сказано со скрытой насмешкой. Священник знал, зачем цыгану его сердце. И какой тогда уж мир?
Тем не менее поп кивнул в ответ и поднял правую руку. ("Запах намерений"? Черта с два! Если бы дублер действительно догадывался о его намерениях, то сделал бы ноги. А может быть, поступить таким образом слепому мешала неправильно понятая верность. Или, другими словами, рабская привязанность. В общем, нерасторжимая при жизни связь с хозяином... С лица священника не сходила презрительная ухмылка. Почему, почему они не любят Бога так же сильно, как тех, кто превращает их в баранов или цепных псов?!)
Он не оглядывался через плечо. Феникс двигался бесшумно.
Пока Черный Валет приближался, священник жадно смотрел на то, как меняются лица мужчин, и на то, как перепуганные цыганки прячут вопящих детей.
— Кто это? — спросил Барон после длительного молчания.
На долгом веку ему довелось видеть всякое. В течение пятидесяти лет он возил с собой уродцев, карликов и мутантов, собирая их по всему свету для своего шокирующего шоу. Но сейчас перед ним был не уродец и далеко не карлик. Цыган будто вернулся в недавний ночной кошмар. В том кошмаре смерть приходила к нему не одна. У нее тоже был свой дублер — обезображенное черное существо, и тень его падала на ту самую красивую белую башню вечного покоя, от одного вида которой сладко замирало сердце. Туда рвалась уставшая, измученная долгими странствиями и незримой борьбой душа цыгана, но существо, сторожившее башню, знало свое черное дело...
— Мой дублер. Разве ты не спрашивал о нем?
— Откуда он? — спросил Барон. Его губы подрагивали, выдавая неконтролируемый глубинный ужас.
— А как ты думаешь? — с нескрываемой издевкой произнес священник. Настал его черед смеяться. — Скажи мне, старик! Ты ведь ни во что не веришь, кроме своих духов и дурацкого зеркала. Видел ли ты в зеркале ЕГО лицо? Прокляни его теперь — если сможешь!..
Представление закончилось. И кодекс больше не действовал. Старый цыган издал хриплый гортанный звук, похожий на крик ворона. Но за мгновение до этого священник, не открывая рта, отдал СВОЙ приказ.
Нет, род человеческий был неисправим. Поп еще раз убедился в этом. Люди понимали только один язык — язык силы — и ведали только один настоящий страх — страх физической смерти.
"НАКАЖИ ИХ!" — приказал священник Черному Валету.
После чего с великолепной невозмутимостью повернулся спиной к обреченным, не опасаясь выстрела или удара ножом между лопаток, и зашагал к центру города. Он знал, что Феникс догонит его очень скоро. А к шуму, который создавали смертоносные игрушки, он уже привык.

Глава 77
БЕЗЛИКАЯ СМЕРТЬ

Гришка просидел в бункере до утра и посмотрел "Молчание" дважды. Жадно сожрал его, как изголодавшийся пес — большой и жирный кусок мяса. Заодно проглотил довесок — фрагменты длительностью в доли секунды, которых не зафиксировало его сознание (скрытую рекламу достоинств Большой Мамы), — и у него случился заворот мозгов. Вместе с Заблудой-младшим от того же недуга пострадали Жирняга, судья Чреватый и помощники Начальника, исключая Рыжего. Рыжий отсутствовал по неизвестной причине. Причина была как нельзя более уважительная: обломки его личности превратились в пояс астероидов, вращавшихся в вечном мраке вокруг прекрасной планеты с женским именем Полина.
...Снаружи уже светлело, когда Начальник слез с дивана и в третий раз за ночь произнес финальную фразу из реликтового фильма: "Сегодня у меня на обед один старый друг". И никто не удивился... Дальше все они действовали словно слаженная команда дрессированных обезьян. Вскрыли склад с неприкосновенным запасом и вооружились до зубов. Даже Жирняга умудрился напялить на себя деревянную кобуру с маузером (если судить по полустершейся надписи, выгравированной на металлической пластине, маузер был то ли сделан, то ли подарен кому-то в 1920 году неким командармом Тухачевским). Расконсервировали реактивный гранатомет и последний ящике гранатами к нему. Глядя на гранаты, Заблуда умилялся. "Малышки" лежали ровными рядами, как близнецы в колыбели. Дождались все-таки своего часа!
За окнами были заморозки, и сыпал первый мелкий снег. Природа готовила очередную смену декораций. Холодно жить, зябко умирать... Ближайшие Гришкины соратники заняли круговую оборону, благо с верхнего этажа просматривались все подступы к центральной площади, покрытой нетронутым снегом и оттого ровной и стерильной, будто операционный стол. Загудел рельс. По сигналу общей тревоги к дому Начальника стали стекаться его люди, оставшиеся в живых. Вызвали даже тюремную охрану. Собралось человек тридцать, не больше. Слух о бойне на западной окраине уже пронесся, завяз в ушах, пустил корни в сером веществе. Желающих стать свидетелями нового спектакля оказалось мало.
Заблуда-младший уже ни о чем не беспокоился. Он был идеальным солдатом. Он просто ждал. В известном смысле ему повезло — сегодня он увидит лицо смерти. Многим не удалось даже этого — они были ослеплены и обмануты собственным ужасом. Он не знал, кто появится в городе: кочующая банда маньяков-анархистов, мутанты-людоеды с берегов Припяти, фанатичные и патологически жестокие воины Столетнего Джихада, уроды из Черной Лаборатории или заговорщики из числа жителей Ина, которых он все же проглядел (например, "Декабристы", прикормленные Жирнягой посредством фонда "За сохранение и развитие культуры"). Но даже на одну секунду полного отвяза Гришка не мог представить себе, что это будет тот самый поджаренный ублюдок, которого он прикончил возле "Олхозника"!
Еще не различая деталей, он узнал фигуру, возникшую в конце улицы. И почувствовал кое-что ужасное. Притяжение мертвечины. Призыв с ТОЙ стороны...
Не отрывая взгляда от "гостя", Гришка потянулся за снайперской винтовкой. Он не успел прицелиться. Пистолетная пуля поразила его в прищуренный левый глаз.
И кстати: у смерти вообще не оказалось лица.
Жирняга прожил ненамного дольше Начальника. Передвижной прицел маузера был насечен для стрельбы на расстояние до 1000 метров. Нереальная отметка. Впрочем, пережаренный "цыпленок" находился гораздо ближе. Толстяк решил воспользоваться кобурой как приставным прикладом. Пока он искал точку опоры, пули вошли в его студенистый живот, словно камешки, упавшие в трясину. Он пятился и вздрагивал, испытывая что-то вроде острой кишечной колики. Боль терзала его изнутри, а потом подобралась к спинному мозгу. Жирняга врезался ягодицами в стену, сполз на пол и остался сидеть, больше, чем когда-либо, похожий на печального клоуна.
Священник вернулся в город, чтобы раздавить гнездо, кишевшее гадюками.

"...ИЗОЛЬЮ НА ТЕБЯ ЯРОСТЬ МОЮ И СОВЕРШУ НАД ТОБОЮ ГНЕВ МОЙ..."
(Иезекииль, 7:8.)
Через полчаса к восьмидесяти семи трупам (не считая расстрелянных цыган) добавилось еще тридцать три. У Феникса начисто отсутствовала фантазия. Он действовал однообразно и безошибочно. Люди Начальника столкнулись с неразрешимой "проблемой". Никто из них не сумел воспользоваться гранатометом. Черный урод не оставил им ни малейшего шанса.
Священник убедился в том, что каждый следующий шаг легче предыдущего. Он помнил все зверства Заблуды, Ферзя и их прихлебателей. Это было как неостывающее клеймо на мозге. Он поверил, что сможет пойти до САМОГО КОНЦА. Труднее было остановиться. Выжигать скверну оказалось занятием увлекательным, вызывающим почти наркотическое привыкание...
Он уничтожил поганое семя. Легкость, с которой это было сделано, потрясала воображение. Священник отдавал себе отчет в том, что многим "реформаторам" повезло гораздо меньше. Город Ин изменился за одни сутки. Слуги дьявола были казнены.
Пора было подумать о тех, кто остался. Призрак прекрасного нового мира впервые обретал реальные черты. Возрождалась надежда. Священник ликовал. Похоже, Господь спохватился и поручил своему незаслуженно забытому, но верному рабу устранить дефекты.
"...И ДАМ ИМ СЕРДЦЕ ЕДИНОЕ, И ДУХ НОВЫЙ ВЛОЖУ В НИХ..."
(Иезекииль, 11:19.)

Глава 78
ЛИКВИДАЦИЯ

Как только Феникс застрелил последнего вооруженного человека, засевшего в доме Начальника, официальный городской дурачок начал чесаться. До этого он наблюдал за происходящим и питался чем бог пошлет, расположившись на куче объедков перед тошниловкой "Затышок" вместе с двумя бездомными собаками. Те его не трогали. С собаками он всегда находил общий язык. Договориться с ними было гораздо проще, чем с людьми. Он выискивал съедобные куски, но не слишком набивал брюхо (пусть завтрашний день сам о себе позаботится)... Совместная работа священника и Феникса радовала глаз. Впрочем, попа юродивый не видел — тот сидел на ступенях церкви в трехстах метрах от "Затышка".
Так вот, когда все стихло и Черный Валет застыл, как кукла, у которой кончился завод, дурачок раздвинул тряпье у себя на животе (а было совсем не жарко!) и принялся безжалостно драть кожу под нижним правым ребром, там, где остался старый пятисантиметровый шрам. Массировал до тех пор, пока не образовалась опухоль величиной с дикое яблоко. "Яблоко" всплыло из глубин его тщедушного организма и туго натянуло кожу. Оно было спрятано там десятки лет назад, и вряд ли юродивый нашел бы для него более надежное место.
Он достал из кармана обломок ножа и аккуратно вскрыл опухоль, сделав самому себе бескровную и почти безболезненную операцию. Никто не подозревал в нем хирургических талантов. Из розовеющей щели он выдавил танталовое яйцо с гравировкой в виде жука-скарабея. Предмет, приятный во всех отношениях... Юродивый обтер его и начал свинчивать предохранительный колпачок.
Мимо как раз проходила ведьма и подмигнула ему. Сегодня она выглядела помолодевшей. Не иначе, уповала на новую власть. Напрасно — все хорошее быстро заканчивается, но от ошибок никто не застрахован...
Он улыбнулся ей в ответ — как всегда, открыто и радостно, демонстрируя всю полноту счастья и наслаждения жизнью. Жаль только, что в отличие от сифилиса состояние счастья не было заразным. В глазах ведьмы дурачок увидел тень грусти. Они понимали друг друга почти так же хорошо, как он понимал собак. Полину ничуть не испугало то, что недоумок вертел в руках опасную игрушку.
Потом он отбросил в сторону половинку металлической скорлупы с передней частью скарабея. Под нею оказалась единственная клавиша, утопленная в застывшую смолу. Доступ к клавише перекрывала стальная скоба — еще одна ступень предохранения. На скобе имелась надпись:

ЛИКВИДАЦИЯ
Юродивый отодвинул скобу в сторону и не колеблясь нажал на клавишу.
Невероятно яркая вспышка озарила тучи на западе. Казалось, что пылает само небо или время потекло вспять и вернулось солнце, внезапно закатившееся за горизонт. Сверкала молния, разряд длился несколько долгих секунд. Неестественно яркое сияние выбелило лица. И стояла зловещая тишина... Потом гром проломил остекленевший воздух, и взрывная волна покатилась к окраине Ина, вышибая стекла, калеча кур, ломая заборы, ослепляя людей снежной пургой... Над болотом вспухло белесое облако, пронизанное газовыми факелами, и стало медленно подниматься вверх.
Потревоженная трясина ходила ходуном, затем пласты зыбучей грязи устремились к эпицентру взрыва — туда, где на месте острова образовалась гигантская черная воронка, непрерывно проваливавшаяся внутрь самой себя... Плиты спекшегося песка ползли, взламывая друг друга и формируя торосы, скалы, эскарпы — почти арктический пейзаж. Мертвый, как поверхность Луны...
Докатившись до центра города, волна выродилась в легкий ветерок, растрепавший волосы на голове юродивого.
В ту же секунду Феникс вспыхнул, устроив в Ине прощальный фейерверк, который запомнился надолго. Он горел, как факел из черного тряпья, воткнутый в землю. Его неподвижность теперь завораживала едва ли не сильнее, чем совершенство системы уничтожения... С тихим треском лопались линзы "глаз", хрустели отваливающиеся протезы, ниобиевые суставы с лязгом выворачивались под действием гидравлических "мышц". Прогремела серия микровзрывов — Феникс освобождался от оставшихся патронов... Сгорел мозг, начал распадаться скелет. Череп, похожий на резной абажур пылающей лампы, откатился в сторону... Обнажился почерневший позвоночник, усиленный металлической арматурой, — потом переломился легко, как спичка, в тазовой области и ткнулся шейными позвонками в землю. Человеческая фигура превратилась в безобразный треножник из костей, стоявший на снегу цвета смерти и чистоты...

Темная птица о трех ногах, дай мне знать о грядущем.
(Из стихотворения без названия Ли Шанъиня (813-858). Перевод А. Сергеева.)

Глава 79
ЯСНОВИДЕНИЕ

Юродивый отличался от других обитателей Ина не только неизменно хорошим настроением. Он предвидел будущее — и, не в пример попу, без помощи Реаниматора. Его видения если и были похожи на сон, то лишь немного. Совсем чуть-чуть. Скорее — он просто знал.
Например, он видел, как жизнь в городе меняется к лучшему. Кровавая бойня забудется очень скоро. В конце концов, лучший способ возродить лес — это вырубить старые деревья (тут священник чуть было не перестарался). Обыватели с заплывшими жиром мозгами так и не поймут, что произошло. Молодые, наивные и еще неиспорченные с радостью встретят перемены. Бабы нарожают детей — а среди тех, наверное, будут и мутанты. Нелюди. Нечисть... Как противостоять новому нашествию нечисти? Ведьма знала. И священник теперь знал тоже.
Все слабые, нежизнеспособные, больные вымрут — это лишь вопрос времени... и наличия патронов. А много ли окажется тех, которые решатся на побег из города? Юродивый "видел" одного ненормального...
Люди недолго будут прятаться — для этого они слишком любопытны и голодны. Им захочется жратвы, справедливости и безопасности — по контрасту с только что канувшими в прошлое временами. Они поставят священника во главе новой теократии — рабовладельческой и, по возможности, гуманной. Он даст им то, чего так не хватало в последнее время, — смысл жизни, определенную цель. Все будет развиваться по обычному, но основательно забытому сценарию. Игра хороша тем, что не нужно выдумывать правила. Они придуманы давным-давно. Возможно, поп найдет благодарных слушателей. От пережитого страха они даже примут десять заповедей в качестве кодекса поведения. Вопрос в том, сколько лет, дней или часов они будут следовать этим заповедям. Равновесие немыслимо. Все возвращается к началу; кривые дорожки замыкаются. Остановившись в верхней точке благополучия, маятник неизбежно устремится вниз...
Снова начнется эра разложения. Будет создан также очередной миф о Черной Лаборатории — священнику придется потрудиться ради всеобщего блага и подкорректировать библейскую топонимику. Страх станет его основным инструментом управления. Позже поп организует новый террор — конечно же, из лучших побуждений. А кто будет дергать за веревочки оцепеневших кукол — может быть, Полина? Идеальная кандидатура. Уважение к ней было замешено на непреодолимых суевериях. Вдобавок она ЛЕЧИЛА. Вторгалась в подсознание под предлогом благодеяний. Ей отдавались добровольно. Священник не мог бы и мечтать о лучшем посреднике между ним и толпой.
Заживо коченеющим марионеткам понадобится хозяин, который поддерживал бы иллюзию движения, прогресса, полезного секса и приятного потребления. Пусть даже ценой репрессий... Утешитель несчастных неминуемо превратится в зверя. А еще позже (проклятый рак времени!) легендарные "герои" прошлого неизбежно станут жалкими пародиями на самих себя. Власть одиночек сменится гнетом системы — обезличенной и не менее жестокой. Жителям Ина не позавидуешь... Впрочем, они привыкнут и к этому. Маятнику качаться вечно.

Глава 80
ПРИОРИТЕТЫ

Бедный глупый священник! Он радовался тому, что все вроде бы закончилось. Он видел своего "близнеца", выходящего из церкви и выросшего до гигантских размеров. Тот излучал небесно-голубой свет величия. Каменный "рот" на церковной стене подавился очередной иконой и пропал. Город Ин был чист. Скверна исчезла, ушла под землю вместе с мертвецами. А земля стерпит все...
Над городом засияло солнце. Обыватели робко выползали на улицы, чтобы воспользоваться плодами чужой победы, которая считалась общей. Были восстановлены некоторые приоритеты: высшая ценность — жизнь, высшая добродетель — всегда и везде чувствовать себя свободным. Этих приоритетов никогда не существовало в дикой природе. Они представляли собой самые зыбкие и извращенные формы человеческого сознания.
Первый, кого поп разглядел в толпе благодарных прихожан, собравшихся возле церкви, был улыбающийся Чарлик. Бывший рассыльный Жирняги держал в руках ключи от сейфов Городской Управы и саквояж с печатями. Он также имел сведения о местонахождении судьи Чреватого, сбежавшего из дома Заблуды сразу после начала перестрелки. "Симпатичный малый, — решил священник. — И, главное, расторопный..." Таким образом, ему не пришлось долго ломать голову и над кандидатурой нового Начальника.
Представитель группы интеллигентов-вдовцов поздравил священника с победой "демократических сил", выразил надежду на "духовное возрождение нации" и подал прошение об амнистии заключенных, которое опьяненный воздухом свободы поп тут же подписал. Не глядя. Вместе с двумя "политическими" были амнистированы восемь уголовников, содержавшихся в тюрьме города Ина и жестоко страдавших от клопов, но вовсе не от угрызений совести.
В те самые минуты, когда священник принимал поздравления, судья Чреватый сидел в церковном подвале и минировал фундамент.
Этому тонкому ремеслу судья выучился в армии, во время службы в саперном батальоне под началом майора Химмельштоса. С тех пор прошло сорок с лишним лет; судья утратил необходимые навыки и многое подзабыл. Но главного он не забывал никогда. Например, того, что вообще существовала такая прекрасная штука, как регулярная армия. Это вам не банда оборванных наемников Заблуды, не имевших понятия о дисциплине, униформе, единообразии и боевом духе!.. Чреватый с тоской вспоминал свое армейское прошлое. Оно казалось совершенным: железная рука майора; четкая иерархия; неумолимый трибунал; простая мораль; чистая, как слеза девушки, жизнь...
Судья убедил "отцов города" в необходимости заимствования некоторых черт былого совершенства. Он отменил шутовской балаган, каковым являлся, по его мнению, суд присяжных, и ограничился двумя "народными" заседателями — послушными, преданными и дисциплинированными. Чреватый шел к цели медленно, но верно. Если нужно, интриговал; когда требовалось, прогибался перед Начальником и даже перед этим ничтожеством Жирнягой. А чаще всего проявлял беспощадность.
Он мог годами ждать воплощения своих проектов. С его подачи и не без его активного участия была прикрыта адвокатская лавочка — за ненадобностью. В последнее время он добивался введения в городе комендантского часа и организации концентрационного лагеря для даунов с благородной целью "принудительного трудового воспитания" и производства дешевых удобрений. В общем, у него были масштабные планы.
И вот все рухнуло в один проклятый день. Впрочем, признаки агонии наблюдались давно. Начальник распустил народ, взрастил предателей и отщепенцев. Люди понимают только один язык — кнут. Пряник тоже неплох, но только тогда, когда держишь кнут в другой руке... Гришка слишком любил развлекаться. В результате — полное разложение. Чрезвычайно скоротечная война это доказала. Война — лучший индикатор состояния общества. О том, чтобы всех жителей поставить под ружье, не могло быть и речи. Первый же удар объединившихся внешних и внутренних врагов оказался последним...
Судья был высок, тощ, желчен и страдал от язвы желудка (за помощью к ведьме он не обращался принципиально, а военного врача поблизости не нашлось). Казалось, что Чреватого можно сложить в несколько раз. Судья презирал женщин, был равнодушен к жратве и алкоголю. Его настоящей страстью были шахматы. Он видел в них безжалостную логичность и непоколебимую упорядоченность, которых так не хватало в реальном мире. И достойных игроков тоже не хватало. Самого лучшего Чреватый приговорил к смертной казни пару лет назад. С тех пор судье не было равных за клетчатой доской. Он стал абсолютным чемпионом города Ина.
Аскетически сложенный старик сумел забраться в такую щель, откуда было бы трудно его выкурить. Он скручивал проводки и устанавливал тротиловые шашки ("Ну, поповская душонка, как насчет дискотеки в аду?"). Он не спешил, хотя знал, что нажил себе множество врагов и что его будут искать. Спешить при закладке тротила — последнее дело. Кроме того, у судьи появилась возможность торговаться. Он собирался продиктовать этому бесхребетному попику, вознесшемуся по воле слепого случая на самый верх, свои условия.
У Чреватого были ЖЕСТКИЕ условия. Другие и немыслимы в подобной обстановке. Это — как в армии: если погибает командир, старший по званию принимает командование на себя. Судья осознал свою миссию. Его миссия — последний бой за идеалы порядка, в котором он обречен на поражение. Но было в данной безвыходной ситуации и кое-что смешное. Смешное заключалось в том, что в Ине не осталось ни одного человека, кроме судьи, который сумел бы обезвредить мину!
Чреватый слышал раздавшийся незадолго до этого взрыв на болотах, однако не придал ему ни малейшего значения. Он продумывал детали своего ультиматума. Если его требования не будут выполнены (а он был почти УВЕРЕН, что они не будут выполнены), судья собирался взорвать себя и церковь ко всем чертям. Желательно захватить с собой на тот свет побольше земляков. Это было бы вполне в духе боготворимых им шахмат. Получил мат — отдыхай! Игра закончена и для белых, и для черных; и для победителей, и для побежденных. Можно единым движением смахнуть с доски все фигуры и похоронить их в деревянной коробке. Но тут похорон не будет, а будет много-много огня и дыма...
Чреватый установил четвертый заряд, стараясь сделать это грамотно, чтобы не оскорбить светлую память майора Химмельштоса, а его печальные мысли блуждали в порочном круге — прошлое, настоящее, снова прошлое. И при любой расстановке фигур не было места будущему. Его команда осталась без ферзя (и в прямом, и в переносном смысле), а положение, в котором он очутился, называлось цугцванг.
Дальнейшее существование утратило всякий смысл. Пошатнулось мироздание, разваливался мирок, благоустройству которого судья посвятил всю свою жизнь. И хотя надо признать, что старания Чреватого не увенчались полным успехом (порядка в городе явно не хватало), система "Начальник-судья — председатель городской управы" работала неплохо. То был организм с гипертрофированно разросшимся карательным органом, безжалостно отсекавшим губительные метастазы. Как и следовало ожидать, в конце концов остался один нежизнеспособный обрубок без конечностей, глаз, ушей, языка и даже без мозга. Обрубок, истекший кровью...
Судья подсоединил последний проводок, улыбнулся и сказал: "Бух!" Он снова чувствовал себя молодым, сильным, удовлетворенным, самодостаточным и готовым на самопожертвование, как солдат, встающий в полный рост под ураганным огнем противника. Даже язва не досаждала — впервые за много лет. В том поступке, который он собирался совершить, была бессмысленная красота и сомнительное величие. Впрочем, смысл всегда можно найти. Особенно если хочешь покончить с только что народившейся, но заведомо гнилой демократией...
Полина, как это часто бывало, не явилась на церковную службу. Она сидела в своем разгромленном кабинете и наслаждалась обретенным покоем. Страх, с которым она свыклась за десятки минувших лет, наконец отпустил ее. Ведьма размышляла о том, что делать с телом. Чужим телом.
В углу лежал рыжий помощник. Его веки были подняты, а рот приоткрыт. Он не спал, но дышал чрезвычайно медленно. Каждый вдох-выдох растягивался на минуты. Рыжий мог оставаться в состоянии почти мертвой неподвижности сколь угодно долго.
Ведьма начала тихонько напевать себе под нос. Потом она заметила какое-то движение на полу. Подошла поближе и наклонилась.
Муравьи деловито таскали личинки из телефонного аппарата, который уже был опустошен наполовину. Дорожка белых пятен, похожая на Млечный Путь или снежную крупу, протянулась к лежащему мужчине. Параллельно ей двигалась коричневая цепочка муравьев, возвращающихся порожняком.
Ведьме был виден подбородок, острый выпирающий кадык и щеки рыжего помощника, покрытые шевелящимся узором из насекомых. Муравьи взбирались по губам человека и сбрасывали личинки в его открытый рот.
Старуха подняла голову и посмотрела в окно. Темное облако, висевшее на западе, постепенно размывалось ветром. Солнце подсушило грязь. На голом дереве сидела одинокая черная птица. По пустой дороге брела тощая собака.
Медленно, как ползущий с гор ледник, к Полине возвращался страх.
Книга лежала в бункере под домом Заблуды, ожидая хозяина.
Дурачок, ничтожество, "шестерка" сидел и смотрел, как удаляется тень. Надолго ли?.. Он смотрел без радости, надежды, сентиментальных воспоминаний. Просто смотрел.
Тень удалялась.
Солнце светило.
Он жил.
И, значит, все было хорошо.

16

16
Top Mail.ru