Арт Small Bay

02

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Глава 8
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Подчиненные (таких было абсолютное большинство) обращались к нему "господин Председатель"; те, чьей тайной марионеткой он был со дня "избрания" на этот пост, называли его не иначе как "Жирняга". Он неоднократно ловил себя на том, что в мыслях тоже называет себя не по имени, а "Жирнягой". Его рожа была похожа на бледную студенистую луну, а необъятное тело колыхалось, словно желе, упакованное в слишком тесный костюм, и казалось, вот-вот расползется в сальную лужу.
Жирняга потел даже зимой, а сейчас, во время визита Заблуды, у него появились дополнительные причины, чтобы вспотеть обильно. Гришка был не в духе. Под ничего не выражающим взглядом Гришкиных рыбьих глаз Председатель обмирал, как кролик. Начальник не ведал ни жалости, ни сострадания. А чего стоила одна эта фраза, произнесенная многозначительным шепотом: "Учти, Жирняга, мертвые не потеют!" После нее две новые липкие струйки стекли Жирняге в пах, и он почувствовал себя очень-очень неуютно в своем высоком кресле.
Он готов был сделать все что угодно, лишь бы Гришка оставил его в покое. Соображал он в присутствии Начальника плохо и не сразу понял, чего от него хотят. А когда наконец понял, то испугался еще сильнее. До сих пор ему не приходилось напрягать фантазию. Заблуда не любил фантазеров. Григорий любил наивных и послушных. Жирняга считал, что с возрастом приблизился к этому идеалу.
После ухода Начальника Председатель еще долго и беспомощно водил глазами по пустому кабинету. Ему не с кем было посоветоваться. У него не было даже "близнеца". Жирняга скрывал это, как скрывал бы отсутствие потенции, да и вряд ли кто-нибудь сумел бы внятно объяснить ему, что означает сия ущербность. У каждого был свой "близнец", только у Жирняги не было.
Он подошел к стене, отодвинул фальшивую панель и уставился на шкафы с книгами и журналами. Председатель управы собирал их без разбору в течение многих лет, не жалея ни средств, ни усилий. Постепенно большая часть разгромленной городской библиотеки и частных собраний перекочевала к нему на полочки.
Здесь можно было найти все что угодно — от подшивок "Молодого коммуниста" до учебника по астрофизике и ежегодников с уфологическими отчетами. Жирняга думал, что сосредоточил в своем кабинете огромное количество разнообразнейших сведений, сгреб в аккуратную кучку всю человеческую мудрость и взобрался на нее сверху, став обладателем эксклюзивных прав на отдельные перлы и на целые философские системы. Иногда эрудиция действительно обеспечивала ему преимущество над соотечественниками, которые не отличались особой любознательностью. Приятно чувствовать себя ходячей энциклопедией, чуть ли не последним мыслителем, угодившим по нелепой ошибке в варварское племя. Для никудышного стрелка и безнадежного урода это был единственный доступный способ потешить свое тщеславие — столь же огромное, как запасы жира в его теле. Случалось, он обнаруживал утешительные интеллектуальные "пилюли", роясь в бумажном хламе. Порой он искренне радовался, узнавая, что бывали времена и похуже, а кое-кому не повезло еще больше...
Но на сей раз абстрактная мудрость оказалась совершенно бесполезной. Ни в одной вонючей книжонке не было написано, как остаться живым, если на тебя рассердится Заблуда-младший.
Жирняга в сердцах задвинул панель на место и снова рухнул в кресло. Слабость в ногах не проходила... Он попытался задействовать собственное серое вещество. Толстяк долго сидел, подперев голову руками и ожидая, пока это самое вещество загустеет.
Пока Заблуда был в кабинете, Жирняга не рисковал. Интуиция безошибочно подсказывала ему, что блистать интеллектом и вообще как-либо выделываться — очень вредно для здоровья. С Гришкой эти номера не проходили. Гришка мог мгновенно, одним движением руки, лишить Председателя всего, чем тот втайне гордился. Например, мозга. При Начальнике Жирняга довольствовался ролью советника и... передвижного запоминающего устройства. Однако сейчас и с советами было туговато.
Вдруг Председатель тихо заскулил. Но не от жалости к себе, а от радости. Кажется, он нашел выход!.. Жирняга помассировал свой живот пухлыми пальчиками и ощутил зверский голод. Вот что значит пережить стресс!..
Собачьи котлетки... Он вообразил их себе так живо, что во рту образовался избыток слюны. Жирняга мечтательно смежил веки... Котлетки плавали в жире на огромной сковородке и чем-то напоминали... гениталии Хобота, приготовленные заодно с банкиром.
Тьфу ты, пропасть! Председатель выплюнул слюну, ставшую неаппетитной. Трудно было избавиться от наваждения, преследовавшего его уже несколько дней и ночей. Что же заключало в себе это наваждение? Страх? Да, конечно... но какой-то вялый, абстрактный. Несравнимый с тем страхом, который внушал Жирняге Начальник. Тревогу? С нею Жирняга свыкся и уже не замечал, как не замечал биения сердца. Надежда? Этой блажью Председатель управы вшивого города Ина не страдал. Тайна? Наибольшая тайна Жирняги находилась в его бездонном желудке...
Он захрустел припасенными в ящике стола бутербродами. Прежде всего нужно было утолить голод. Затем Жирняга позвонил в колокольчик, вызывая рассыльного, которого Гришка почему-то называл Чарликом. Малый и впрямь был какой-то подловатый, смотрел косо, словно норовил исподтишка укусить за ляжку, однако напрямую придраться было не к чему. Жирняга догадывался, кто будет плясать на его могиле и гадить под насыпью.
— Не дождетесь! — пробулькал он, обращаясь к двум бронзовым гномам, оставшимся от старого письменного набора. Это была совершенно необоснованная бравада. Гномы уже пережили не один десяток Председателей и взирали в будущее со спокойным оптимизмом.

Глава 9
ТЕМНЫЙ ВСАДНИК

Спустя тридцать шесть часов после появления в городе Валета на заброшенной дороге показался новый персонаж назревающей драмы. Если бы священник увидел его из окна, то решил бы, что движение по северному тракту становится весьма оживленным. Но поп в это время уже засыпал, свернувшись калачиком на своей жесткой кровати (поза выдавала стремление защитить себя от враждебного окружения), и пытался отогнать дурные мысли. С мыслями у него получалось неплохо, чего не скажешь о снах. Около полуночи священнику приснился темный всадник. Таинственный убийца. Дыра, бессовестно зияющая в небе. Зло в чистом виде. Еще одно несмываемое пятнышко на слепящей белизне Божьего замысла...
Между тем всадник был и наяву. В отличие от игрока он въезжал в город Ин под покровом темноты. Его вороной конь был на редкость уродливым, но сильным и выносливым животным. Длинный плащ почти полностью скрывал фигуру сгорбившегося в седле человека. Трудно было определить, хорошо ли странник вооружен, однако то, что он добрался до города, сохранив жизнь себе и жеребцу, говорило о многом.
Вороной был пущен медленным шагом. Казалось, он может поддерживать такой темп еще много часов, экономя силы. Всадник направлял его ногами. Определить возраст человека было невозможно. Под козырьком кепки виднелся бледный овал лица. Глубокие тени лежали в глазницах и ноздрях — будто отверстия в маске из папье-маше. Мягкое покачивание тела наводило на мысль о совершенной расслабленности. Пустота и безмыслие. Обманчивый покой, ложная безмятежность...
Всадник инстинктивно двигался тем же маршрутом, что и Валет. В этом проявлялось некое родство их душ, интуитивная близость. Один хорошо понимал другого — несмотря на то что они ни разу не встречались. Суть определяла поведение. Волк иногда может превращаться в овчарку, но никогда не станет вести себя, как баран...
Всадник проехал по окраине, застроенной унылыми хатами. Его не видели ни цирюльник, ни гробовщик. Только один из заторчавших "гашишинов" почерпнул вдохновение в своей мрачной "галлюцинации" и к полуночи разродился стишком "Жажда небытия".
В этот поздний час на улицах не осталось трезвых прохожих, а почти все окна были наглухо закрыты ставнями. Здешние кабаки не привлекли внимания незнакомца. Возле гостиницы "Олхозник" он спешился, вошел внутрь и переговорил с хозяином, сразу же определив, что купить старого мошенника даже легче, чем убить. Человек в плаще предпочел платить за информацию. Он мог это себе позволить. Волчанский губернатор дал ему двести монет в качестве аванса за голову Валета — случай беспрецедентный. Но и клиент был исключительный. Охотник за головами знал, что эта охота станет венцом или концом его долгой карьеры — в зависимости от того, кто окажется расторопнее в решающий момент. Стадо велико, просторы безграничны, однако волки рано или поздно находят друг друга. По запаху. По следу. По трупам.
Он не стал устраивать засаду в "Олхознике". Это был бы примитивный и заведомо проигрышный ход. Темный всадник избрал для ночлега место почище и пороскошнее. Пансион "Лебединый пруд" отвечал его повышенным требованиям к комфорту. Здесь сохранились даже сортиры на втором этаже и действующая система подачи горячей воды. Лебединый пруд оказался большой лужей, в которой орали лягушки. Зато исходные продукты для фирменного блюда всегда были под рукой. О лебедях не осталось и воспоминаний.
Хозяйка пансиона была крупногабаритной пятидесятилетней вдовой с плохим зрением, поэтому новый постоялец ее не напугал. Или напугал не сразу. Во всяком случае, он заплатил, не торгуясь, за двухкомнатный номер с видом на улицу с террасы гостиной и на городское кладбище из окна спальни. Кладбище было расположено в тенистом парке и заодно считалось удобным местом для летних любовных свиданий, во время которых сперма смешивалась с прахом...
Единственный слуга в пансионе совмещал функции конюха, повара и уборщика. Это был одноногий старик лет семидесяти, но видел он хорошо, и ему парень в плаще не понравился. Во-первых, на свету обнаружилось, что плащ постояльца продырявлен во многих местах и, значит, почти наверняка снят с трупа. Во-вторых, под просторным черным балахоном был надет бронежилет с надписями "ОМОН" на спине и "Да здравствует независимая республика Припять!" на груди, джинсы "версаче" и ботинки с высокой шнуровкой — все подозрительно новое.
Однако не это заставило старого хрена вздрогнуть, когда он притащил в номер поднос с жареными лягушками. Он вошел, стуча своей деревяшкой, и остановился как вкопанный. Внушительный набор смертоносных железок, разложенных на столе, не произвел особого впечатления на того, кому отстрелили ногу очередью из шестиствольной авиационной пушки. А вот внешность у парня оказалась весьма своеобразной.
Он был абсолютно лыс, бледен, словно известковая стена, имел "птичье веко", а после того, как старик увидел на руках у незнакомца по два отстоящих пальца, его ужин попросился наружу.
Старик был не дурак и не вчера родился, поэтому понимал, что два больших пальца на одной руке — это удобно. Особенно при стрельбе из старых неавтоматических игрушек. Можно было поклясться, что парень стреляет быстро. Вероятно, так же быстро, как Начальник... Ну а если быстрее? Что тогда?
На своем веку старик повидал всякое. Единственное, чего он еще не видел, — это мутанта, который управляет городом.

Часть 2
ШАЛОСТИ ЧУЖИХ
Глава 10
ТЫ ЧЕГО?

И все-таки ей повезло в третий раз. Против ожидания чужеземец был с нею не груб и не холоден, а очень даже нежен и внимателен. Стоило ему оказаться в безопасности, как с него свалилась невидимая броня, без которой он чувствовал бы себя голым за пределами постели.
"Всем им не хватает любви — даже закоренелым убийцам", — думала Мария с легким злорадством и огромным торжеством. Этим проклятым миром все еще двигала "любовь" — страсть к обладанию, стремление к наслаждению, страх одиночества, неискоренимый в коллективных животных...
Корявое клеймо раба, которое она заметила на руке своего нового любовника, лишь добавило ему мужественности в ее глазах и парадоксальным образом превратилось в символ свободы. Значит, она не ошиблась в нем: он был одним из тех немногих, кому удалось переломить хребет судьбе. Боже, как она хотела сделать то же самое! Для этого ей нужен был сильный человек, который повел бы ее за собой. Марии казалось, что такой наконец появился. Она с благодарностью принимала его горячее семя и нежно целовала шрамы на огрубевшей коже. Ее ласки были вполне искренними. Вряд ли он понимал, что когда-нибудь она могла бы умереть за него...
Валету было все равно, что она там думает. Он растягивал оплаченное удовольствие. С тщеславием у него было все в порядке — оно попросту отсутствовало. Как и множество других нелепых вещей, ненужных тому, кто всегда и повсюду бродит один...
Прекрасная выдалась ночь. Валету показалось, что он откопал бриллиант в куче дерьма. Воистину в городе Ине жили придурки, не способные оценить то, чем владели. Валет записался бы на прием к этой шлюхе на год вперед, если бы заглядывал так далеко в будущее. Но нет, он не думал даже о завтрашнем дне. Завтра могли убить его или шлюху — и какой тогда толк в дурацких ожиданиях? Он предпочитал брать свое сейчас. Это "сейчас" существовало обособленно, оно не имело отношения ни к прошлому, ни к будущему.
В перерывах между дыхательными и прочими упражнениями Валет оставался жестким прагматиком. Он выуживал скудную информацию с терпением рыбака, сидящего возле застойной лужи. Он фильтровал и сопоставлял то, что услышал от бармена в "Млыне", от Марии, от "Олхозника" и пьянчужки на улице, которого затем пришлось двинуть рукояткой пистолета по зубам... В результате Валет примерно представлял себе, при каких обстоятельствах следует "перейти на другую сторону" и почему, по мнению шлюхи, он "появился не вовремя". Другого он и не ожидал. Попадать в истории — такова была его судьба. Глупо сопротивляться судьбе...
Кобель, привязанный во дворе, взвился, загремел цепью и зашелся истошным лаем, как вражеский лаудшпрехер в период оккупации. Валет ждал, когда пса грохнут, чтобы приняться за работу. Без работы он подолгу не оставался.
Похоже, на сегодня "качели" закончились. Он не испытывал по этому поводу ни малейшего сожаления. Жизнь состояла из обрывков более или менее грязных наслаждений. Он даже не пытался залатать ими пустоту..
Его хлопушки лежали так, что он мог дотянуться до них рукой, не слезая с бабы, — одно из тех правил игры, которые не менялись при любых обстоятельствах. Дом Марии стоял на глухой окраине. На вмешательство людей Начальника рассчитывать не приходилось.
Что-то тяжелое бухнуло в дверь, едва не проломив толстенную доску.
— Открывай, сучье вымя! — заревел пьяный бас, и Валет бросил пушку.
Наемники, которым платили за его голову, не предупреждали о своих визитах. С другими кандидатами в покойники он предпочел бы разобраться, не поднимая шума. Местное быдло обычно выглядит угрожающе, но на деле оказывается почти безопасным.
— Кто это? — спросил он, не прерывая фрикций. Обжатие стало плотным как никогда. Полный кайф!
(Сильно напуганная самочка — в этом было что-то чрезвычайно возбуждающее. Может быть, на Валета подействовала особая, тонкая, как струна, пронизывающая позвоночный столб снизу доверху, вибрация чужого ужаса? Или аромат смерти — сильнейший стимулятор на свете? Порой Валет понимал сексуальных маньяков...)
— Мирон, гнида, совсем достал, — ответила Мария, кусая губы. Неприятный спазм возник внизу живота. — Хочет трахнуть меня на халяву, конюх долбаный!..
— Убью, тварь! — бушевал снаружи Мирон, пытаясь высадить дверь. — Матку вырежу, блядища!..
Доски трещали. Кобель блевал слюной. Вскоре к нему присоединились все окрестные шавки.
Валет не выносил шума. Особенно собачьей брехни. Он встал и направился к запертой двери. Сжавшись под рваной простыней, Мария следила за ним взглядом и пыталась понять, насколько он самонадеян, крут или безумен. Он даже не потрудился натянуть штаны, а она догадывалась, как чувствует себя голый человек в минуту опасности. Похоже, этот никак себя не чувствовал.
Был момент, когда она даже испугалась любовничка. Тот серым призраком скользил в полумраке. Стремительно и бесшумно. Инцидент с конюхом не повлиял на его эрекцию. В этом было что-то нечеловеческое. Мария не могла решить, хорошо или плохо, когда у парня СОВСЕМ НЕТ нервов. И что это будет означать для тех, кто навяжется к нему в попутчики...
Между тем Валет отодвинул засов и резко распахнул дверь. Опускавшийся со свистом топор врезался обухом в бревно над его головой.
Валет не шевельнулся, хотя отколовшаяся щепка царапнула по щеке. Он в упор смотрел на бухое быдло, которое шумно топталось на крыльце. Быдло было одето в исподнюю рубаху и галифе, имело два метра росту, весило под семь пудов, активно трясло рыхлым мясом и распространяло ароматы самогона и лука, забивавшие неистребимый лошадиный дух.
Валету сразу стало ясно, с кем он имеет дело. Это был не его уровень. Поэтому он просто стоял и смотрел. Не мигая.
При виде голого мужика, да еще "на взводе", Мирон замычал, будто бешеный бык, и начал заносить топор, собираясь расколоть пополам гнилой кочан, торчавший на плечах чужака вместо головы. Но тут что-то пробилось сквозь пьяную пелену — может быть, осколок ужаса, воткнувшийся конюху прямо в сердце...
Он увидел два стеклянных зрачка. Абсолютно равнодушных... В них застыло непостижимое выражение. Вернее, отсутствие всякого выражения...
Мирон ощутил внезапную тяжесть в руках, слабость в пояснице. Это было за пределами его убогого мирка и даже пьяного бреда. Он понимал язык кулака, лома, кудрявого мата. Но голый мужик ничего не говорил. И кулак у него был раза в два меньше, чем у Мирона. И все же конюх не сумел расколоть его кочан или хотя бы отрубить нагло вздыбившееся достоинство.
Змеиный взгляд незнакомца наводил на Мирона животную тоску. Вызывал желание шарахнуться прочь, в спасительную темноту... Кобель уже не лаял, а хрипел, будто кто-то душил его цепью.
— Ты... чего? — тупо спросил Мирон, отступая на шаг. Поднятый топор заметно дрожал. У конюха пересохло в хлебальнике.
Глаза гадюки продолжали неотрывно смотреть на него. Хуже того — в узком черепе за ними скрывался непредсказуемый и безжалостный гадючий мозг...
До Мирона дошло, что его убьют. Через секунду, две или три — не важно. Убьют беззлобно. С полным безразличием. Без единой мысли. Без единого ЛИШНЕГО ощущения.
Конюх пробулькал что-то невнятное, бросил топор на землю и побежал. Он бежал не разбирая дороги, дважды падал и трижды натыкался на плетни. По необъяснимой причине он чувствовал себя счастливчиком. Этой ночью ему повезло: он видел костлявую и теперь точно знал, как та выглядит. Даже не разберешь, какого костлявая пола. Гадюка в мужском теле. Бледная тварь из сырой ямы, прячущаяся днем от солнца. Тварь, которая вполне могла "опустить" его, прежде чем убить. Ничего не скажешь — повезло!

Глава 11
СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ

Однако чуть позже он понял, что еще ничего не закончилось. Кто-то неотступно преследовал его. Порой Мирону казалось, что сзади доносятся зловещие звуки, похожие на шелест гигантских крыльев, но когда он в панике оглядывался, то не видел ничего, кроме непроницаемой темноты. Шелест отдалялся, затем снова приближался, будто обладатель крыльев играл с бегущим человечком. У Мирона и впрямь создалась иллюзия, что он может спастись, если найдет освещенное убежище с прочными стенами, — а зло, таившееся во мраке, отступит перед светом.
Он бежал по черной, как кротовая нора, улице и в отчаянии бросался на каждую калитку или дверь. Все они были крепко заперты; окна слепы; стук безответен; никто не ждал и не желал приютить ночного гостя. У конюха начали заплетаться ноги. Он дышал, как загнанная лошадь. Сил почти не осталось... А за спиной раздавался неописуемый звук, нежный хруст, будто из лопаток росли слишком тяжелые крылья, тянувшие куда-то вниз, в глубины страшного сна. Невидимая кошка продолжала играть с мышкой.
Когда Мирон уже решил, что это конец, к нему на несколько минут вернулось пьяное мужество. Он прислонился к стене, выставил перед собой огромные кулаки и приготовился врезать... Кому? Да кому угодно! Тому, кто под руку подвернется...
Он прижался затылком к холодной мраморной плите. Это немного освежило его мысли. Мирон узнал улицу, дом и вспомнил даже плиту, пересеченную трещиной по диагонали. Он частенько проходил мимо и равнодушно сплевывал, понимая, что это не то место, где наливают. На плите была выбита надпись "Городское отделение Союза писателей", но конюху сейчас было все равно. Он отмахивался от летающих призраков и медленно передвигался вдоль стены приставными шажками, пока не ввалился в неожиданно распахнувшуюся дверь.
Кто-то жалобно ойкнул. Оказалось, что конюх сшиб по инерции лысого хлюпика, дежурившего в прихожей. Хлюпик взвизгнул, упал на четвереньки и зашарил по полу в поисках окуляров. Ничего удивительного — окулярам в Ине цены не было, не говоря уже о контактных линзах.
Мирон поспешно захлопнул за собою дверь, запер ее на засов и облокотился на перила, чтобы отдышаться. Ему несказанно полегчало. Присутствие очкарика придавало интерьеру замызганной прихожей какой-то домашний и в высшей степени безопасный вид. Лестница была тускло освещена единственной свечкой.
Конюх осмелел и почувствовал себя хозяином положения. Интеллигент явно был ошарашен и напуган его вторжением. Это означало, что Мирон поймал хмырька на чем-то нехорошем. Оставалось лишь правильно воспользоваться ситуацией. Тут пахло возможностью поживиться.
— Эй! — обратился Мирон к жертве аборта. — Какого хрена ты тут делаешь?
Очкарик уже водрузил оправу на мозолистую переносицу и прицепил дужки к огромным ушам. Теперь он стал похож на очень умного кролика. И притом чем-то недовольного кролика. Мирону немедленно захотелось схватить его за хилую шейку и слегка придушить.
— Па-а-азвольте! — возмутился интеллигент противным писклявым голосом. — Что ВЫ тут...
— Заткни пасть! — скомандовал Мирон, после чего приблизил ухо к щели между дверью и косяком и прислушался. Слава богу, показалось! На улице стояла тишина. Конюх чуть не подумал — "гробовая" — и поежился. Воспоминания о кошмарном звуке и унижении, пережитом возле дома Марии, были еще совсем свежими. Возникала просто непреодолимая потребность в самоутверждении.
— Я тебя слушаю. — Мирон возобновил прерванную беседу и для большей доходчивости легонько ткнул очкарика в солнечное сплетение. Тот опять ойкнул и свернулся в замысловатую фигуру, как придавленный дождевой червяк. Мирон дал ему прийти в себя, затем встряхнул.
Лязгнув зубами, очкарик промямлил:
— Вышел покурить...
Мирон не оценил юмора. Это была неудачная шутка. Табаком тут и не пахло, бабой тоже, да и здоровья у интеллигента едва хватило бы на пару затяжек и одну предсмертную эрекцию. Все ясно — лопух стоял на шухере. Что ж, если они все здесь такие, эти "писатели"... Мирон придал мозгляку положение, отдаленно напоминавшее стойку "смирно", и стукнул головой об стену.
На этот раз очкарик беззвучно расстался с сознанием. Конюх положил его в темном углу и взобрался по лестнице на площадку, от которой начинался длинный широкий коридор, заставленный по обе стороны бронзовыми бюстами на массивных основаниях из серого камня. Судя по всему, бюсты копировали верхние (и лучшие) головные части высоколобых импотентов, перепачкавших при жизни горы писчей бумаги (и это в те времена, когда катастрофически не хватало даже туалетной!). Мирон питал к представителям этой породы стойкое отвращение и здоровое презрение — ко всем без исключения. Толку от них было меньше, чем от козлов. Козлы хотя бы делали козлят...
Конюха разобрало любопытство. В этом здании он очутился впервые. Отовсюду доносились какие-то шорохи и шепотки, но Мирон теперь не пугался — это шалили не привидения, а гораздо более плотные и вонючие существа. Да, интересные дела тут творятся. Очаг культуры, мать ее! Происходят какие-то сборища — посреди ночи, за закрытыми ставнями и задернутыми шторами. Знает ли об этом Начальник? Мирон готов был поспорить на свой детородный орган в комплекте с подвесным хранилищем генофонда, что не знает. Вот и славненько! Это означало, что у конюха появился шанс отличиться. Повысить свой статус. Он вцепился в шанс зубами. Не убирать же всю жизнь лошадиное дерьмо!..
Он крался мимо бюстов к ближайшей двери и озирался по сторонам, стараясь не упустить ни малейшей детали. Он был увлечен своей новой ролью. Он хотел предоставить Начальнику исчерпывающую информацию.
Стены были увешаны табличками с бессмысленными, с точки зрения Мирона, заклинаниями типа "Знание — сила", "Красота спасет мир" или "Человек — это звучит гордо". Мирон скептически хмыкнул и нагнулся, пытаясь заглянуть в замочную скважину. Увидел он немного, но достаточно, чтобы сделать далеко идущие выводы.
В маленькой комнате собралось человек шесть. Судя по фрагментам верхней одежды, которые периодически возникали в поле зрения конюха, все эти люди были готовы сразу же разбежаться в случае опасности. Со своей неудобной позиции Мирон мог рассмотреть как следует только животы, руки и ягодицы. Остальное ему приходилось домысливать (почему-то он неизменно представлял себе лысых бородатых очкариков с женоподобными фигурами). Сквозь замочную скважину просачивался мерзкий запах. Это был запах напитка, который в Ине называли "кофэ". Разговаривали собравшиеся полушепотом, но Мирон отчетливо слышал слова каждого благодаря отличной акустике помещения.
Фамилии у некоторых "писателей" были странные: Кюхельбекер, Пестель, Оболенский, а одного даже называли Апостолом муравьев (или наоборот?). Немного позже Мирон догадался, что это подпольные клички. Интелы трепались безостановочно и не очень внятно. Во всяком случае, простой парень Мирон понимал их с пятого на десятое. Обсуждалась какая-то "революционная ситуация". Кроме того, Пестель выражал озабоченность судьбой нацменьшинств и положением "деклассированных элементов". Кюхельбекер то и дело бросался цитатами из толстой книжки, проплывшей однажды мимо замочной скважины (от жадного внимания конюха не ускользнули золотистые буковки и цифирьки на корешке). Из всей болтовни Мирон запомнил лишь несколько слов — что-то о захвате вокзалов "в первую голову". Тут его осенило: он раскрыл заговор интеллигентов-импотентов!
Вот тебе и никчемные бумагомараки! Но как они собираются захватить вокзал? И чья голова — первая? Наверное, Начальника. Ого! Это уже тянуло на подрасстрельную статью. Мирон сильно сомневался, что хотя бы один из этих яйцеголовых трепачей может пойти дальше разговоров, составления планов, выдувания мыльных пузырей или незрелых игр в конспирацию. Он инстинктивно чуял: подавляющее большинство интелов — трусы, соглашатели, маменькины сынки или продажные индивидуалисты, которым всего дороже собственная шкура и которые всегда хотят остаться чистенькими, а потому дерьмо приходится разгребать кому-то другому (например, конюхам). Неясно, зачем им вообще понадобился вокзал, однако это уже было и не важно.
— Попались, чистоплюи! — злорадно прошептал Мирон в тишине коридора и направился к следующей двери — ковать железо, пока горячо.
При его комплекции двигаться бесшумно было не так-то просто. Доски пола ощутимо прогибались под стокилограммовой тушей. Он молился, чтоб они не заскрипели слишком громко. Сдуру даже какой-нибудь писатель мог пальнуть в него, а с перепугу — еще и попасть. Путь длиной в шесть метров отнял у конюха пару минут, зато он увидел то, что запомнил на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, жить ему оставалось недолго.
На этот раз и замочная скважина, и комната оказались побольше. Вокруг старинного деревянного стола с кокетливо изогнутыми ножками сидели шесть баб, положив руки на доску, и чем-то торжественно занимались. Но уж точно не играли в карты и не пили "кофэ". Похоже, они крепко сцепились мизинцами.
Вначале Мирон грешным делом подумал, что это неизвестное ему сексуальное извращение. Физиономии у баб, сидевших лицом к двери, одержимо сияли — в точности как у девушек, приготовившихся потерять невинность (только вряд ли среди них была хоть одна девушка). Они выражали очевидное томление. Отличать возвышенную духовную жажду от вульгарной плотской потребности Мирона не научили.
Он даже присел на пол, чтобы получше все разглядеть. Ага... Вот они, писательские курочки! Сидят, скучают без своих петушков. А петушки, вместо того чтобы топтать курочек, озабочены реконструкцией курятника. Ну ничего, придет Начальник с топором — и наведет порядок. Петушков отправит в супчик, курочек — нести яички. Тем более что среди дамочек были довольно пухленькие и явно перезрелые. Сразу и не поймешь, красивые они или уродливые...
Он наблюдал за ними, иронически посмеивался про себя и облизывался, воображая, что было бы, если бы ему представился случай завалить их в конюшне. Ох они у него заверещали бы! Он им показал бы и корень зла, и цветочки жизни, и ягодки удовольствий!..
Мирон считал, что его желания вполне естественны. Одним подавай революцию, другим — проституцию. А кому-то — спиритические сеансы. Главное, вовремя стравить давление, чтобы котелок не взорвался и крышу не снесло. Таким образом, конюх был интуитивным фрейдистом, хотя и не подозревал об этом...
В отличие от господ писателей бабенки разговаривали мало, да и то на каком-то лающем языке. У этих была своя конспирация. Мирон застал их в редкий момент душевного единения. Одна как раз вопрошала о чем-то гнусавым голосом. Спустя несколько томительных секунд конюх заметил, что стол вертится!
Мирон испуганно икнул. Его голубые глаза, и так сидевшие навыкате, чуть не выкатились дальше пределов, установленных природой, и не выпали на пол. Стол совершил несколько оборотов вокруг вертикальной оси. Вслед за тем раздались глухие отрывистые звуки, будто скелет, замурованный в стене сотню лет назад, вдруг решил перекусить и застучал челюстями... Эти звуки вернули Мирона туда, откуда он недавно воспарил в мечтах, — в ночь нескончаемого кошмара и мистического преследования.
— Мать моя женщина! — прохрипел он, когда ножки стола оторвались от пола. Стол начал раскачиваться, словно был подвешен на невидимых нитях. Не похоже, что в этом участвовали чьи-то ляжки. Бабам полагалось визжать и обмирать, но ничего подобного не происходило. Они сидели, неподвижные и бледные, как напудренные куклы...
Тем временем амплитуда колебаний стола стала угрожающей. Слабые руки были уже не в состоянии воспрепятствовать этому движению. Даже Мирон, торчавший за дверью, почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Омерзительные мурашки совершили пробежку по его широкой спине. Однако заторможенные дурочки только таращили глаза и продолжали цепляться друг за дружку.
Конюха передернуло, будто он прикоснулся к чему-то, гнившему в сырой могиле. Знакомое ощущение — правда, на этот раз не было пустого невыносимого взгляда, а было ПРИСУТСТВИЕ немыслимой силы, которая пронизывала все вокруг, искажая материю и пространство. Предметы становились "мягкими", оплывали и теряли привычные очертания. У них вырастали конечности и щупальца. Шестипалая люстра ползла, пересекая потолок. В углах комнаты плясали "близнецы" — раздутые и багровые, будто раскалившиеся на сковородке. Из пепельницы высунулся палец с раздвоенным ногтем и двумя лишними суставами и погрозил кому-то. Портреты рыдали кровавыми слезами. Клюв, торчавший из горлышка кувшина, склевывал дохлых мух. На шторах высыпала сверкающая роса. Подсвечники неуклюже ковыляли по каминной полке, отталкиваясь когтистыми лапками. Доски пола с треском выгибались, будто кто-то пытался проникнуть в комнату снизу. Стены превращались в потоки черной дымящейся смолы, а смола выливалась в жуткие формы. Зловещие тени из другого мира упали на тускло освещенный пятачок, где дрожавшие от ужаса бабенки оставались прикованными к своим стульям неразрывными цепями глупости.
Пугающая трансформация заняла каких-нибудь пять-шесть секунд. Мирону они показались минутами. Стол развернуло так, что бедный конюх увидел текучий узор на поверхности дерева — непрерывно меняющийся и завораживающий. Потом, в какое-то нехорошее мгновение, разрозненные элементы потусторонней мозаики вдруг сложились в единое целое, и Мирон обмочился.
Он украдкой заглянул на адскую кухню кошмаров. Это его изрядно потрясло. Не будь он таким тупицей, это его убило бы... Принятая предварительно доза пива наконец дала о себе знать. Мочевой пузырь конюха вмещал литра два. Но еще раньше, чем штаны успели пропитаться теплой жидкостью, стол взмыл под самый потолок. Он летел, издавая пронзительный свист и вращаясь так быстро, что ножки слились в размытое кольцо. "Люстра" пыталась схватить его, и стол совершил резкий маневр, а затем устремился вниз, чтобы срезать, пикируя, первую голову...
Вот этого конюх уже не видел. Он пятился от двери, забыв об осторожности и мечтая только выбраться отсюда живым. Ему казалось, что к паху привешен капкан с мягкими захватами, который понемногу выдавливает из него оставшуюся воду. Это было не очень больно, но опять-таки чрезвычайно унизительно для мужского достоинства.
Мирон не сдержался и заскулил, облегчая израненную душу. Странно, что его скулежа до сих пор никто не услышал. Во всяком случае, ни одного живого писателя в коридоре не было. Исключительно бюсты. Мирон бросился к лестнице, однако был вынужден остановиться, сделав всего лишь три шага. В очередной раз он почувствовал себя жестоко обманутым.
Чертов коридор — в нем было все дело! Дурацкая игра, но чья?! Это был уже не ТОТ коридор. Или НЕ СОВСЕМ ТОТ коридор. Кое-что изменилось. Вначале — самую малость. Затем изменения стали очевидными.
Бюсты, стоявшие раньше вдоль стен, теперь отодвигались от них, и проход быстро сужался. Раздавался непрерывный шорох, будто сотни мышей одновременно скребли когтями по дереву. Конюх отдал бы что угодно, лишь бы избежать встречи с бронзовыми истуканами на пути к лестнице, но с другой стороны коридор оканчивался тупиком, в котором не было даже окна... У Мирона не оставалось выбора. Ближайший болван выкатывался ему наперерез на своей тяжелой каменной подставке.
Конюх сорвался с места и побежал, продемонстрировав завидную стартовую скорость. Несмотря на шок и полное отсутствие мыслей, его восприятие жадно впитывало все детали происходящего, как свежая промокашка впитывает разлитые чернила. Он заметил, например, что надвигающаяся бронзовая рожа стала подвижной. Она ЖЕВАЛА... Между губами поблескивали металлические зубы. Бельма, затянутые зеленой патиной, поворачивались с тихим скрежетом, как шестеренки старых часов...
Мирон увернулся от первого монстра, едва не врезавшись головой в стену, обогнул второго и чудом избежал столкновения с двумя следующими. Окажись он между ними — и наверняка превратился бы в отбивную. Подставки с грохотом врезались друг в друга, посыпалась каменная крошка, а бюсты повалились на пол, проломив доски.
Бронзовые глотки издавали долгий разочарованный вой на одной ноте. Мирона этот сверхнизкий звук сводил с ума. Металлические зубы энергично стучали, как молоточки по наковальне. Конюх метался в полутьме и пытался пробиться к выходу, лавируя между бронзовыми уродами. Один из них, с литыми завитушками бакенбардов, многокилограммовой шевелюрой и сильно выдвинутыми вперед челюстями, укусил Мирона за плечо. Тот рванулся, оставив в зубах у чучела кусок своего мяса и клок рубашки.
Брызнула первая кровь. Боль обожгла, как электрический разряд. От нее потемнело в глазах и судорожно сократились мышцы...
Мирона спасло то, что он не рассуждал и не молился, а двигался. Игра называлась "Ну-ка, догони!". Если это и было наваждением, то оно не рассеялось, даже достигнув пика насыщенности.
...И вдруг коридор пыток закончился.
Резкий колеблющийся свет... Струя холодного воздуха... Ступеньки вместо жалобно визжащих досок...
В довершение всего конюх чуть было не сломал обе ноги. Он скатился по лестнице и промчался мимо очкарика, который уже пришел в себя и очумело вертел ушибленной головой. Вой, доносившийся сверху, не способствовал быстрому восстановлению интеллектуальной активности.
Мирон не помнил, как сбил с двери стальной засов. Снаружи конюха поджидала не менее враждебная тьма, но по крайней мере ему не угрожал ВИДИМЫЙ враг. И кто скажет, что было страшнее? Он не успел оценить, взвесить и сравнить глубину леденящего ужаса покинутости, испытанного им ДО и ПОСЛЕ того, как его занесло в проклятый дом.
Опять он бежал, будто безмозглая тварь, спасающаяся от лесного пожара. Мокрые штанины облепили ноги, однако это уже не имело значения. В ушах зло, по-разбойничьи, свистел ветер. Пустая голова наполнялась погребальным звоном. Глаза слезились. Сопли, текущие из носа, попадали в рот...
Целые кварталы промелькнули мимо — череда неузнаваемых жилищ, инопланетных пещер, муравьиных куч, заброшенных мавзолеев...
Постепенно все приняло привычный вид. Ничто не шелестело, не гудело, не стучало и не скреблось. Мирон снова поверил в свою счастливую звезду. Он выскочил на перекресток. Справа падал свет из окон ганделика "Полная чарка". Все к лучшему. Мирон пришел к выводу, что после пережитого кошмара не мешало бы пропустить еще пару стаканчиков. И заодно сделать себе анестезию. Общую. Прокушенное плечо ныло нестерпимо. Рука распухла, но пальцы пока двигались. Может, этот бронзовый щелкунчик еще и заразный?! Вот смеху будет, когда кабацкая братва узнает! Лучше и не заикаться о том, что случилось, — иначе заклюют. А ведьму посетить придется.
Он остановился и пошарил в карманах в поисках мелочи.
Пусто. Если там что-то и было, то он все растерял во время своего панического бегства. "А, чтоб тебя!" — сказал Мирон в пространство и направился к двери кабака в надежде встретить кого-нибудь из приятелей.
Сделав всего лишь два шага, он споткнулся и упал. На сей раз ему не суждено было встать. Когда он попытался отжаться, кто-то наступил ему на шею. Мирон не успел возмутиться. Чужая нога вдавливала его в грязь. Еще через секунду он почувствовал, что лезвие ножа воткнулось в горло сбоку. Острый клинок, твердая рука, хорошо рассчитанное усилие... В результате русло кровостока наполнилось кровью. Мирон осознал, что дергаться не стоит, иначе ему вырежут гланды. Прямо тут и без наркоза. К этому моменту он уже окончательно протрезвел.
Раздался тихий свистящий голос, вызывающий почти такое же неприятное ощущение, как шнурки, продергиваемые сквозь уши. Голос спросил:
— Он один?
Мирон сразу догадался, о ком идет речь. Разговаривать ему было трудно. Языку стало тесно во рту. Поэтому конюх вытащил ладонь из грязи и показал два отставленных пальца. Вообще-то он не сумел разглядеть Марию в темной хате, но где еще могла быть эта потаскуха?!
Чужая рука схватила его за волосы и оторвала голову от земли. После этого Мирону перерезали горло — быстро, аккуратно и профессионально. Он не видел того, кто его убил. Костлявая так и осталась непостижимой и неузнанной.

Глава 12
ОТДЫХАЙ, КРАСАВЧИК!

Отправив быдло в загон, Валет запер дверь на засов и вернулся в уютную койку. Он продолжил прямо с того места, на котором его так невежливо прервали. Понадобилась всего пара минут, чтобы снова раскочегарить остывшую топку. Он подбросил немного угля. Поддал жару. А потом ему самому стало жарко.
К двум часам ночи Валет почувствовал себя опустошенным до крайности. Эта женщина с ее формами и талантами могла укачать троих таких, как он, и еще осталось бы кое-что для начинающих. Валет сел в кровати и принялся одеваться.
— Какого черта? — спросила Мария, закуривая. От нее редко уходили до утра.
— Время позднее. Мальчику пора бай-бай.
Она не обиделась. Ей и самой хотелось выспаться. Сегодня она уснет абсолютно трезвой — впервые за много-много дней. Бутыль с брагой нетронутая стояла под кроватью. Этот дерьмовый мир не так уж плох, если есть, с кем разделить постель. И еще надежду.
Мария боялась спугнуть удачу, боялась поверить в нее до конца. В прошлом было столько грязи и разочарований... "Что ты будешь делать, глупая потаскушка, если ошиблась и на этот раз?" — сам собой возникал вопрос, на который лучше не отвечать. Ответ давно известен. Он становится особенно очевидным, когда висишь в петле между балкой под крышей сарая и земляным полом...
Она выпустила дым через ноздри и мягко улыбнулась.
Ей отчаянно хотелось удержать этот сезон робкой внутренней оттепели, ускользавший, словно слишком ранняя весна. Мария понимала, что мужчина выжат досуха. Пусть уходит... до завтрашней ночи. И все-таки его поведение казалось ей странным...
А у него начал побаливать затылок. Он знал, что это означает. И торопился, хотя глаза слипались.
— Может, продолжим у меня? — спросил он вдруг, не веря тому, что слышит собственный голос. С каких пор его волновали чужие проблемы? Тем более проблемы шлюх, от которых обычно получаешь кратковременное удовольствие и целую кучу неприятностей — причем надолго?..
Она расхохоталась:
— Отдыхай, красавчик!..
Топая к двери, он еле переставлял ноги. Натруженный отросток побаливал, будто Валет невзначай засунул его в доильный аппарат.
Она смотрела ему вслед и думала: "Будь я проклята, если он не заберет меня отсюда! Но не в свой вонючий номер, а туда, куда все хотят попасть. Только я, идиотка, сама не понимаю, где это место... Да черт с ним! Я не упущу свой шанс. Другого раза уже не будет. Этот парень не вернется в город. (Она даже догадывалась почему. Он натворит слишком много бед, чтобы иметь возможность вернуться. Он сжигает ВСЕ мосты. Она чувствовала: с ним ей будет весело. Настоящее веселье начнется, когда заговорят его пистолеты)... Если я его потеряю, то потеряю навеки. Тогда мне конец. Неправда, что я на самом дне. Всегда есть куда падать... Я знаю, что такое тоска. Это моя лучшая подруга. Если я останусь здесь, то узнаю, что такое СМЕРТНАЯ тоска. А за ним — хоть в ад. Отвяжусь наконец. К черту осторожность! К черту благоразумие! Благоразумие — для тех, кому есть что терять. Мне нечего терять. Старость летит навстречу — беззубая рожа, морщинистое вымя, мертвая матка... Счастливчик, забери меня с собой в могилу!.. Держись за него, девочка! Держись обеими руками. И зубами, если сможешь. Только не укуси его! Пусть ему будет хорошо. Тогда и тебе будет хорошо. Глотнешь напоследок свежего воздуха (но перед смертью ведь не надышишься, дура!)... Не так уж важно, куда ты идешь; можно идти куда угодно, лишь бы нигде надолго не останавливаться..." Когда-то она слышала (должно быть, от своего умника-татуировщика) о морских тварях, которые обречены на вечное движение. Остановка означала для них смерть от удушья. В еще большей степени это относилось к людям.
С этими не свойственными удовлетворенным шлюхам мыслями она отходила ко сну, не завершив туалета. Беременность ей давно уже не грозила. И это даже к лучшему. Нельзя было вообразить себе ничего более уязвимого, чем розовый комочек, кричащий от голода и холода в бесконечной ночи. Да, пожалуй, этот Начальник в небесах, о котором так любит разглагольствовать священник, иногда принимает правильные решения...
Кто-то коснулся ее волос. Она улыбнулась, не открывая глаз.
— Ты передумал, красавчик? — прошептала она, удивляясь тому, что до сих пор не услышала ни звука. И кобель молчал — вот что было страшнее всего.
Ей никто не ответил. Она оцепенела.
Кто-то намотал ее волосы на огромную ладонь и потянул их вверх. Когда голова оторвалась от подушки, Марии стало больно. Это было грубоватое начало для очередной любовной игры...
Она открыла глаза и ойкнула. Вокруг была тьма, о которой говорят "хоть глаз выколи". Только теперь до Марии дошло, что она не чует даже мужского запаха. Тот, кто появился в ее спальне, не обладал запахом и не издавал ни малейшего шороха. Так что же случилось с этой проклятой собакой?!.
Между тем кто-то тянул Марию за волосы вверх, и вскоре ей пришлось стать на колени. Спазм перехватил горло; она не могла закричать. Ее острые ногти прорезали темноту, но не встретили на пути ничего более плотного, чем воздух. В одно ужасное мгновение она поняла, что это конец. Ее сердце оледенело и треснуло, как стеклянная колба...
Она еще жила, когда чудовищная боль огненным обручем охватила голову. Сквозь собственный вой Мария услышала хруст, с которым ее скальп отделился от черепа...
И она узнала, что такое смертная тоска.

02

2
Top Mail.ru