Арт Small Bay

03

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Глава 13
УБЕЙ ЕГО, РОДНОЙ!

– Слушаю! – буркнул Штырек-Игорек и водрузил ноги в не очень чистых ботинках на стол Председателя городской управы.
Жирнягу передернуло. В углубления рифленых подошв набилась красноватая глина, которую он принял за высохшую кровь. Ему не нравился ни сам Штырек, ни его манеры, но Жирняга не знал более подходящей кандидатуры для того дельца, которое нужно было срочно провернуть.
Председатель понимал, почему Штырек обнаглел до крайности, – тот явно метил на освободившееся место помощника Начальника. Однако Жирняга понимал и то что этого никогда не случится: Игорек был слишком умен для такой должности. А Гришка – далеко не дурак; поэтому Штырька можно было смело записывать в покойники. Скажем, на конец декабря, когда "проблема" будет окончательно улажена.
А пока этот малый все еще числился "служащим управы по особым поручениям" – проще говоря, подручным Жирняги и кем-то вроде телохранителя. Маленький рост, коварство и непомерные амбиции сделали из Штырька хорошо замаскированного психопата. Поскольку о приобретении физической мощи и речи быть не могло, Штырек приложил все свое старание к огнестрельным игрушкам, уравнявшим возможности долговязых, недоношенных, одноруких, безногих и даже тех, у кого серое вещество не было обезображено ни единой извилиной. Быстро извлечь игрушку и точно выстрелить – вот и все, что требовалось для того, чтобы пристроиться в этой жизни на насесте повыше и оттуда гадить вниз на головы собратьев. Штырек посвятил всего себя подобным упражнениям. В этом искусстве ему почти не было равных. "Почти" – потому что два или три человека в Ине все же превосходили его, и это служило для Штырька причиной непрерывной пытки путем пожирания собственных нервных клеток... Впрочем, сегодня у него был праздник – один из конкурентов отправился на тот свет.
"А ведь не скажешь, что псих, – думал Жирняга, разглядывая невзрачную рожу Игорька. – Только глазки что-то уж слишком блестят..." Тем лучше. Каков бы ни был исход, Председатель от этого только выиграет. А в случае чего все можно свалить на комплексы Штырька...
– Ноги! – буркнул Жирняга, спасая остатки своего уже почти неразличимого авторитета.
– Чего-о?.. – недовольно протянул Штырек.
– Убери ноги с моего стола, скотина! – заорал Жирняга, пьянея от собственной храбрости. И все же пушка на бедре у Штырька заставляла его колени мелко дрожать. – Ты пока еще работаешь на меня... – добавил он помягче.
Штырек нехорошо ухмыльнулся, однако ноги убрал.
– О Гнусе слыхал? – небрежно спросил Жирняга, словно это было последнее, что его интересовало.
Толстяк имел заслуженную репутацию опытного интригана. Он перечитал кучу старых книжонок по психологии и теории управления. Начальник ценил его эрудицию. Жирняга любил манипулировать окружающими. Иногда это получалось у него великолепно. Главное – дернуть марионетку за нужную веревочку. Опасное развлечение. Ошибешься – и запросто можешь очутиться на кладбище... Заветная веревочка была у каждого, даже у Начальника. Однако за нее Жирняга никогда не решался дергать.
Всякая новая смерть открывала дорогу наверх тем, кто умел карабкаться и работать локтями. Смерть Гнуса не являлась исключением и казалась к тому же совершенно необъяснимой. Не надо было напрягаться, чтобы понять, как сильно задевает Штырька эта тема.
Тот кивнул, выжидая, – не знал еще, куда дует ветер.
Жирняга с удовольствием тянул паузу, пока Штырек не начал ерзать на стуле. Смешной малыш! Но опасный.
– Начальник склоняется к тому, что это кто-то из чужих. Или человек Ферзя.
– Ну и что? – спросил Штырек, изо всех сил стараясь выглядеть равнодушным. Он полагал, что это придает ему солидности.
– Ничего. Его люди уже ищут крайнего. Если ты поторопишься, у тебя появится шанс...
– Это Гришка так сказал?
– Я так сказал! Не забыл, где обнаружили потрох той шлюхи? В общем, найди виноватого, голубчик, и убей. Убей его, родной. И чем быстрее, тем лучше.

Глава 14
ДУРНОЙ ГЛАЗ

Ювелир Яков Фельдман сидел в своей лавке и полировал стеклянный глаз. Эта тонкая работа отвлекала его от горьких мыслей. Глаз неплохо смотрелся на побитом молью черном бархате и занимал на витрине почетное место между сверкающими серьгами в форме полумесяцев, вырезанными из компакт-диска, и тяжелыми бусами из нанизанных на толстую нитку треугольных минералокерамических резцов.
Глаз был небесно-голубым и, по мнению Якова, лучше всего подошел бы натуральной блондинке с ангельским личиком. Одно только плохо – поверхность стеклянного яблока периодически покрывалась мутным желтоватым налетом, который приходилось тщательно счищать. Да и одноглазой натуральной блондинки в обозримой округе Фельдман что-то не мог припомнить, хотя ему было под восемьдесят и припоминал он многое – часто даже против собственной воли. Например, жуткую майскую ночь шестидесятого года, когда во время погрома убили его жену и сына. Единственного сына... С тех пор Фельдман превратил свое сердце в сейф – холодный и непроницаемый. В этом сейфе хранились досье, заведенные на каждого жителя Ина, участвовавшего в погроме. У Якова имелось небольшое утешение (если, конечно, в его случае можно говорить об утешении) – он пережил их всех. Только двое умерли без его помощи – раньше, чем он до них добрался. Это была тайна, хранившаяся в том же сейфе...
Когда глаз приобрел прежние блеск и прозрачность, ювелир положил его на маленькую черную подушечку и повернул зрачком к двери. "Берегись дурного глаза!" – предупредила Фельдмана одна старая карга, заглянувшая в лавку в поисках зубных протезов. Глупое суеверие, но слова старухи оставили след...
Проглотив малокалорийный завтрак, Яков взялся за обработку лезвия от безопасной бритвы с надписью "schick". Он убрал зазубрины, соскоблил пятна ржавчины и прикрепил лезвие к стальной цепочке. Шлюхам должно понравиться. Шлюхи любили все блестящее и опасное... Впрочем, Фельдман мог и ошибаться – в этом заключались непредсказуемость торговли и профессиональный риск.
Он почти завершил работу и даже повесил цепочку с лезвием на шею резиновой куклы, снабженной всеми атрибутами настоящей женщины. Кукла торчала в углу лавки и служила манекеном – предметом черной зависти портных города Ина. Яков наотрез отказывался ее продавать, несмотря на весьма соблазнительные предложения. Злые языки поговаривали, что Фельдман использовал куклу не только в качестве манекена для демонстрации своих изделий. Но Якова давно не интересовали бабы. Это могли подтвердить все шлюхи, покупавшие у него в кредит и пытавшиеся любыми способами получить скидку. Тщетно – сейф оставался запертым наглухо.
(На самом деле ювелир считал, что наличие куклы придает лавке хоть какую-то индивидуальность. Это привлекало клиентов – особенно мужского пола. Хотя и проблем с "манекеном" было немало. К вечеру кукла теряла упругость, и старику приходилось дважды в день подкачивать воздух старым велосипедным насосом.)
Так вот, Фельдман почти закончил примерку, когда дверь лавки с грохотом распахнулась. На пороге возникла фигура, живо напомнившая Якову то, что он безуспешно пытался забыть, а именно, поганые старые денечки. Подобные дегенераты расхаживали тогда повсюду и везде чувствовали себя хозяевами. На них не находилось управы; они сами были и законом, и судьями, и палачами. Они бесцеремонно выбирали себе любую жертву. Им нравилось убивать. Они получали удовольствие, причиняя боль и страдания. Чем чудовищнее страдания, тем больше кайф... Они были хуже шакалов – изощренные в убийствах и все же бесконечно тупые твари, осквернявшие землю своим присутствием. Они будто появлялись на свет не из женского чрева, а из какой-то клоаки, неутомимо плодившей ублюдков.
Увидев одного из них, Яков Фельдман содрогнулся.
Валет набрел на ювелирную лавку совершенно случайно. Было около полудня. Он недавно сытно откушал в "Пивной шейке" и пребывал в относительно благодушном настроении. Применительно к Валету это означало, что он готов был простить многое потенциальным врагам и даже впал в легкую сентиментальность. Мария обслужила его по высшему разряду, а он считал, что хорошая работа нуждается в поощрении.
Ей-богу, смешные существа эти бабы! По опыту он знал – подавляющему большинству из них не все равно, что там болтается в ушах или на шее. Так почему бы не потешить дурочку? Может быть, это разогреет ее еще сильнее? Впрочем, сильнее вроде некуда...
Войдя в тесное помещение с низким потолком, Валет остановился и присвистнул. Даже он не ожидал увидеть в захудалой ювелирной лавчонке эротическую сцену: полностью одетого старикашку, обнимавшего молодую грудастую бабенку, на которой из одежды была только цепочка с бритвенным лезвием.
Когда глаза чуть привыкли к полумраку, Валет разглядел, что бабенка не дышит, хотя воздуху в ней хватало с избытком. Старичок вовсю работал руками. Грудь мертвой, симпатичной и внешне цветущей молодухи упруго вибрировала. Это придавало ситуации особую пикантность. А у дедушки вдобавок было хмурое лицо. Дедушке близкий контакт явно не доставлял удовольствия...
Валет мгновенно смекнул, что резиновое изделие в сложенном виде легко поместится в его походном рюкзаке и поможет скрасить одинокие многодневные переходы, а также долгие ночные стоянки. Притом оно (изделие) было лишено всех недостатков, присущих настоящим, живым бабам, – глупости, болтливости, прилипчивости и претензий на "чуйства". О Марии и своем первоначальном намерении он тут же забыл.
– Эй, мужик! – сказал Валет. – Я хочу купить это. – Он ткнул большим пальцем в куклу.
Никто не сумел бы догадаться, что игрок разговаривает своим самым дружелюбным тоном. От звуков его голоса мороз шел по спине. Было очень похоже, что в глотке у него сидит карлик-контрабасист и дергает корявыми пальцами за полусгнившие голосовые связки.
Сперва Яков Фельдман ничего не ответил. Он молча отступал, пока не оказался по другую сторону прилавка. Здесь он почувствовал себя гораздо увереннее – главным образом из-за близости заряженного крупнокалиберного обреза, с помощью которого можно было свалить лошадь выстрелом в корпус. Заодно ювелир обрел дар речи.
– Зачем тебе женская побрякушка, сынок? – спросил Фельдман почти ласково.
При слове "сынок" волна могильного холода обдала его внутренности. Лучше бы он этого не произносил! Старика передернуло во второй раз. Не иначе как сама судьба пожаловала сегодня в лавку, чтобы напомнить ему: ничто не проходит бесследно, а некоторые вещи действительно непоправимы...
Тем временем правая рука ювелира подбиралась к шейке приклада. Яков полагал, что это происходит совершенно незаметно для клиента. Однако он трагически ошибался.
– Ты не понял, мужик, – сказал Валет очень терпеливо (его благодушие еще не улетучилось окончательно; только глаза начали стекленеть, напоминая чем-то искусную поделку, лежавшую на витрине). – Я говорю про бабу. И вряд ли ты трахал мою мамашу. Так что не называй меня сынком.
Фельдман проглотил слюну, скопившуюся во рту. У слюны был мерзкий привкус железа. Или страха, который не только въелся во все поры тела, но, кажется, намертво впечатан в код ДНК.
– Это инвентарь, сынок, хотя навряд ли тебе известны такие слова. Не продается.
Валет понял, что сделка не состоится, намного раньше. Кое в чем он был догадлив до ужаса. Его терпение достигло градуса, за которым начинались чудеса стоицизма.
– Слушай, козел. Ты вполне обойдешься своей правой рукой. Иди тренируйся!.. Шлемил. – Валет добавил это словечко, зная только, что оно ругательное.
"Твой последний выход, старый дурак!" – успел подумать Фельдман без тени сожаления. У него вдруг появилась неоспоримая уверенность в том, что он подзадержался на этом свете. Он был жалким анахронизмом, живым ископаемым, обреченным на гибель. Не осталось никаких точек соприкосновения с дурацким и бесчеловечным миром, в котором заправляют скоты вроде этого "покупателя". Зачем жить, когда дерьмо победило? Он, Яков Фельдман, ничего не потеряет, кроме мучительных воспоминаний и тоски. Если и впрямь существует загробная жизнь, то где-нибудь его ждут жена и единственный сынок. Там, где нет старости и смерти, насилия и мерзости, им будет хорошо втроем. Так чего еще желать? "Мести", – шепнул ему кто-то в самое ухо. Фельдман был полностью согласен с бесплотным советчиком.
Для своих лет он двигался потрясающе быстро. О том, что сделает с ним мощная отдача, думать было некогда, да и поздновато. Прежде он репетировал только в условиях, далеких от реальности. Дважды его грабили, но до стрельбы дело ни разу не доходило – Фельдман был благоразумен. Вероятно, излишне благоразумен для человека, потерявшего все то, что действительно достойно любви и жалости? И об этом теперь тоже не стоило думать...
Он спустил курок с яростью, остывшей за сорок лет ожидания до точки замерзания. Он стрелял не в конкретного человека. Он стрелял во все зловещие тени, слившиеся в одну; в призраков проклятого прошлого; во всех, кого ненавидел; во всех, зачеркнувших его жизнь и надежды. И еще... он надеялся увидеть перед смертью страх в глазах врага – хотя бы намек на то, что зло тоже уязвимо, что у зла – природа червя. Это послужило бы частичной компенсацией за перенесенные унижения... Но он был наивной, дряхлой, полуголодной, надорвавшейся клячей, а враг был молод, силен, сыт и начисто лишен совести.
Поэтому Яков Фельдман опоздал.
Он вступил в схватку почти радостно. Но в определенный миг ювелир все-таки испытал нечеловеческий ужас. Хотел напугать ублюдка – и опозорился. Получив сильнейший удар в плечо, он пошатнулся и потерял из виду силуэт чужака. Его мутнеющий взгляд оказался прикованным к витрине. Он заметил, что стеклянный глаз почему-то повернут не к двери, а в противоположную сторону. Дурной глаз "смотрел" прямо на него. Черный бездонный зрачок, окаймленный голубизной, поблескивал так загадочно и маняще, словно в его глубине таилась целая вселенная, непостижимым образом вывернутая наизнанку...
Валет ожидал чего-то в этом роде – с той самой секунды, когда старик попытался выиграть время и расстояние. Наличие обреза под прилавком тоже не было для игрока откровением. Он хотел только выяснить, чего стоит полудохлый червяк, из которого, судя по виду, сыпался песок. Или насколько далеко готов зайти этот мелкий пакостник. Сам Валет никогда никого не брал на понт. Разговоры и угрозы – это дешевка. Его основное правило было простым, как дверь: достал пушку – стреляй. Пистолет игрока возвращался в кобуру холодным крайне редко...
По правде говоря, дедушка оказался совсем неплох. Он дал бы фору многим молодым. Но не Валету.
Пушка появилась словно черт из табакерки. Впрочем, нет – гораздо быстрее. За неизмеримое мгновение до того, как ювелир спустил курок, Валет выстрелил ему в правое плечо. Он сделал это специально, чтобы старика развернуло, хотя мог бы сразу попасть тому в лоб.
Его не интересовала причина чужого безумия. И собственное поведение тоже не имело мотивов. Во всяком случае, Валет о них не подозревал.
Ответный выстрел все-таки состоялся, но к этому моменту ствол обреза оказался направленным в угол. Значит, старик не шутил. Тем лучше.
Вторая пистолетная пуля проломила переносицу Якова Фельдмана, изувечила мозг и ввергла его в хаос, лишенный боли, воспоминаний и ненависти.
Застрелив ювелира, Валет принялся расхаживать по лавке, изучая ее обстановку и содержимое. Времени у него было полно. Улица тихая, дверь толстая, жители запуганные. Непонятно, на что вообще рассчитывал старый неврастеник? Теперь этого уже никто никогда не узнает...
Из куклы со свистом выходил воздух. Ее шея оказалась пробита пулей, выпущенной из обреза. Дерганый дедушка был еще и глупым – испортил такую полезную вещь! Резиновая красотка съежилась, за несколько секунд превратилась в старуху и упала на пол. Валет увидел квадратную заплату на ее афедроне. Не осталось ничего исправного и целого; все плоды – даже самые свежие на вид – были с гнильцой...
Обрез его не заинтересовал – слишком заметная и тяжелая штука. Учитывая, что игрок собирался задержаться в городе еще на несколько дней, иметь при себе столь явную улику было бы идиотизмом. Пока мертвец валялся на полу с оружием в руках, действия клиента можно с натяжкой считать самообороной. Смешно, конечно, – но кто докажет обратное?
Валет подошел к застекленной витрине. Выяснилось, что в лавку он забрел не напрасно. Витрина пестрела разнообразным барахлом. Тут были нательные кресты, звезды Давида, кольца со светодиодами, серебряные и золотые контакты, запонки с костяными вставками, декоративные фиксы, амулеты из зубов и морских раковин, бигуди из пулеметных гильз, мельхиоровый портсигар с рельефным лошадиным профилем на крышке, подвески, которые когда-то использовались в качестве елочных игрушек, цепочки из канцелярских скрепок и шайб Гровера, ожерелье, усыпанное бутылочным стеклом, кулоны в виде знаков Зодиака, маникюрный набор, колье из фонендоскопа и даже небольшая корона из лобного оториноларингологического рефлектора.
Валет сгреб в чрезвычайно вместительный карман все, что могло представлять ценность за пределами этой мусорной ямы. Для поощрительного подарка своей бабе он выбрал серьги, отбрасывавшие радужные отблески. Предмет, из которого они были вырезаны, принадлежал какому-то Моисею. Во всяком случае, на одном из полумесяцев имелась четкая надпись: "Б. Моисеев". "Б", вероятно, означало "багаж". Или "балласт". Или "брухо" – колдун. Но это уже была версия, притянутая за уши...
Валет положил серьги в другой карман, отдельно от остальных побрякушек, и взял в руки стеклянный глаз. Повертел его на ладони, прикидывая, сколько может стоить эта штуковина, и пришел к выводу, что она ничего не стоит. Он бросил глаз на пол и выстрелил по катящемуся шарику. Просто так, для тренировки. Пуля разнесла глаз на мельчайшие осколки.
Валет запер парадную дверь и вышел из лавки через черны ход. Если повезет, труп ювелира найдут не скоро.

Глава 15
РАБОТА С КЛИЕНТОМ

Вдова Тепличная была вынуждена признать, что мутант – вполне приличный постоялец. Тихий, вежливый и платежеспособный. Он не устраивал попоек, не дымил косяками, не палил из пистолетов в стены или в потолок и не водил к себе в номер местных проституток. Да и другие его потребности оказались весьма скромными – он питался всего лишь дважды в сутки, удовлетворяясь лягушками на завтрак и крысиным филе на ужин. Его жеребец, стоявший в конюшне, тоже не доставлял особых хлопот – к соседству кобылы одноногого вороной отнесся на удивление спокойно. И хотя старик поговаривал о том, что надо бы "шепнуть кое-кому про ентова урода", Тепличная не торопилась следовать совету. Наплыва туристов, жаждущих полюбоваться достопримечательностями города Ина и поселиться в пансионе "Лебединый пруд", что-то не предвиделось. Пусть у парня хоть по восемь пальцев на руках и двуствольный член на лбу – его деньги не пахнут, справедливо считала вдова, и не перестают от этого быть деньгами. Ей пришлось жестко побеседовать с одноногим и растолковать тому положение дел.
Таким образом она поставила старика перед простым вопросом: что лучше – быть выброшенным на улицу без выходного пособия или огорчить Заблуду-младшего? Одноногий почти не колебался. Он знал ответ. Ответом были многочисленные могильные холмики без дат и эпитафий, на которые открывался живописный вид из задних окон пансиона. Те, кто огорчает Начальника, долго не живут.
Но даже вдова Тепличная удивилась бы, узнав о том, чем занимается необычный постоялец у себя в номере за запертой дверью и задернутыми шторами. В промежутке между завтраком и ужином он ничего не делал. То есть вообще ничего. Раздетый догола, он стоял на коленях, опираясь на выставленные вперед жилистые руки и глядя в одну точку немигающими глазами. Чем-то эта поза напоминала стойку пойнтера, почуявшего дичь, однако мутант замирал не на секунды, а на долгие часы.
Это была странная, противоестественная неподвижность, почти анабиоз. Существо накапливало энергию. Какую и для чего – неизвестно. Его дыхание было крайне замедленным, а ток крови в отвратительно бледных конечностях – почти неощутимым. У шестипалого отсутствовали мужские гениталии, но он не был ни кастратом, ни женщиной. То, что находилось у него между ног, больше всего напоминало гибкий яйцеклад самки гигантского насекомого.
К вечеру урод вышел из ступора, и старый слуга, приковылявший в номер с едой на подносе, застал его уже одетым. Мутант сунул инвалиду чаевые, чего тот совершенно не ожидал, и молча съел свой ужин. Одноногий ни разу не слышал звуков его голоса (хозяйка уверяла, что у постояльца противный свистящий шепот). Мраморное лицо не выражало никаких эмоций. Либо парень был нелюбопытен, либо знал все, что ему нужно было знать. Второе – вряд ли. Ведь даже старик, безвыездно проживший в городе семьдесят лет, не понимал того, что происходило здесь теперь...
С наступлением ночи мутант погасил свечи. Судя по всему, он неплохо видел в темноте. Вдова решила, что он спит, а одноногий слуга в это время уже напился до чертиков в ближайшем кабаке. Парень достал из своего вещевого мешка саперную лопатку, надел продырявленный пулями плащ и вылез наружу через окно спальни.
Оставшись незамеченным, он обогнул пруд с черной водой, от которого тянуло зловонной сыростью, и оказался на городском кладбище. Здесь он пошатался среди надгробий, покрутил лысой головой, понюхал воздух и потрогал пальцами землю в разных местах. Было слишком холодно для любви и только на одной из старых покосившихся скамеек спал какой-то забулдыга. Мутант не стал его убивать. Он выбрал уютный уголок, окруженный кустами, свежую детскую могилку и приступил к раскопкам.
Пока копал, он "думал". Этот процесс сильно отличался от того, что принято называть мышлением. У шестипалого не было мыслей в привычном смысле слова и, как следствие, не было рефлексии. В его воображении возникали законченные "картины", причем каждая отражала тот или иной вариант развития событий. Картины обладали завидной полнотой. В отличие от подавляющего большинства двуногих парень в плаще мог выбрать предпочтительный вариант будущего.
Для начала охотник за головами осознавал, что соревноваться с Валетом в скорострельности бесполезно. Многие уже пытались, и где они теперь? Кормят червей... Мутант никогда не охотился наобум. С его точки зрения пуля была не самым надежным поражающим фактором. Слишком многое зависело от дурацких случайностей вроде степени влажности пороха или качества бронежилета. Он также не сомневался в том, что Валет не позволит приблизиться к себе ни одному живому существу с ножом, ядом и дурными намерениями. Шестипалый знал, что такое волчье чутье, и уважал противника, обладающего этим незаменимым качеством.
По целому ряду причин охотник за головами не собирался стрелять клиенту в спину или в затылок. Спина могла быть надежно защищена, а лицо должно было остаться узнаваемым, иначе сделка "голова – деньги" не состоится. Это не имело отношения к чести. Это имело прямое отношение к эффективности его грязной работы во имя будущего мира и торжества справедливости. И что бы там ни думал одноногий, мутант никогда не прибегал к насилию, если можно было обойтись без насилия. Вокруг и так полным-полно людей, подверженных различным формам мазохизма и подсознательно желающих умереть...
Мутант выбрал другой способ охоты. Клиента следовало предварительно дезориентировать. Это была дьявольски тонкая работа – заставить намеченную жертву блуждать, потом вывести ее на узкую тропинку, ведущую прямиком к могиле, повернуть лицом к неизбежности выбора. И затем подтолкнуть. Лучше – чужими руками. Еще лучше – руками того, кого переполняет любовь к ближнему...
На эту удочку попадались даже самые искушенные.
Иногда легкий завершающий толчок выглядел со стороны как помощь. Иногда – как долгожданная удача или опьяняющая победа. Словом, подарок, от которого почти невозможно отказаться. Но что, если Валет откажется? У мутанта был рецепт и на этот случай. У него были рецепты для законченных грешников, для неизлечимо больных и даже для святых...
Фокус на грани искусства. И куда надежнее пули! Бесплотное воздействие. Неотразимое проклятие под маской благотворительности. Влияние, не осознаваемое жертвой. Добровольное следование "судьбе", которая оказывается не чем иным, как навязанным извне маршрутом.
Вот кем он был на самом деле – этот темный всадник, парень в плаще, пятнышко на слепящей белизне, неисправимый урод, – не охотником за головами, а водителем похоронного катафалка. Он редко убивал лично и делал это без всякого удовольствия. Необходимость убить свидетельствовала о плохой подготовке акции и бездарном манипулировании статистами. Это было вульгарно, небезопасно и не приносило особой пользы священному делу освобождения Республики... Его истинной задачей было доставить потенциальный труп к месту последнего успокоения. До сих пор он справлялся с этим блестяще.
...После полуночи мутант вернулся в номер тем же путем, которым вышел – через окно, – и принес с собой туго набитый мешок. С помощью нехитрой ворожбы и кладбищенских аксессуаров он соорудил "источник порчи", а потом занялся клонированием эмбрионов.
За стеклом роились неразличимые тени. "Близнецы" собрались возле пансиона, будто мотыльки, слетевшиеся к губительному огню. Шестипалый впускал их по одному.
Он предопределил ключевые события. Он выбрал тех, кто станет катализатором хаоса и смерти. Он подготовил фигуры для предстоящей игры. Он сделал первый ход в многоходовой комбинации. В его действиях была своя, чуждая человеческой морали, непостижимая и безжалостная логика. И если он играл за черных, то белые в конце концов неизбежно получали мат. Во всяком случае, так было в тех селениях, которые он уже посетил.

Глава 16
НАКОЛИ ЕГО, ШТЫРЕК!

После двух десятков партий на столе перед Валетом выросла внушительная гора свинцовых "таблеток", монет из цветного сплава, пистолетных патронов и "корабликов" – коробков с измельченными конопляными листьями. Ему определенно нравился город Ин и его простодушные обитатели. И все же Валет не расслаблялся, зорко следил за входной дверью, а пушка и так всегда была под рукой. Он отдавал себе отчет в том, что потревожил пока лишь самую мелкую рыбешку. Жизнь сделала его неплохим физиономистом.
Играли в задней комнате заведения "Хата карася", знаменитой своей прекрасной звукоизоляцией и легко отмывающимися обоями. Валет учел и это. Он сидел у стены, внимательно изучив ее на предмет наличия замаскированных отверстий. Он хорошо представлял себе, как удобнее всего падать со стула и сбить выстрелом подсвечник, – в случае, если кому-то не понравится его стиль игры.
Обстановочка была та еще. От множества плохо замытых пятен обои приобрели раздражающий багровый оттенок. Свечные фитили дымили, но на это уже давно никто не обращал внимания. Хата была натоплена так сильно, что просыпались мухи, а у большинства посетителей после второго стакана перед глазами плыли круги.
По одну сторону прямоугольного стола сидел Валет, по другую – очередная жертва его ловких пальцев и изворотливого ума. За спиной жертвы топталась возбужденная толпа сочувствующих. Изредка Валет выпускал пар, проигрывая по мелочам, но в целом у него был положительный и постоянно растущий баланс. Он курил папиросы с хорошей махоркой и знал, на что потратит деньги сегодня вечером. Пару дней он восстанавливал силы, выпивая по десятку сырых яиц в "Олхознике" и коктейлей "Бледная Параша" из самогона и сметаны в "Млыне". Теперь он чувствовал себя созревшим для нового постельного марафона, вот только Мария что-то давно не показывалась. "Должно быть, запой у девки", – решил Валет. Мнением хозяина "Млына" он не интересовался, но был осведомлен о том, что тот грозился "начистить девке рыло"...
Время близилось к восьми вечера. За окнами было черно, как в отверстии отхожего места. Если смотреть сверху, конечно. Одураченные соперники Валета чувствовали себя оказавшимися внизу. Но ни один из этих деревенщин не представлял для него серьезной опасности. Поэтому появление более серьезного клиента он засек сразу.
Мужичок был невзрачен, плюгав и лысоват, однако что-то подсказывало Валету: начинается настоящая забава. Он увидел потертую кобуру и торчащую из нее рукоятку пистолета, которым часто пользовались. Слабый ток, похожий на отголосок оргазма, прошел по его телу. Он ощутил полноту жизни, словно пасся на райском лужке, а не сидел в пропахшей махорочным дымом и потом душной комнате...
Когда очередь дошла до плюгавого, тот медленно опустился на стул, уставившись Валету в переносицу. Игрок безмятежно улыбался своим мыслям. Мысли были приятные.
– Наколи его, Штырек! – сказал кто-то с надеждой.
...Две партии они сыграли честно, в лобовую, присматриваясь друг к другу. Потом Штырек исполнил дешевый вольт, конечно, не оставшийся незамеченным Валетом. Тот предпочел не поднимать шороха – пока. Он и сам неоднократно использовал подобную наколку против своих незамысловатых оппонентов, но теперь требовалось нечто более оригинальное.
До поры до времени обоюдные шалости оставались неразглашенными. Валет жаждал крупной игры, а Штырек – крупного скандала. Играли на очки с записью. Штырек черкал углем на доске; Валет доверял, но проверял. Когда подвернулся шанс, применил новинку. Потом еще раз. К большому разочарованию местных, вскоре чужак уже выигрывал более трехсот монет.
Лицо Штырька оставалось непроницаемым. Зато по правой руке разливалось приятное тепло. Она двигалась, как угорь – плавно и стремительно, – прибирая взятки и складывая из карт могильный холмик надежд.
Валет щелкнул пальцами, подзывая полового, – он ставил выпивку всем присутствующим. Это был неплохой тактический ход, чтобы немного снять напряженность... Когда дверь открылась, из соседнего зала донеслось завывание гармошки и пьяных голосов. Там хором пели народную песню "Гоп-стоп" и стучали кружками.
В это мгновение Валет увидел в толпе знакомого дурачка. Тот пробирался к столу, не обращая внимания на .сыпавшиеся со всех сторон тумаки, и смотрел на брошенные картинки с детским восхищением, как будто видел их первый раз в жизни...
Под светящимся взглядом недоумка было сыграно еще две партии. Валета не покидало необъяснимое ощущение, что каждый его вольт не остается незамеченным, и именно поэтому дурачок улыбается так радостно. Можно было только сожалеть, что они встретились снова в таком многолюдном месте. Вдобавок Валету стало патологически везти. При каждой сдаче – "полтинник" в козырной масти, не говоря уже о "посторонке". Без малейших усилий он довел выигрыш до тысячи. Учитывая габариты Штырька, у того просто не могло быть с собой такой суммы. Или ее свинцового эквивалента. Закончив партию. Штырек спокойно положил на стол карты, подрисовал "колеса" на доске с записью, зевнул и сказал:
– Ты шулер, вор и дерьмо. Я тебя арестовываю. Хочешь что-нибудь возразить?
Все притихли. Валет тасовал колоду одной левой рукой.
Спустя несколько секунд в верхней части колоды сосредоточилась пиковая масть от восьмерки до туза... В общем, Валет не возражал. У него были всего лишь две маленькие поправки.
– На тебе сидит муха, которая не ошибается, – сказал он. – Сначала рассчитайся.
И замер. Дурачок исчез, будто сквозь землю провалился.
Возможно, залез под стол. В таком случае не повезло ни ему, ни Валету.
– Все слышали? – спросил Штырек у стоявших рядом. – Неподчинение городским властям, оскорбление представителя управы, сопротивление при аресте. До свидания, идиот!
Он гордился собой по праву. Он был быстр и великолепен. Он успел донести руку до кобуры и даже обхватить рукоятку пистолета пальцами.
Прогремел выстрел. Поначалу никто, кроме Валета, не понял, что произошло. Самым удивленным выглядел Штырек, но это потому, что пуля попала ему в живот и он перестал дышать. Стул был сколочен основательно и даже не покачнулся, когда тщедушного "представителя управы" отбросило на спинку.
Валет стрелял под столом, не шевельнув ни единой частью тела, за исключением указательного пальца правой руки. Когда он извлек руку из-под столешницы (медленно, чтобы успокоить самых нервных), в ней уже была дымящаяся папироса. Левой он продолжал тасовать колоду. Его лицо осталось совершенно спокойным. Сердцебиение не участилось. И он не вспотел – в отличие от стоявших перед ним губошлепов.
Штырек выронил пушку, которую не донес до воображаемой линии, упиравшейся в фигуру Валета. Так он и сидел – почти живой, с приоткрытым ртом, словно собирался что-то сказать, – только взгляд становился все более отсутствующим...
– Продолжим, если не возражаете, – предложил Валет.
Желающих продолжить не обнаружилось. Дурачок пропал бесследно. Валет сложил выигрыш в карман и вышел. Никто не посмел остановить человека, который только что отправил Штырька в самое дальнее из всех возможных путешествий.

Глава 17
СКАЖИ, ЭТО ТО, ЧТО Я ДУМАЮ?

Ведьма Полина Активная была так стара, что помнила времена, когда имела лицензию Министерства здравоохранения и готовила таблетки типа "любовный пыл" для первого демократически избранного Председателя городской управы, а также приторговывала "экстази" на рэйвовых тусовках в местном клубе. С тех пор прошла целая вечность. Ведьма также помнила (страшно подумать!) полное название города Ина, однако никому этого не сообщала – ей было не в кайф чувствовать себя живым ископаемым. Конечно, при случае она могла казаться и девушкой, но когда душа устала и одряхлела, таскать юное тело совсем не так приятно, как полагают некоторые. Не говоря уже о менструациях – какая гадость, какое неудобство!..
Полина выглянула в окно и увидела священника, плетущегося в свою конуру. Откуда? О черт, сегодня же похороны! Ведьма застыла. Маленький ледяной кулачок сжал сердце. Подержал так несколько секунд. Отпустил... Оказывается, склероз существенно облегчает жизнь. Живи она с этим страхом постоянно, могла бы и не выдержать. Но забывчивость не освобождает от ответственности. Полина знала, что зло уже близко. Оно подкрадывалось к ней неотступно, как новое оледенение, и гудело в ночи, будто далекий поезд. Ведьма была чуть ли не единственным существом в Ине, которое чуяло его нечеловеческую природу. Убийцы, душители, потрошители – все они были лишь слепыми инструментами силы, блуждавшей от одного населенного острова к другому и вселявшейся в тех, кто мог и хотел впустить в себя ЭТО. Желающих было ужасающе много. А таинственная сила притворялась инстинктом... и собирала кровавый урожай.
...Неожиданно священник свернул к дому Активной. Полина ухмыльнулась зубастым ртом. Ее смешил этот человечек, не очень уверенно цеплявшийся за своего бога и все же бегавший к ней, как только заболит живот. Помимо всего прочего, ведьма хорошо разбиралась и в болезнях насоса, качающего кровь. Безошибочно ставила диагноз. С терапией было посложнее.
Она хлебнула жидкости, настоянной на мухах, – для профилактики простуды. Гнилой климат, гниющая плоть... Полина подумала, а не поизмываться ли всласть над священником, но когда тот появился на пороге, она поняла, что кто-то уже довел попа до ручки.
Священник мелко трясся – и не только от холода. С подола его рясы еще не осыпалась влажная могильная земля. В руке он держал истертую до дыр книгу, которую знал почти наизусть и брал с собой лишь для соблюдения ритуала. Таким образом, люди всегда могли убедиться в том, что он не начал нести отсебятину.
Священник подслеповато щурился, пытаясь разглядеть в полутьме Полину. Та напоминала ему жутковатого усохшего ангелочка с бледным личиком в ореоле парящих седых волос. Кроме того, он не мог быть уверенным в том, что этот образ сохранится надолго.
– Кто на этот раз? – спросила старушенция с лучезарной улыбкой. Ей доставляло некоторое смутное удовольствие регистрировать чужие смерти. Это превратилось в своего рода спорт. Исход игры предрешен, но весь интерес заключается в том, кто наберет больше очков. По очкам Полина Активная намного опережала всех остальных обитателей Ина. Строго говоря, она была недосягаема.
– Мария, – выдавил из себя священник.
– Какая?
– "Млын".
– А-а! Так ты молился за нее? Напрасно. На прием к Твоему она все равно не попадет.
Священнику явно было не до шуток и теологических споров. Он выглядел слегка пришибленным. И чем-то напоминал ребенка, которого привели лечиться от заикания.
– Страшно, – честно признался священник.
Ведьма расхохоталась. Ох священник, уморил! Ей было страшно последние лет пятьдесят...
– Ну, что там еще?
Священник протянул руку – не ту, в которой держал Библию, а другую, – и разжал кулак.
– Я сова, что ли? – проворчала Полина. – Ни черта не видно. Подойди ближе! Не бойся, ты не в моем вкусе.
Он сунул ей ладонь под самый нос. Ведьма лукавила. Видела она великолепно. И сразу поняла, что лежало на ладони у священника. Это был кусочек человеческой кожи, с которого были сбриты волосы. На нем синела татуировка размером с монету, выполненная с удивительным тщанием.
Жук-скарабей. Ведьма видела такое изображение много раз, но всегда в одном и том же месте. И не думала, что когда-нибудь увидит его в руке священника. Впрочем, горелым мясом пока не пахло. И священник страдал явно не от физической боли.
Ведьма еще больше сморщила свой и без того сморщенный носик.
– Где ты это взял?
– В гробу, – сказал священник и поперхнулся. – Это было приклеено... к ее черепу. Перед тем как закрыли крышку, я...
– А ко мне зачем пришел? – перебила ведьма.
– Я думал... Что это означает?
– Ты думал! Чистоплюй проклятый! Что ж ты не побежал в церковь спросить совета у Твоего? Побейся лбом об пол – авось поможет!..
– Да замолчишь ты, карга старая?! – взвизгнул священник. И тут же притих, опомнился. – Скажи, что мне с этим делать?
– Ничего. Забудь. Живи как жил. А не можешь – сходи в лабораторию.
Непростое слово "лаборатория" доконало священника, известного отнюдь не крепкими нервами. Он заметался, будто крыса, угодившая в крысоловку. В отличие от крысы у него пока еще был выход. Клочок чужой кожи жег ему руку, оставаясь холодным. Искушение было велико – почти столь же велико, как его страх.
– Скажи, – просипел он. – Это то, что я думаю? Значит, началось?
– Да, – сказала Ведьма. – С тобой или без тебя, но началось.

Глава 18
ГОСТИ

Гнус отправился на кладбище днем позже. Жирняга знал это совершенно точно, потому что организовывал похороны за счет городской управы. Желающих проводить бывшего помощника Начальника в последний путь нашлось немного. За дрогами, переделанными из фургона с непонятной, но имевшей апокалиптический оттенок надписью по борту "Всегда кока-кола!", шли люди Заблуды и несколько мелких чинуш из управы и суда, которых отрядил Жирняга. Потом к процессии пристроился юродивый. Послали за священником. На кладбище тот проскулил заупокойную молитву. Жирняга стоял совсем близко от ямы и видел все.
В гробу Гнус выглядел на удивление неплохо – особенно если учесть, ЧТО с ним сделали. Некровизажист Зайцев поработал и за страх, и за совесть: Гнус казался просто прилегшим отдохнуть, причем ненадолго. Ни тени предсмертного ужаса не осталось на подкрашенном лице. Но взгляд Жирняги невольно цеплялся за впадину на левой стороне груди покойного – впадину, над которой провисала ткань рубашки.
Жирнягу вдруг заинтересовал вопрос: а куда, собственно, подевалось сердце, если его не вложили обратно? Кто его взял? Что с ним сталось? Может быть, его зарыли в землю? Бросили на съедение собакам? Высушили и растолкли в порошок? Вполне вероятно. Значит, ведьма?.. Обратившись мыслями к ведьме, Жирняга успокоился. Полина целиком попадала в категорию "привычное необъяснимое", что было гораздо лучше, чем явления из разряда "объяснимое непривычное".
А потом священнику вдруг стало плохо. До этого он был бледен, а тут прямо-таки позеленел, покачнулся и чуть было не повалился на гроб. Жирняга улыбнулся. Гнусу определенно не везло. Мало того что вынули насос, так еще и облюют напоследок... Председателю городской управы показалось, что за спиной священника мелькнул юродивый: то ли дурачок схватил его за рясу, то ли, наоборот, подтолкнул к могиле.
Руки священника невольно шарили в гробу. Покойник зашевелился. Его голова сдвинулась набок, а рот слегка приоткрылся. Блеснул остекленевший глаз. Гнус подмигнул Жирняге. Толстяк чуть не хлопнулся в обморок... Смеялись все, включая Начальника. Потом люди Заблуды оттащили незадачливого священника в сторону. Было ясно, что тот долго не протянет. С другой стороны, а на кой черт он вообще нужен?!
Гроб закрыли, опустили в яму, нагромоздили сверху кучу тяжелой сырой земли и воткнули в нее крест – по традиции, а не потому что Гнус был религиозен (по правде говоря, при жизни тот не имел даже понятия о всякой заоблачной хрени). В общем, зарыли основательно. Все это не было сном. Значит, сон, вероятно, снился Жирняге сейчас? И время было подходящее – около часу ночи...
Началось с того, что кто-то поскребся в окно его спальни. В последнее время Жирняга спал чутко. Он вскинулся на кровати и часто задышал. Позвать телохранителей не решился – те и так давно сделали из него посмешище...
Луна прыгала в тучах, как рыба в волнах, и от того уродливые тени скользили за окном. Затемнение... Снова этот звук... Да, вот именно: вжик-вжик по стеклу. Что-то твердое... Ветка? На пятьдесят шагов вокруг дома Председателя были вырублены даже кусты... Собака, лиса? Жирняга был не силен в зоологии. Мясо он предпочитал в виде котлеток... "Уволю дармоедов!" – подумал он о телохранителях.
Звук стал громче и настойчивее. Ничего не знавший о страусах Жирняга инстинктивно избрал страусиную тактику, спрятался под одеяло с головой и стал потеть. Пот был нехороший – холодный и липкий, как никогда... Звук проникал сквозь ватную преграду и вливался Жирняге в уши. Через минуту он чувствовал себя так, словно кто-то ковырял его барабанные перепонки ледяным инструментом.
Тихо повизгивая от страха, Жирняга вскочил и начал подкрадываться к окну сбоку. Скрип доски под ногой показался ему пронзительным. Председателю очень хотелось вопить благим матом, но под толстыми наслоениями жира пряталась страшно ранимая душонка, страдавшая от уязвленного самолюбия.
Жирняга на цыпочках добрался до того места, с которого была видна часть пустыря за окном. Луна утонула в тучах в очередной раз. Во тьме кто-то поскреб по стеклу, а Жирняге показалось – по его позвоночнику. Он икнул, булькнул и прилепился носом к холодному стеклу. Пятно конденсата быстро разрасталось, отделяя беднягу от кошмара, который еще даже не принял зримую форму.
Луна вынырнула из тучи, словно голова тонущего человека из воды. В ее сиянии Жирняга был бледнее своего застиранного белья. Он снова почувствовал, что в паху у него стало мокро. Две струйки потекли по бедрам. Только на сей раз это был не пот.
По ту сторону стекла стоял Гнус и скреб ножиком по стеклу. Небольшим таким ножиком – сантиметров двадцать длиной и с кишкодером. Помощник Начальника был раздет до пояса. В дыру на груди луна не заглядывала. Там все еще чернели комья сырой земли.
Гнус прошептал что-то своим перекошенным ртом. Жирняга не мог его слышать – но он прочел по губам.
– Хочешь похудеть? – спросил Гнус.
И ударил ножиком по стеклу.

* * *
Примерно в это же время на другом конце города в гостинице со странным названием "Олхозник" происходило вот что: изрядно поддавший Валет стоял посреди своего номера в легком недоумении и держал в руках женский парик. И хорошо, если парик, – с каждой секундой огорченный любовничек все больше убеждался в том, что предмет называется несколько иначе...
После небольшой заварушки в "Хате карася" Валет отправился на поиски банка. Назрела необходимость облегчить свои карманы. Он решил арендовать сейф на тот случай, если дела пойдут не хуже, чем минувшим вечером.
Первый Городской размещался в двухэтажном каменном здании с решетками на окнах. Перед фасадом торчала безголовая каменная баба – почему-то в шортах и почему-то с веслом. Во всем, что касалось подлинного искусства, Валет был парень темный.
Банк оказался закрыт по причине безвременной смерти владельца, но обменный пункт в пристройке работал. В амбразуре игрок увидел толстую невестку покойного Тряхлиса, одетую в тулуп, одуревшую от скуки и апатично возившую по ногтям ржавой пилочкой. Ее лицо и шея были густо усеяны бородавками. Она уставилась на нового клиента с тупой провинциальной подозрительностью.
Он обменял свинец на патроны и местные бумажные деньги, "похудев" сразу на несколько килограммов. Это было весьма кстати, учитывая его планы на сегодняшнюю ночь... Пока толстушка взвешивала металл на весах, не внушавших доверие, Валет с равнодушным видом изучал запоры на двери служебного помещения. Должно быть, результаты осмотра его удовлетворили. Он даже угостил самокрутками двух охранников, заступивших на ночное дежурство, что случалось с ним крайне редко. Обычно он не делился с теми, кого собирался убить.
В приподнятом настроении Валет завалился в "Млын", хватанул самогона и стал ждать Марию. Поскольку та не появлялась, игрок откровенно заскучал и велел хозяину послать за нею мальчишку. Хозяин уже делал это неоднократно (подавать-то было некому), но всякий раз мальчишка лишь целовал запертую дверь. Самое странное, что злобный кобель, стороживший хату Марии, тоже исчез.
В конце концов игрок вернулся в гостиницу в обществе какой-то худосочной Лизы, которую подобрал в подворотне. Любить эту жилистую кобылу было все равно что взбираться по стволу корявого дерева в поисках засохших плодов, и разочарованный Валет вытолкал ее взашей еще до полуночи. После этого он заснул сном человека с неправдоподобно чистой совестью.
Сон этот был одновременно безмятежным и чутким, спокойным и восприимчивым ко всему внешнему. Стоило подуть сквозняку – и Валету снилось, что он летит над морем, а вокруг ветер наполняет странные треугольные простыни. Потом он увидел среди волн чью-то голову – прямо по курсу... Баба. Голая, красивая и заранее благодарная. Оставалось только опустить руку и схватить тонущую за волосы. Но когда он сделал это, в руке у него оказался лишь намокший парик.
Что-то заскрежетало в морской глубине. Движением, доведенным до абсолютного автоматизма, Валет рванул пистолет из-под подушки. К тому времени, когда он разлепил глаза, ствол уже был направлен в сторону двери. Но дверь была заслонена семьюдесятью килограммами роскошной плоти. Валет узнал грудь Марии. В комнате пахло сырой землей.
Мария оперлась на кровать круглым коленом и присела на пятку. Валет посмотрел на ее голову и засмеялся. Она была лысой – и это еще мягко сказано. Он увидел рваную рану, опоясавшую голову, как экватор опоясывает глобус. И обнаружил, что действительно держит в руке ее волосы.
Женщина наклонялась к нему, сложив губы для поцелуя. Между губами судорожно извивался придавленный червяк.
Валет с облегчением опустил пушку.
– Иди к черту! – сказал он. – Я не сплю с лысыми бабами.
* * *
Двумя часами позже ведьма проснулась в своей постели от того, что кто-то нежно гладил ее по лицу. Ей снилось, что она – еще невинная девушка – бежит по залитому солнцем лугу к лесу, и лес прозрачен, потому что прозрачен каждый лист, полупрозрачны даже стволы с зелеными венами внутри, и она погружается в океан животворящего сока, и к ней возвращаются не только силы жить, но и исцелять других... Она видит эфирных существ, резвящихся в легких тенях и похожих на рои мельчайших сверкающих золотом насекомых; они странствуют вместе с корпускулами света и переносят жизнь от умирающих звезд к молодым... Лес принимает девушку в свои прохладные объятия, обволакивает шорохами, шепотами и шелестами, зыбкой музыкой воздуха... Мир... Свежесть... Чистота... Кровь становится сладким соком... Ведьма ощущает ласку выдоха из зеленых легких... Непобедимая жизнь пульсирует в каждой клетке... Она непрерывно ускользает от смерти... Полина закрывает глаза и представляет себе семена одуванчиков, переносимые во мраке холодным мертвым ветром... Такой же хаотический злой ветер толкал в спину людей, только их странствие было ужасающе кратким...
Воздух сгустился, превратился в плоть. Лес отодвинулся и исчез вдали, как остров, пропавший за горизонтом темной Вселенной... Полина открыла глаза. Дальнейшее происходило наяву.
Чьи-то пальцы гладили ее по щекам. Грязные пальцы. На них осталась кровь невинных жертв. Или почти невинных. С ногтей сыпался черный порошок. Темный силуэт громоздился на фоне окна.
Хобот! Что нужно этому уроду в ее спальне?! К тому же мертвому уроду – если верить фактам и аргументам... Потом Полина вспомнила свой сон. Подняла руку. Все стало ясно.
Рука казалась гладкой и белой в лунном свете; тонкие пальцы были прозрачными и хрупкими, как сосульки весной. Это была рука девушки. Глупая ирония полусна, от которой затем хочется рыдать. Одно из преображений, происходивших помимо ее воли. Инстинкт? Что это за создание, у которого такие инстинкты?.. Рыдание родилось где-то глубоко внутри, глубже самого сердца...
Рука Хобота опустилась ниже. Она была слишком велика для девической шеи. Полина слышала дыхание – но только свое. Зато чужой запах забивал все остальные. Тоже запах жизни, однако совсем другой – судорожной, истеричной, притягательно-отвратительной, маниакально-депрессивной... В молодости Полина так и не смогла выбрать. Ее тянуло к свету и манило в темноту.
Значит, Хобот... Воплощение похоти. Местный сатир. Идейный борец против девственности. Истребитель "честных" жен. Неутомимый опрыскиватель-осеменитель. Ведьма была наслышана о его выдающемся достоинстве и когда-то проявляла интерес к этому предмету. Но теперь перед нею была всего лишь злая пародия на инкуба, двойная петля для неудовлетворенной части женского населения Ина, разочаровывающее пугало, которое на этот раз ошиблось дверью...
Ее рука протянулась в сторону и нащупала какой-то предмет, лежавший на резной прикроватной тумбочке. Полина всегда держала этот предмет поблизости – на всякий случай. Как выяснилось, не напрасно. Когда она схватила и выставила его перед собой, предмет тускло заблестел. Это был длинный коричнево-желтый ноготь существа, найденный ею в Черной Лаборатории, – настолько длинный, что был свернут в спираль.
Ноготь прорезал спертый воздух, задевая и царапая грудь Хобота. Крови не было. Только еще сильнее запахло гнилью. Ведьма с упоением рисовала какие-то знаки на зыбком полотнище темноты...
Хобот отшатнулся. Ледяные пальцы задрожали и оторвались от ее дряхлеющей груди. Она видела, как ее рука, сжимавшая ноготь Существа, стремительно состарилась, покрылась морщинами, словно кто-то пропахал кожу невидимым плугом...
Хобот уходил.
Ведьма смеялась.
В ее смехе не было веселья.
* * *
Одноногий умер по пути к дому Начальника. Он сбежал из пансиона под утро, когда вдова Тепличная еще храпела на диване в офисе администратора. Предвкушая разговор с Гришкой, старик прикидывал, не будет ли слишком большой наглостью попросить у того мелкую должность в управе – в качестве награды за проявленную бдительность. Заблуда просто обязан войти в его положение. Как говорится, услуга за услугу. Одноногий метил на место ночного сторожа.
В сумерках хаты смахивали на рожи только что проблевавшихся пьяниц – такие же бесцветные, такие же унылые. Из труб еле-еле шел дым, будто чахоточные домовые пыхтели самокрутками в дымоходах. Глухой стук деревянной ноги был чуть ли не единственным звуком в ранний час. Потом заорали первые петухи. Флюгер над домом Жирняги уставился клювом на юг. Ветер обдирал с деревьев листья. Все было как всегда в эту пору года. За исключением смерти, приголубившей одноногого во внезапной тишине и темноте.
Он не успел даже понять, что умирает. Кто-то задул его короткую кривую свечку – или же ее погасил случайный сквозняк? Это знал наверняка только шестипалый. Причину смерти, пожалуй, могла бы определить и ведьма, но ведьме было не до того. Она встречала СВОЕГО гостя... Во всяком случае, на теле старика не осталось следов насилия.
Удачливый гробовщик Швыдкой заполучил еще одного клиента. Хозяйка пансиона Тепличная добросовестно и не скупясь проводила коллегу в последний путь.
03

3
Яндекс.Метрика