Арт Small Bay

04

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Часть 3
ВЕРХИ НЕ МОГУТ, НИЗЫ НЕ ХОТЯТ
Глава 19
ДЕНЬ ОТДОХНОВЕНИЯ

Один из добровольных холуев Начальника проследил за Валетом от "Хаты карася", и люди Заблуды пришли будить его на рассвете, когда сон якобы особенно сладок, а "близнецы" якобы путешествуют в астрале.
В данном случае это было недалеко от истины. "Близнец" Валета залетел в какое-то странное место. Здесь сидели ровными рядами тридцать маленьких человечков, а большая костлявая дама в коричневом платье, с прилизанными волосами и очками, безжалостно впившимися в красную переносицу, допрашивала одного такого лилипута возле исписанной мелом доски. Бедняга изнывал под пыткой. Для Валета это было что-то новенькое. Он тоже не выучил урока и страдал от комплекса вины...
Дама подплывала к нему по проходу, как Большая Коричневая Неприятность, ее сверкающие очки превращались в дула двустволки, и вдруг она щелкнула Валета указкой по пальцам. Он вообразил себе соответствующую боль. Кто-то плюнул ему в глаза сгустком темноты...
Он проснулся с такой тяжестью в затылке, будто на самом деле получил удар, и к тому же по голове. Оказалось, что его правая рука придавлена подушкой, а указательный палец зажат между скобой пистолета и доской кровати. Этот самый ценный и нужный палец из пяти уже утратил чувствительность, а значит, не мог бы как следует приласкать спусковой крючок. Впрочем, левой рукой Валет стрелял не хуже, чем правой.
"Близнец" не подвел его и на этот раз. Большая Коричневая Неприятность еще только приближалась, и на карту было поставлено кое-что посущественнее пальцев...
Сквозь окно вливался ручеек рассеянного мглистого света. Валет наслаждался им, пока позволяло время. Это вполне мог быть последний рассвет в его жизни.
Он свалился с кровати раньше, чем слетела с петель дверь. выбитая мощным ударом подкованного сапога. Еще не коснувшись лопатками пола, Валет уже палил из обоих стволов. Заряд дроби взметнул облако перьев, в которое превратилась его подушка. Одна дробинка засела у него в плече. Было больно, но он катился дальше – к стене... Человек, ворвавшийся в комнату первым, уже отплясал свое, вдоволь нажравшись свинца. Остальные оказались поумнее и предпочли стрелять из коридора.
Игрок вовремя заметил, как изменилась освещенность. Чей-то силуэт мелькнул за окном. Его можно было принять за громадную жирную летучую мышь, но у Валета было туговато с фантазией (он даже не задавал себе вопроса, кто именно устроил на него облаву)... Осколки стекла брызнули ему в лицо, словно огромная ладонь шлепнула по воде. Затарахтел автомат. Какого-то придурка-самоубийцу спустили с крыши на веревке, и теперь тот всаживал длинную очередь в кровать, разнося ее в щепки. Валет подождал немного, а потом истратил на подвешенного остаток обоймы.
Наступила тишина... Был слышен только отрывистый лязг металла. Игрок тоже воспользовался паузой, поменял обоймы и потрогал горячие стволы. Он ощущал приятное покалывание в затекшей правой кисти. В том, что его осадили всерьез, сомневаться не приходилось. Хорошо еще, что он спал одетым. Выскакивать наружу было рискованно до глупости. С другой стороны, дальше будет хуже. Да и жалко игрушек, лежавших под кроватью. Без них Валет как-то слабо представлял себе одинокий путь до следующего города. А когда он вспомнил о кассете с "Молчанием ягнят", то взвыл про себя, будто душа утратила надежду на спасение, а заодно и вечную жизнь.
Он попытался выглянуть в разбитое окно и чуть не лишился той части черепа, которая в плохую погоду прикрывала его мозг от дождя. Остервенело застучала крупнокалиберная "машинка", установленная во дворе, и с потолка посыпалась выкрошенная пулями известь. Образовалось облако мельчайшей серой пыли, дерущей глотку. По крайней мере Валет вовремя закрыл глаза. Под шумок кто-то снова попытался влезть в комнату. Игрок стрелял по наитию. И снова попал. Человек застонал и рухнул на пол.
Именно в этот момент пулеметная очередь прервалась, и Валет услыхал удаляющийся топот маленьких ножек. В коридоре. Там, где должны были находиться по крайней мере трое. Он понял, что чертовщина началась без всякой прелюдии. Его "близнец" висел под самым потолком номера багровым сгустком и дергался, как повешенный, из-под которого только что вышибли табурет. Валет ни разу в жизни не видел такого. Еще бы – это была агония...
Он сорвался с места. Ему дали добраться до дробовика. Но когда он начал разворачиваться, то получил пулю в ягодицу. Его шансы смыться отсюда сразу же упали почти до нуля. Хорошо, что он не осознавал этого. И не допустил даже мимолетной слабости. Он просто извивался на полу, превозмогая боль, – и первый же из тех, кто подумал, что игроку крышка, схлопотал в грудь заряд дроби из левого ствола.
С огромным трудом Валет встал на ноги, вернее, на ОДНУ ногу и привалился к стене. Сейчас он находился в мертвой зоне – его не было видно ни из окна, ни из коридора. Неплохая позиция, если иметь гору патронов, запас еды и воды на месяц, а также верного напарника, чтобы спать по очереди. В противном случае это была всего лишь отсрочка приговора.
Он начал бесшумно и неловко красться вдоль стены к двери. Неловко – так как ступать на правую ногу было все равно что всякий раз всаживать себе шило в задницу. Валета тошнило от собственных корявых движений. Он двигался, взламывая пространство, и потому ни о каком благоприятном исходе не могло быть и речи. Ему очень повезет, если удастся затаиться где-нибудь в темной дыре и дождаться ночи. Ночь – это была его стихия. Время крыс – четвероногих и двуногих...
Что-то стукнуло и покатилось по полу. Валет даже не посмотрел в ту сторону. Граната остановилась в ложбине между двумя досками.
Игрок понял, что в городе Ине жили не одни только олухи. Выходит, лучших людей он не увидел. И уже не увидит...
Он застыл. Остекленели его мышцы, нервы, мысли. Он оледенел настолько основательно, что, казалось, заморозил само время...
Но время ползло. Три, четыре, пять секунд...
Валет улыбнулся. С этой гранатой им явно не повезло. И не похоже на то, что у них остался еще ящик. Значит, на него истратили последнюю и этим оказали ему немалое уважение. Но худшее было не позади, а впереди...
Валет совершенно точно знал, что за поворотом его поджидают три ЖИВЫХ человека. Скорее всего один наверху, а двое других – чуть ниже, на лестнице. Для стрелка с одним зарядом в правом стволе это было практически непреодолимое препятствие. Запасные обоймы к пистолетам лежали на дразняще близком расстоянии от него – и все равно что на луне. Кровать уже мало напоминала ту деревянную конструкцию, на которой игрок мирно сопел в две дырки несколько минут назад. Одна ножка была расщеплена, и простреленное ложе перекосилось, придавив все его барахло...
Сцепив зубы, Валет утвердился на левой ноге. Находясь в этой позиции, он еще мог попытаться резко развернуться, если последует ответный залп... Такими хреновыми его дела не были никогда. Кровь стекала по брезентовым штанам, а ему казалось, что по ногам ползают теплые липкие черви. Одна рука годилась только на то, чтобы поддерживать цевье дробовика. Плечо ныло, как будто кто-то медленно перепиливал кость колючей проволокой. На краю поля зрения возникла подозрительная рябь. Не тень "близнеца", а следствие значительной потери крови. Выбора не оставалось.
Он шагнул в коридор, словно в пропасть, готовый увидеть последнее созвездие в своей жизни – три вспышки в полутьме. Но знал, что и сам успеет выстрелить. На таком расстоянии был шанс задеть дробью всех троих, а одного так уж точно вогнать в гроб...
Его палец почти сделал свою работу. Валет не истратил заряд попусту только потому, что обладал стальными нервами.
На линии огня никого не было. Зато четыре трупа загромождали проход. Зрелище не для тех, кто недавно сытно позавтракал.
Валет слился со стеной. Увиденное надо было переварить. Лишь один мертвец был нафарширован дробью, выпущенной ранее из его ствола. Остальных убил кто-то другой. И, похоже, руками. Растерзанные останки можно было убрать только совковой лопатой. Даже Валет не захотел бы встретиться один на один со своим неизвестным благодетелем...
Снизу донеслась какая-то возня. Получив неожиданный подарок в виде четырех пистолетов и семи полных обойм, игрок не преисполнился надежды и не пустил слюни в припадке жизнелюбия. Он начал спускаться по ступенькам, приволакивая одну ногу. В чудеса он не верил. Поэтому не испытывал и преждевременной радости.
Наступало воскресное утро. Днем отдохновения даже не пахло.

Глава 20
СЛЕПОЙ

Стрельба застала священника в церкви. Он готовился к службе, которая давно превратилась в фарс. Церковь посещали в основном те, кого он сам ненавидел за ханжество. Престарелые шлюхи и убийцы, ушедшие на покой, посмеивались, когда он толковал о возвышенном и печальном. К примеру, взять то место из Книги Иезекииля, где Господь якобы обрушивается с обличительной речью на народ Иерусалима. Священник особо любил смаковать тему наказаний за творимые беззакония и за то, что были отвергнуты постановления Господни. Часто он цитировал строки о том, как отцы будут есть сыновей и сыновья будут есть отцов своих. О гибели от язвы, голода и меча. О первородном грехе и вечном проклятии. Об утолении гнева и ярости Его... Священник извергал все это из себя, снимая стресс, и прекрасно понимал, что подобным текстом никого не испугаешь. Обитатели города Ина видели на своем веку и не такое.
Но вот наконец произошло нечто, заставившее их ужаснуться. Они столкнулись с новой, никем не описанной и неописуемой формой зла. Священник мог торжествовать. Древние пророчества сбывались. Чем еще было это неотвратимое преследование жертв, если не проявлением сверхъестественной воли, и чем еще были эти кошмарные смерти, если не карой за грехи?..
Тем не менее священник верил, что однажды все может перевернуться с ног на голову и в человеческих сердцах птенцы любви проклюнут скорлупу ненависти. Впервые за много лет он вдруг почувствовал, что роковой момент близок. Это открытие огорошило его. Теперь он не знал, что делать. Ему не с кем было посоветоваться, если не считать...
В церковь как раз входила ведьма Полина, насвистывая "Розовый фламинго" – любимую мелодию своей молодости. И ничего – иконы не кровоточили, свечи не гасли, молния не ударяла, пол не раскалился добела. Ведьму сопровождала Очень Богатая Персона – помещик Ферзь, которому принадлежали обширные земли к югу от Ина и добрая половина городских окраин. На церковном дворе стоял его "лендровер", запряженный шестеркой белых битюгов.
Лет пять тому назад ведьма избавила Ферзя от простатита – теперь это были, что называется, друзья до гроба. Вероятно, благодарность помещика была искренней (с тех пор его гарем из толстозадых крестьянок разросся в полтора раза), а ведьме, по-видимому, льстило покровительство столь могущественного человека. Кроме того, старушке было не вредно подумать и о защите – Ферзь негласно создал собственную полицию, которая прекрасно управлялась с его многочисленными рабами, батраками и просто сбродом, норовившим что-нибудь украсть.
С городскими властями Ферзь был вынужден "мирно сосуществовать". И помещик, и хозяева Ина понимали, что война истощит обе стороны до уровня, на котором это самое сосуществование станет просто пещерным. Таким образом, они проявляли потрясающее благоразумие! Это не мешало их многолетнему соперничеству. Инстинкты самосохранения срабатывали безошибочно, пока не вмешался третий, неизвестный фактор. Помещик быстро сообразил, что из этого можно извлечь политическую выгоду. Поэтому в то воскресное утро безбожник Ферзь явился в церковь чуть ли не второй раз в жизни. Ну, первый был точно – когда его, еще младенца, окунали в крестильную купель...
Свиту помещика составляли туповатые, но крепкие деревенские парни, смотревшие на мир исключительно сквозь стволы своих дробовиков. Поэтому кругозор у них был соответствующий. Ферзь представлялся им недосягаемо гениальным интриганом и неминуемо занял бы место божества, если бы вдруг появилась такая вакансия. За пределами города культ личности ОБП был абсолютным.
Сейчас "мальчики" были насторожены и обступили шефа плотной группой. Не каждый день в Ине открывали пулеметный огонь, и далеко не каждый день перестрелка затягивалась на целых двадцать минут.
Ферзь задержался на ступенях церкви, прислушиваясь к отдаленной стрельбе, и улыбнулся своим мыслям. Это был грузный шестидесятилетний мужчина с рыхлым лицом и пухлыми кистями сластолюбца. А еще он обожал власть и комфорт. Ум в сочетании с маниакальной настойчивостью – это была адская смесь, не обещавшая пешкам обеих сторон ничего хорошего.
...Священник вошел в раж. Сегодня на него накатило вдохновение, очень похожее на помрачение рассудка. Душа раскачивалась на качелях – от праведного гнева к трусости. На секунду он испугался, что в него вселился тот же демон, которым был одержим бродяга с выжженными глазами. Потом демон овладел священником, поглотил, будто тьма ночи, и увлек за собой, как горный поток, а все сомнения исчезли.
Проповедуя, поп был не вполне оригинален. Кое-что он позаимствовал из чужого репертуара. Оказалось, что в подвалах его памяти хранится множество запретных вещей, попавших туда контрабандным путем. То, от чего благоразумные люди избавляются еще в ранней молодости. Так жить удобнее и безопаснее. И даже приятнее...
Дело в том, что Валет был не первым злополучным одиночкой, ставшим причиной большого переполоха. В Ине сохранилась улица, которую до сих пор называли Дорогой Слепого. Слепой появился на ней несколько лет назад (все делали вид, что забыли, когда именно это случилось). Он пришел с юга – с той стороны света, которая была ничем не лучше других. Возможно, из мест, жарких, как преисподняя, где души не гниют, а высыхают.
Судя по всему, он был странствующим проповедником, который так достал кого-то своими проповедями, что ему выжгли глаза. Но хорошо подвешенный язык почему-то не тронули (что поделаешь – у некоторых людей странное чувство юмора). Для слепого бродяга неплохо ориентировался. Кое-кто поверил, что его и впрямь ведет Дух (хотя пахло от него экскрементами). Никак иначе объяснить его удивительно целеустремленное движение было нельзя. Во всяком случае, он добрался до города, и у него осталось достаточно сил, чтобы выплеснуть на местных недоумков свою бешеную ярость.
У него была борода до пояса и колтун на голове. В этих зарослях птицы могли бы вить гнезда. Но вместо птиц ползали насекомые... На костлявой фигуре болталось рваное платье из мешковины (это в середине марта!); вокруг талии был обернут металлический трос. Босые ноги кровоточили; ногти вылезли; зубы выпали; губы были покрыты язвами; на лбу вырезан крест; ужасные раны, в которые превратились пустые глазницы, облеплены мухами. Человек не отгонял их. Ему было не до того. Он потрясал огромными кулаками, насаженными на тонкие веточки запястий. И почти непрерывно орал. На звук его голоса сбежалась добрая половина горожан. Другая половина в это время вовсю предавалась пороку.
– Покайтесь, твари! – кричал слепой. – Ползайте на брюхе, молите о прощении, искупайте черный бабий грех! Опомнись, отрыжка Господня, оглянись на себя! Грязь – к грязи, прах – к праху, гниль – к гнилью, дерьмо – к дерьму! Забыли свое место. Евины ублюдки?! Хватит жевать в стойлах, двуногий скот! В каждом сидит сатана, и лучше бы вам жрать друг друга! На позор ты было создано, проклятое племя! Бельмо на глазу, плевок в зерцало небесное! Нет вам оправдания, вонючие сморчки, и нигде нет для вас слова правды!..
Даже священник пришел взглянуть на конкурента. Ничего не скажешь, тот был куда более убедителен. По понятным причинам он трепался без бумажки (такое удавалось иногда умнику Жирняге, но председатель управы не мог завести народ). А чего стоил один только типаж! Да и актером слепой был гениальным. Под влиянием его пламенных речей часть паствы действительно ощутила свое полное ничтожество; одним немедленно захотелось пасть еще ниже, а другим – наклюкаться с горя.
Кроме того, слепой, несомненно, обладал врожденным магнетизмом. Вскоре к нему присоединились человек пятнадцать, охваченных психозом, царапавших себя ногтями и выдиравших друг другу волосы в спровоцированном бродягой припадке садомазохизма. Некоторые, наоборот, обиделись на обличителя общественных язв и бросали в того чем попало, а кое-кто и поплевывал с верхних этажей. Печален удел правдоискателей! Никому не нравится, когда его обзывают дерьмом, даже если так оно и есть. И ничего тут не поправишь...
Обрастая по пути прилипалами, слепой добрался до самых злачных мест. На его беду в этот вечер Начальник кутил в "Петухе" со всей свитой – и кутил так, что с девок трусы спадали. Заблуда отмечал свой двадцатипятилетний юбилей. Перед входом в кабак детишки плебса играли в "корову". На специально сооруженном ко дню торжеств ринге клейменые качки из спортклуба "Три богатыря" тузили друг друга и валялись в грязи, развлекая возбужденный электорат. На заднем дворе пылали костры и раздавалась беспорядочная стрельба. Жарилась насаженная на вертел огромная кабанья туша – подарок юбиляру от Ферзя, точнее, один из подарков. Тут же пьяные охранники палили из пистолетов по пустым бутылкам.
В самом "Петухе" было жарко, как в протопленной бане. Брага и пиво лились рекой. Бабки хором визжали "Улетай!". В табачном дыму плавали угорелые рожи с выпученными глазами. Голые шлюхи плясали на столах и ползали под столами, обслуживая почетных гостей. (Даже священнику казалось, что жизнь тогда была не в пример веселее нынешней. Многие весельчаки с тех пор перекочевали на кладбище, а шлюхи состарились и потеряли всякую привлекательность.)
В сопровождении толпы бичуемых кретинов слепой ворвался в кабак (охрана приняла его за специально нанятого Гришкой ряженого) и попытался испортить праздник. Он пробился к стойке и сбросил на пол гору пивных кружек. Его пророческий рев перекрыл даже релаксационную музыку, исполняемую при помощи кастрюль, баяна с дырявым мехом и стиральной доски.
– Вот оно, гнездо блуда! – завопил странник. – Рассадник заразы! Сатанинская клоака! Трепещи, отребье, ибо близится расплата! Ах вы, свиньи, объевшиеся белены, похотливые обезьяны, пожиратели кала, растленные тупицы! Пляшете на трупах, не ведая, что настает последний час разврата! Скоро, скоро грядет возмездие! Вырвите свои языки, пониже спины лижущие; выколите глаза, на позор взирающие; отрубите руки, жаждущие касаний! Иди за мной, очнувшийся! Убей плоть червивую; истреби красоту искушающую; зашей пасть ненасытную! Сжигай добро свое, неправедно нажитое, на дно тянущее! Пусть костры запылают на дорогах, и сами выжгут срамные места, и демоны похоти обратятся в дым, и нагие пойдем по миру! В скитаниях обретете милость, очистите души, вернетесь в грязь, из которой вышли; и не будет над вами никакого пса двуногого и двуличного!..
– Эй, придурок! – раздался спокойный голос Начальника. – Побереги дыхание. У нас уже есть один такой. Двое – это чересчур много. Мой бюджет не выдержит. Так что катись отсюда, убогий! Жалко тратить на тебя патрон.
– А-а, Ирод! – сказал слепой, понизив голос. Он раздувал ноздри, словно различал людей по запаху, и перешел на зловещий шепот. – По-прежнему истребляешь младенцев? Бесполезно! Твоя смерть придет извне. Я уже вижу ее. Она черная, обугленная, как твоя душа, и мертвее ее только камни и кости. Она сидит внутри чужого человека. Он бродит далеко на севере и еще недостаточно мертв...
Позже присутствовавшие в кабаке сошлись на том, что говорить о смерти в разгар кутежа было со стороны слепого по меньшей мере неделикатно. Всему свое время. (Кроме того, бродяга не на шутку испортил воздух в помещении.) Но у Заблуды-младшего тоже обнаружилось здоровое чувство юмора и железные контраргументы. Он достал свои красивые, опасно сверкавшие игрушки и вставил оба ствола в пустые глазницы слепого. Тот сразу перестал пророчествовать. Блестящие зеленые мухи роились вокруг пистолетов.
– Что ты теперь видишь? – спросил Гришка в наступившей гробовой тишине. – Как насчет света в конце туннеля?
Проповедник пожевал губами, потом издал злорадный смешок.
– Я вижу, как Он уничтожит эту выгребную яму и передавит помойных паразитов. Все вы прокляты, грешники, и гореть вам в аду! Всех поразят сифилис, лучевая болезнь, проказа, гангрена – и будете собирать члены свои отпадающие, но ничто не прирастет, ибо вы обречены терять! Изойдете кровавым поносом и потонете в гное, потому что Он наполнит трупами колодцы и реки, и будете хлебать нечистое и не напьетесь, будете умываться менструальной кровью и не отмоетесь, будете жрать опарышей и не насытитесь, будете обливаться помоями и разносить мерзость! Случится чудо в омертвелых матках, и потаскухи ваши снова смогут рожать, но будут корчиться в нескончаемых муках, извергая дикобразов и рогатых змей!..
– Кстати о потаскушках, – перебил его Начальник с ледяной улыбочкой и подал знак своим помощникам.
(Несмотря на молодость, Гришка уже выработал свой стиль управления. Его стиль заключался в том, чтобы не быть голословным. Он знал, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Ничто так не убеждает, как наглядный пример.)
Люди Начальника подвели к проповеднику местную потаскушку. Слепого никто не держал, тем не менее стволы будто вросли в глазницы.
– Развлеки нашего гостя! – приказал Гришка, и шлюха с рвением принялась за дело. Вначале она возбуждала слепого руками, а затем и губами.
– Уйди, блудница вавилонская!!! – орал тот. – Сгинь, отродье сатанинское! Отпусти, сука, чтоб тебя муравьи съели! Сдохни, собака бесстыжая, выменем потрясающая!..
Однако после непродолжительных стараний шлюшонки стало ясно, что слепой не вполне владеет своим нижним телом. Скандал превратился в грандиозную потеху. В "Петухе" ржали так, что чуть не рухнула крыша. Тут же делались ставки на то, сколько слепой продержится, и кое-кто неплохо заработал. Проповедник извергся через минуту.
– Ты не сдал вступительного экзамена, – заметил Гришка. – А насчет патрона я передумал.
– Дайте нож, вражьи слуги! – ревел слепой. – Отсеку орган, предавший меня! Смейтесь, шуты, над слабостью плоти! Лакайте, шакалы, кровь праведника!.. Нож мне! Нож!..
– Поздно! – отрезал Начальник. – Расскажешь Ему, что ты видел.
И выстрелил из обеих пушек.

Глава 21
РОТ НА ЦЕРКОВНОЙ СТЕНЕ

Для священника урок не прошел даром. В ту пору он был еще юн и весьма впечатлителен. Он крепко усвоил две вещи. Первое: голая правда нужна только самоубийцам, чтобы совершить с нею последний сладостный половой акт – и умереть. Второе: обыватель любит все выходящее за рамки обыденности, но не слишком далеко – в самый раз, чтобы успеть вернуться, когда отпустит тоска. И еще поп начал догадываться, что изменения обычно происходят к худшему, а истинные новости бывают только плохими. Шуты и тронутые всегда в большом почете и в большой цене, пока не забывают свое место... Надо же – тогда священнику казалось, что он никогда не повторит чужой ошибки. Доказательства ошибки были налицо, то есть на лице у бродяги. Но вот внутри что-то треснуло, порвалось, разбилось вдребезги, не выдержав напряжения; предохранитель сгорел; ограничитель сломался; ангел-хранитель ушел в декретный отпуск (еще один повод крикнуть: "Измена!") – и священника понесло под уклон. Чем дальше, тем труднее было остановиться. Он возомнил, что не все еще сказано до него.
Впервые за много месяцев он повысил голос. Он почти кричал о черных неотмытых грехах, извечном человеческом паскудстве и близкой смерти. Его проповедь сплеталась со звуками перестрелки. Он вспомянул Хобота, Ряхлиса, Гнуса и шлюх, умерщвленных зверским образом. Похоть, жадность, прелюбодеяние, гордыня... И так далее. Полный перечень. Затем список пыток и наказаний по Иезекиилю. Кое-что священник добавил от себя. Получилось неплохо. Он и сам не знал, что в нем есть ЭТО и что все это можно сделать с живой плотью...
Старухи, украдкой щелкавшие семечки, замерли с шелухой на губах. На рожах "добропорядочных" горожан застыли гримасы отвращения, будто поп вывернулся наизнанку и предоставил им рассматривать свои разлагающиеся внутренности. Какая непристойность! Какая вопиющая бестактность – напоминать людям об их слабостях, шалостях, пороках! Похоже, праведник все же свихнулся от длительного воздержания...
Ферзь и ведьма стояли в тени за колонной, и их лиц не было видно. Когда священник закончил, помещик выдвинулся в проход, расставил ноги, утвердился, как бык среди овец, и захлопал в ладоши. Священник сразу почувствовал себя жалким шутом в дурацком балагане и к тому же выступившим не вовремя... Толпа прихожан с облегчением повалила из церкви – тихо грешить дальше, коптить небо, плевать в чужие колодцы, гадить друг другу на голову, пачкать постели и землю. При этом все аккуратно протискивались мимо Ферзя, чтобы, не дай бог, его не задеть. Тот не обращал на них внимания.
Под гулкими сводами остались трое. Священник ощущал себя побитой собакой. Воля вытекала из него, как дерьмо при поносе. Ферзь сверлил его ироничным взглядом, заставляя плестись по проходу себе навстречу.
– Покажи! – потребовал помещик тоном, не допускающим возражений. Тем не менее священник бросил вопросительный взгляд в сторону Полины. Та кивнула:
– Покажи.
Он достал татуированный кусок кожи, срезанный с человеческой головы. Самое неприятное заключалось в том, что с тех пор, как священник подобрал его, на нем появились короткие черные волоски. И продолжали расти.
При свете лампад и заупокойных свечей Ферзь разглядывал изображение скарабея. Все это пока казалось ему полной чепухой. Должен же был наступить неизбежный момент, когда ведьму наконец поразит маразм! Кажется, такой момент настал. По его мнению, старуха подняла переполох из-за пустяка, который не стоил выеденного яйца. И все же, все же... Он доверял ее чутью. А прежде всего – своему собственному.
– Я возьму это, – буркнул Ферзь.
Он не спрашивал, а ставил в известность. Мог бы и не ставить. Священнику показалось, что он выпустил из рук и потерял нечто важное, хоть это и была реликвия враждебного, уродливого культа. "Господи, где же правда? И хочу ли я знать правду? Не слишком ли я труслив для этого?" – пытал он себя, но тускнеющий рассудок метался в лабиринте лжи.
Священник увидел пачку старых бумажных денег, будто по волшебству появившуюся в руке. помещика.
– Почини крышу! Течет, – произнес тот двусмысленно, пока пачка как бы сама собой вползала в узкую щель между непослушных поповских рук...
И вот тогда впервые застонало дерево. Или не дерево. Во всяком случае, звук был душераздирающим и граблями царапал спину.
Священник в ужасе оглянулся. Несмотря на полумрак, он сразу увидел, как потемнел лик на одной из икон – лик Святого Лени, Основателя Государства (!). Святость и насилие в едином образе. Над подобными парадоксами священник даже не задумывался. Государство представлялось ему почти утраченным раем, оплотом справедливости, безопасности и демократии, счастливой утопией, бесследно канувшей в прошлое...
На изображении святого пузырилась позолота, пятна коросты обезобразили ясное чело, а доска... доска стонала, будто корпус древнего парусника, угодившего в жестокий океанский шторм, но не было шторма, не было парусника, и на сотни километров вокруг не было даже моря.
Священник снова повернул голову. Ферзь пренебрежительно улыбался. Лицо Полины выражало чисто медицинский интерес к происходящему. Священнику показалось, что он услышал ее шепот ("Вы параноик, батюшка! Зайдите как-нибудь за травкой..."), и уж точно не показалось, что Ферзь приблизил свое лицо к его лицу, обдал горячим дыханием, запахом жареного мяса и прошептал:
– Не говори Начальнику. Очень тебя прошу.
Они ушли. Битюги уволокли "лендровер" прочь с церковного двора. После этого священник бросился к иконе.
Дерево кое-где обуглилось, но осталось холодным. Лик святого был вовсе не различим... Священник снял икону и тут же инстинктивно ею закрылся.
В стене обнаружился приоткрытый рот. Черный провал был так глубок, что и дна не увидеть. Серые губы, субстанцией которых был камень, начали двигаться, издавая тот самый нестерпимый звук...
Священник поспешно перекрестился, схватил стоявшую поблизости свечу и швырнул ее прямо в чертов рот, распахнувшийся еще шире... Позже священник и сам не мог объяснить, зачем он это сделал, – хотел то ли разглядеть, насколько глубока каменная глотка, то ли... накормить чудовище. Во всяком случае, свеча канула в темноту, словно метеор, вспыхнувший и погасший в ночном небе. Губы раздвинулись в некоем подобии зловещей улыбки. С них посыпалась каменная крошка...
Бедный священник все же придумал сносное объяснение случившемуся – он просто сходил с ума. Обстановка в городе Ине к этому располагала... Как ни странно, это его немного успокоило. Он водрузил икону на место – "от греха подальше". Оставалось выяснить, насколько уютными или смертоносными бывают миры безумия.
Священник запер дверь и поплелся домой, пытаясь забыть о стонущей глотке и каменных губах. Ему надоело подставлять щеки и получать не только пощечины, но и пинки в зад. Он еще не догадывался, что произошло то, о чем он давно подсознательно мечтал. Зло поднималось против зла. Зло можно было использовать против зла...
К тому времени стрельба стихла. Над крышами домов плыл бледный дым пожара.
Священник тащился по улице.
Шлюхи хихикали ему вслед.

Глава 22
ПОЛОЖИ ТРУБКУ, СЫНОК!

Начальник вспомнил, где он видел ту самую книгу, – во время видеосеанса в бетонном бункере своего особняка. Вспомнил совершенно неожиданно, что доказывало неисповедимость работы аморфного арифмометра, помещавшегося внутри черепушки. Фильм был зарезан почти до невозможности (даже сюжет прослеживался с трудом) – криминальная драма о неприятностях контрабандистов, спрятавших драгоценности в гипсе, наложенном на сломанную руку какого-то придурка. Заблуда искренне сочувствовал контрабандистам, а от блондинистой бабы, которую те подослали, чтобы усыпить этого самого придурка, неизменно приходил в тихий восторг. Всякий раз, когда с нее слетал лифчик, помощники Начальника начинали ржать и палить в потолок. Но – осторожно, чтобы не повредить видеодвойку. Начальник только морщился – его тошнило от вульгарности подчиненных.
Сегодня он наслаждался кино в обществе Жоры, Жирняги и судьи Чреватого. В соседнем помещении его рабы по очереди крутили педали старого велосипеда "Украина" без колес и руля, вращая вал дряхлого генератора, собранного механиком Родионом Железным. И генератор, и механик давно дышали на ладан. Поэтому сеансы у Начальника были редкими, а вход для посторонних стоил баснословно дорого.
Единственная исправная видеодвойка в Ине принадлежала Заблуде и представляла собой одно из главных его сокровищ. Вернее, Начальнику нравилось думать, что видеодвойка – единственная. Однако Ферзь тоже наверняка не скучал в своем поместье долгими зимними вечерами...
Гришка знал фильм наизусть. Его видеотека была крайне ограниченна: комедия "Терминатор", какой-то совсем уж допотопный "истерн" "Белое солнце пустыни", костюмно-историческая мелодрама "Солярис", триллер из жизни заговорщиков "Человек с ружьем", два боевика с несохранившимися названиями, три "порно", снятые, судя по сценам в душевой, еще в эпоху канализации и централизованного водоснабжения, и жемчужина коллекции – мультфильм о дзэнском мастере Винни-Пухе.
Злейшим врагом Заблуды была скука. За новую кассету он охотно отдал бы левую руку. Впрочем, всегда лучше взять даром. В поисках видеосокровищ его люди давно уже перевернули Ин вверх дном. Наступал черед Валета, но игрок еще не подозревал об этом.
...И вот, в тот самый момент, когда на экране должен был начаться кутеж в кабаке "Плакучая ива", какие-то новые цепи замкнулись в сером веществе Начальника. Он вспомнил то, что происходило лет двадцать пять тому назад. А происходило следующее: его, гиперсексуального юнца, папаша привел к ведьме лечиться от триппера.
В доме Активной был тяжелый, застоявшийся воздух. Запахи не то чтобы неприятные, а странные и прояснению мыслей не способствующие. Старушенция с совиными глазами, похоже, боялась Гришку меньше, чем он – последствий своей вьюношеской неразборчивости. Конкурентов у нее не было. Последний дипломированный врач спился еще до Гришкиного рождения. Ведьма чувствовала себя незаменимой, а потому – находящейся в безопасности. Она даже сострила, когда он, сгорая от стыда, вытащил для обозрения своего друга, пораженного насморком (хотя таким большим и отзывчивым другом можно было гордиться). Шутка насчет того, что "лучше бы парня сразу кастрировать", Гришке очень не понравилась, а его папаша расхохотался, правда, немного нервно. Не любил папаша своего сынка – и не зря... Потом ведьма попросила Заблуду-старшего удалиться, и они остались втроем: Полина, будущий Начальник Ина и его тогдашняя проблема.
Последовали унизительные процедуры, сопровождаемые ядовитыми ведьмиными комментариями. Боль, облегчение, снова боль... Григорий особо невзлюбил странноватую грязно-зеленую банку с горлышком на боку – вроде бы пустую, но не пустую, в чем его друг "лично" убедился, когда побывал внутри. Вскоре парень был готов на что угодно, лишь бы все побыстрее закончилось, однако промучился до поздней ночи, не выходя из душного помещения даже по нужде.
Гришка чувствовал себя последним дураком, стоя со спущенными штанами в роскошном кабинете Активной. Это не мешало ему внимательно смотреть по сторонам. Им руководило не столько любопытство, сколько рано пробудившийся инстинкт самосохранения.
Пока друг страдал от жжения и жестокого массажа внутри непонятной банки, Гришка пялился на стол, сундуки, шкафы и полки, забитые всякой дрянью – от ампул с морфием до заячьих ушей. Два предмета из находившихся на столе заинтересовали его сильнее всего – телефон и книга в кожаном переплете с металлическими уголками.
До этого Григорий видел телефоны только в кино, во время сеансов, проходивших в бункере у папаши. Этот аппарат был черным, без диска, зато с кнопками, против каждой из которых имелась надпись неразборчивым старушечьим почерком. Но слова "лаборатория", "президент" и "скорая" Гришка все же разобрал...
Когда ведьма отлучилась куда-то, он не удержался и снял трубку. Потом нажал кнопку вызова "лаборатории". Хриплый бесполый шепот раздался почти сразу же. На том конце провода с сынком Начальника обошлись не слишком вежливо. Там так и сказали:
– Положи трубку, сынок, мать твою...
Он послушался. Швырнул трубку. Ему стоило большого труда остаться на месте, а не броситься вон из кабинета – и черт с ним, со здоровьем друга! Вместо этого Заблуда-младший, слегка успокоившись, открыл книгу. Перелистал тяжелые, будто пропитанные воском страницы. На некоторых стоял штамп лабораторной библиотеки. Текст на старорусском, да еще литературном, Григорий просекал с большим трудом. Ни времени, ни желания читать у него в общем-то не было.
Анатомические картинки ему понравились сразу же, а те, что были посвящены женскому полу, даже приятно взволновали. Впрочем, его энтузиазм быстро угас. Дальше пошла суровая расчлененка и некрофильские забавы – та же плоть, но преображенная самым жутким образом. Гришке даже показалось, что в кабинете запахло разлагающимся мясом. По правде говоря, он испугался бабушки, которая якобы его лечила... Тем не менее он продолжал перелистывать страницы, загипнотизированный мрачной красотой и мрачным безобразием человеческой изнанки. Словно знал, что когда-нибудь это ему пригодится...
В книге было еще много чего непонятного и интересного; глаза, вынутые из глазниц и соединенные с мозгом длинными пучками световодов; миниатюрные люди размером с ладонь; младенцы, сросшиеся с кремниево-германиевыми "расширителями сознания"; коды доступа к виртуальным существам; мертвецы с ранцевыми электростанциями между лопаток и синтезаторами речи вместо легких и голосовых связок; самоорганизующиеся колонии гнилостных микроорганизмов, локализованные в свежих покойниках; иллюстрации различных способов имплантации зародышей (в том числе нечеловеческих) в детородные органы законсервированных женских трупов... И, конечно, именно там Гришка впервые увидел скарабея – в разделе, целиком посвященном осужденной и запрещенной церковью практике "ривайвла", в главе "Историческая справка"...
Сейчас ему так ясно представилось синеватое и как бы волосатое пятно на бумаге, что его передернуло. Ошибки быть не могло.
Заблуда не забывал и не прощал даже эфемерных обид. Он давно мог бы разделаться с ведьмой, но все откладывал – а вдруг та понадобится? Что делать, если, например, его лучший друг снова "простудится"? Такая вероятность существовала и вовсе не приближалась к нулю, учитывая постоянное стремление Гришки к новизне. Полноценной замены старушке что-то не предвиделось. Была еще одна причина, – по слухам, Полина осталась чуть ли не единственным старожилом Ина, кто знал тропу через болота к Черной Лаборатории...
Теперь Начальнику представился случай отыграться на ведьме, а он был не из тех, кто упускает редкие случаи.
Фильм заканчивался. Жирняга облизывался в предвкушении "порно", которое обычно смотрели "на десерт". По крайней мере он сполна заплатил за удовольствие. Председатель городской управы давно пришел в себя после визита Гнуса. Все оказалось не так уж страшно. Он отделался сильным испугом и стиркой нижнего белья по срочному тарифу. Зато с тех пор никакие гости его больше не беспокоили.
И у Начальника явно поднялось настроение. Наступало раннее утро. Самое время развлечься в "Олхознике". Для начала Гришка отправил туда Жору с командой новичков – пусть понюхают пороху. Он являлся убежденным сторонником теории естественного отбора. Теория оказалась верной для всех животных без исключения. Кто-кто, а Начальник мог судить об этом, взобравшись на вершину эволюционной лестницы...

04

4
Яндекс.Метрика