Арт Small Bay

08

Бледный всадник, черный валет
Андрей Дашков

Глава 36
ТОГДА ОТДЫХАЙ!

– Потом, потом, – сказал священник, у которого отлегло от сердца, когда шприц начал отодвигаться, а механические руки – втягиваться в металлические "плечи". Он мог попытаться убежать, но трупа на приемном конвейере уже не было! Мертвый игрок бесследно исчез в электрических дебрях. – Я хотел бы закончить то, зачем пришел.
– Успеете, священник. – Теперь она заговорила по-другому, а он живо представил себе старую, развратную, стервозную бабенку (не ведьму, нет. Гораздо хуже). – Сначала повеселите даму. Поработай языком, святоша; я это дело обожаю. Не теряйся, малыш, у тебя получится. Напряги фантазию. Как вспоминаю твои пальчики – так вся аж дрожу!..
– Мне Полина говорила... – робко вставил поп, но Большая Мама взвыла:
– Пусть она идет на хер, твоя Полина! Тоже мне эксперт, якорь ей в задницу!.. Извини, дорогуша, срываюсь. Нервы ни к черту. Сгораю от ревности, цыпленочек!.. Еще раз вспомнишь при мне про эту шлюху – кастрирую... Слушай, экспромт наваляешь, а? В девичий альбом. На долгую светлую память.
– Но у меня нет времени! – Чем дальше, тем с большим трудом священнику удавалось находить отговорки.
– У нас масса времени, дурачок! Часы остановить пока что я сумею... – (Последняя фраза прозвучала зловеще. Он без колебаний поверил в то, что она и впрямь это сделает, и на одно ужасное, леденящее душу мгновение почувствовал себя погребенным заживо – но не в земле, а в прозрачной клетке секунд, растянувшихся на столько, сколько длится вечность.) – Это у тебя в мозгах тикает, котик! Вопрос восприятия, и я его давно решила... Расслабьтесь, священник, дышите глубже. "Свистят они, как пули у виска..." Вся процедура займет не более восьми часов. Светило скоро зайдет. Проявляю искреннюю заботу о вашей драгоценной жизни. "Остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно". Аминь.
Священник бросал по сторонам испуганные взгляды. Что еще ожидало его в этом сумасшедшем доме с единственным обитателем? Или уже с двумя?
– Как насчет картишек? – спросила Большая Мама после паузы. – Пошлепаем?
– Я... не играю, – промямлил он. Прозвучало это не слишком убедительно.
– Бросьте, священник. Признайтесь, был грешок? Неужто ни разу не играли? Не верю. Быть того не может. А в семинарии? В перерывах между онанизмом?
– Ну знаешь ли!.. – взвился священник. – С меня хватит!
– Что, без перерыва?! Вот это да! Вот это мужик! "Знаете, каким он парнем был?.." Учту на будущее. Вы, священник, простите за выражение, потомственный интеллигент. В "очко" я вам не предлагаю. Значит, распишем пульку. С болваном. Аминь.
– А кто болван? – подозрительно спросил священник.
Большая Мама издала смешок Фантомаса, от которого у попа забегали по спине мурашки.
– Для разнообразия – не ты. Болвана сейчас сделаем.
По необъяснимой причине священнику стало нестерпимо страшно. Что-то зашевелилось и зачавкало в полумраке – словно механический дьявол пробуждался от многолетней спячки.
– Кого оживлять будем? – осведомился реаниматор загробным голосом.
– В смысле?
– Тебе что, каталог показать?! – возмутилась Большая Мама. – Не возникайте, священник. Проще надо быть... "На тридцать восемь комнаток – всего одна уборная..." Иосиф Виссарионович вас устроит?
– Не знаю я никакого Иосифа Висса...
– О черт! Ну и зануда попался! "В жизни, как обычно, нет гармонии..." Может, тогда Горби? Или Лизка Тейлор? Синдюшка? Без ничего, а? У нас тут все нудисты. Не стесняйтесь, священник. Мне без разницы, кого лепить, – хоть бритого Чебурашку. Аминь.
– Мне тоже все равно, – мрачно проворчал священник, которому и впрямь стало почти все равно. Он ощущал чудовищную умственную усталость и был на грани срыва. – Сама выбирай.
– Принято. Вот и чудненько. Пусть будет Элвисик. Красивый мальчик, вы уж не обижайтесь на меня, священник. Элвис-пелвис. "Лав ми тендер, лав ми свит..." Старая стала. Сентиментальная...
– Понимаю, – поддакнул поп, теряя опору в реальности.
– Играть будем на внутренние органы, – объявила Большая Мама.
– На чьи органы? – спросил уже совершенно обалдевший священник, хотя ответ был очевиден.
– На ваши, уважаемый белковый организм! Лично я проигрывать не собираюсь... Печень – сто вистов; желудок – пятьдесят; сердце – двести; серое вещество, извините, двадцать пять. Запишите, чтобы потом не было претензий...
– Да пошла ты! – рявкнул поп.
Оказалось, что даже его терпение имеет границы. Лучше быть заколотым и разделанным, как последняя свинья, чем терпеть подобные издевательства...
– Ого! Какой горячий мужчина! Я так и думала. Насчет этого я никогда не ошибаюсь, можешь поверить... Я жду, животное. Жду, когда ты меня приласкаешь... "Зачем тебя я, милый мой, узнала, зачем ты мне ответил на любовь?.."
Священник застонал сквозь крепко сжатые зубы и невольно посмотрел вверх, словно ждал помощи оттуда. Его взгляд наткнулся на мутный стеклянный глаз камеры. Совершенно безжизненный. И все же...
– Поняла вас, священник, – сказала Большая Мама, проявляя неожиданную покладистость. – Хотите перейти прямо к делу? Действительно – к чему эти игры! Мы же с вами не дети. "Я за ночь с тобой отдам все на свете!..." Вы читали роман "Сто лет воздержания"? Это про меня и про вас. Так обрадуй меня поскорее, мой страстный! Приступим к главному. Изюминка вечера. Белый танец. Танцуют все! Аминь.
Один из металлических щитов с ржавым визгом пополз в сторону. То, что священник увидел в открывшейся глубокой нише, напоминало витрину старинного магазина, заставленную манекенами. Но только в первую секунду. Во вторую становилось не по себе. В третью хотелось плюнуть на все и бежать без оглядки.
Манекен, стоявший слева, двинулся навстречу священнику деревянной походкой...
Девушка, судя по форме груди и впадине между ног. Абсолютно голая. Лысая голова и плечи присыпаны пылью. Кожа покрыта трупными пятнами. Одноцветные декоративные стекла вместо глаз. Между губами игриво подрагивал кончик почерневшего распухшего языка.
Из спины мертвой девушки торчали шланги, соединявшие ее с некоей системой, вмонтированной в стену лаборатории. Радиус действия у ходячего трупа оказался небольшим – около двадцати метров, но священник как-то не воспринимал этих нюансов. У него отвисла челюсть. И дрожала.
– Может быть, священник предпочитает черненьких? Аминь, – произнес голос.
У Большой Мамы были и черненькие. Священник уже ничему не удивлялся. Он смотрел на лысую шоколадно-лиловую бабищу негроидного типа, которая надвигалась на него, потряхивая внушительными десятилитровыми баллонами. Между ногами черной королевы хлюпало и чмокало – она была полностью готова к употреблению. Синтезатор в ее глотке зашипел: "Но никто никогда не любил тебя так, как я..."
Священник отбежал подальше, опасаясь атаки шприца и последующей принудиловки. Однако Большая Мама отнеслась к его постыдному отступлению с пониманием.
– Прошу прощения, один деликатный вопрос. Вероятно, уважаемый священник гомосексуалист? Педофил? Церковный хор, мальчики – логично, не правда ли? "Голубая луна, голубая..." В таком случае могу предложить...
– Нет! – закричал поп, живо вообразив себе, КОГО она может ему предложить. – Не хочу! Никого не хочу! Я устал. Я болен...
– Принято. Немедленная диагностика выдыхаемого воздуха и ауры. "Если я заболею, к врачам обращаться не стану..." Э-э, да у вас энурез, батюшка. На нервной почве. Сколиоз. Гастрит. Кальциниды в легких. "Долой врачей и их советы вечные!.." Кариес. Стенокардия. Для более подробного анализа необходимо...
– К чертям собачьим! – заорал священник и понял, что у него действительно невроз. – Заткнись ты, тварь поганая, рухлядь раздолбанная, стерва недоделанная, сучка болотная! Плевал я на тебя и твой диагноз! Что тебе надо от меня, зараза? Потрох мой нужен?! На потрох! Убей меня, сволочь! Только избавь от своих дурацких! дебильных!!! жлобских!!! разговоров!!!
– Принято! – сказала Большая Мама после зловещей паузы, во время которой нарастал режущий ухо свист. – Тогда отдыхай! Аминь.
Снова стремительное и точное, как бросок кобры, движение манипулятора. Блеснуло стеклянное тело шприца, на этот раз наполненного чем-то прозрачным. Укол в шею. Без лишних слов – как просил священник.
Черт возьми, что это, если не яд? Должно быть, снотворное. Во всяком случае, он поймал кайф впервые в жизни. У него помутилось в глазах, и все показалось не таким уж важным...
Где-то далеко зазвучала музыка – главная тема из "Молчания ягнят". Священнику послышалось в ней что-то возвышенное и печальное. По крайней мере гораздо лучше отходняка с импровизациями, который обычно исполнял на похоронах сводный джазовый оркестр почетных маразматиков города Ина...
С помощью манипуляторов Большая Мама извлекла кассету из-под одежды мертвеца, включила видеомагнитофон и наслаждалась первым новым фильмом за несколько десятков лет. Но она не ограничилась только просмотром.

* * *
Он видел сквозь сгущающийся туман, как по проходу к нему движется тележка на колесах... Повсюду плясали невесть откуда взявшиеся солнечные зайчики. Уходила тяжесть... Отступала боль... "Мир оставляю вам... Мир мой даю вам..." Легкость, парение, эйфория... Вот как, оказывается, можно было достичь отдохновения, уснуть без кошмаров! А ведь ему предлагали! И неоднократно! А он, дурак, сопротивлялся!..
Он полностью расслабился. Тела не стало. Сейчас он был зыбким, как "близнец". И своего "близнеца" он увидел тоже – напоследок. Тот шел за ним по проходу, сопровождая тележку, и в результате взаимодействия с электрическими цепями реаниматора его силуэт был окружен мерцающей фиолетовой короной...
Что это было – проводы в последний путь? Приглашение на собеседование в чистилище? Или начало вечных мук? Безразлично...
"Близнец" протянул к священнику черные руки без костей. От каждого пальца тянулись нити – куда-то в пустые пространства, во владения смерти, в трясину сверхчеловеческого страха, туда, где ангелы безнаказанно предаются некрофилии...
Но душа не отлетела. Скелет задребезжал на ветру, как трещотка; потом ребра обросли мясом; внутрь черепа кто-то вложил клубок червей...
Тележка ударила священника под колени. Он рухнул на нее спиной, раскинув руки и невольно пародируя распятие... Над ним плыли старые, усталые, багровые звезды. Распухшие до неприличия, поглотившие все свои планеты... И осталась Черная Лаборатория в пустотах между звезд – там, где было достаточно холодно, чтобы могла возникнуть жизнь. Мозг священника вместил в себя миллиарды световых лет.
Большая Мама терзала его лазерами и скальпелями – изнутри. Механические крысы копошились на его задворках. Ламии сражались за лунные моря сладострастия. Кричали панцирные рыбы, порождая цунами. Птицы метали икру в звенящей пустоте небес. Звери вынашивали человеческих детенышей и кормили их неразгаданными иероглифами судеб. Женщины несли яйца, из которых вылупливались тираннозавры. Нежить порхала стайками черных бабочек, оплодотворяя галактики...
Это был бесконечный зверинец чудовищ. Они плодились в его мозге быстрее, чем их убивала атомная машина уничтожения. Они выдерживали любые дозы радиации. Они подпитывались ею и плодились еще быстрее. В конце концов они заполнили даже бесконечный объем и начали пожирать друг друга. Не осталось сгустков страха, которыми они питались. Зародыши кошмаров умирали прямо в матках безумия, избавляя священника от грядущих потрясений. Он очищался, не подозревая об этом. Он рос. Он уже был намного больше, чем ужас, испытываемый им перед лицом жизни. Тысячи маленьких чудес стекались в одно большое чудо, словно капли расплавленного металла...
И все для того, чтобы он узрел будущее. Собственное будущее и будущее города Ина. Это была исключительная привилегия; это был тягчайший крест. Но и то, и другое он осознал гораздо позже. В чреве Реаниматора он разделил участь Ионы, проглоченного Рыбой, однако без всякой надежды на отрыжку. И никто не посылал его проповедовать; и не было у него возможности молиться; и плен его продлился гораздо дольше трех дней. По его личному календарю прошли годы. Ему выпала редкая удача – он увидел отдаленный результат своих деяний.
Но для чего? Может быть, эта чертова "мамаша", смахивающая на демиурга-психопата, просто забавлялась, разыгрывая перед ним спектакль, который в точности воспроизводил и предварял реальность? Может быть, она предупреждала о чем-то? Может быть, хотела, чтобы он вовремя отступился? Может быть, исследовала пределы человеческого убожества? Или просто изучала случайно подвернувшуюся живую игрушку, разобрав ее на части и собрав вновь в соответствии с неким планом, который стал ясен ей, как только она добралась до хранилища объективной информации – до настоящего, – ну а в нем уже содержалось все будущее в законсервированном виде? И тогда функция "реанимации" приобретала зловещий смысл...
А пока он видел сон. Долгий-долгий сон. Самый долгий в его жизни. Долгий, скучный, местами приятный или отвратительный, как сама действительность. В этом сне он получил власть, достиг величия, стал объектом поклонения, состарился, сделался инвалидом, изведал горечь предательства, страдал от прогрессирующего слабоумия и испытал окончательное падение. Но жутким образом в течение многих лет он был еще кем-то. Его размноженная электронным копировщиком душа населяла другие тени – юношей, детей, женщин, зародышей и даже "птенцов" шестипалого. Большая Мама разложила его на гораздо более примитивные, но зато и более цельные личности – изгоя, тирана, прирожденной шлюхи, обреченной на физическую чистоту, храброго, умелого и бескомпромиссного блюстителя веры, девственницы, вынашивающей мутанта. А затем Реаниматор затеял новый эксперимент: изгой вдруг дорвался до запретных плодов; тиран потерял все; шлюха уподобилась мадонне; блюститель веры превратился в истребителя патриархов, а беременная – в любящую мать, готовую отдать жизнь за свое дитя...
Священник получил урок, которого так и не усвоил. Он был другом, любовником и врагом самого себя. Он имел шанс спастись, он мог постичь взаимосвязь всех и всего на свете, приобрести опыт потустороннего единства и понять, как сверхсущество терзает, поедает, убивает и возрождает из пепла и хаоса распада собственный, личный, неделимый и вечный сонм потерянных образов, пересыпая кусочки плоти, будто кубики в дурацком конструкторе, запас которых никогда не кончается.
Да и было ли то сном? Нет – скорее последним, самым совершенным шедевром Большой Мамы. Ее нечеловечески сложный мозг (или что там у нее было) сделал абсолютно точный прогноз. Прогноз учитывал все – не только последовательность и логику событий, но даже эмоции еще не родившихся людей. Кое-какие сведения она, без сомнения, извлекла из мозга самого священника. Однако гораздо более полную информацию поставляли ее чудовищные посланцы ("Тупица! Только по частям!"), продолжавшие отлавливать и препарировать многострадальные "белковые организмы".

Часть 5
ПАЛОМНИК
Глава 37
ОБЕР-ПРОКУРОР

Он проснулся с третьими петухами, возвестившими об окончании комендантского часа.
Наступило утро второго сентября сорок пятого года эпохи Возрождения. В этот день священнику в чине обер-прокурора предстояло принимать торжественный парад в честь своего восьмидесятилетия. С некоторых пор он обожал парады и всяческую пиротехнику – а именно с тех самых пор, как впал в детство. Простительная слабость в его возрасте – и ему ее прощали. Члены учрежденного им же Священного Синода периодически развлекали шефа соответствующими маскарадами и красивыми погремушками. Это оправдывало понесенные затраты, ибо сплачивало народ.
Обер-прокурор дождался, пока сиделка возьмет из-под него судно, и велел одевать себя. Он был не в духе, как и полагалось капризному старикану. Он плохо спал ночью. Ему снились крысы, грызущие ножки деревянного трона. Трон был близок к падению. На троне сидел карлик-гидроцефал и лизал леденец на палочке. От огромной раздутой головы карлика тянулся гибкий шланг куда-то за кулисы сна. Предполагалось, что там находится его личный доктор и отсасывает спинномозговую жидкость – причем из полости черепа.
В этом сновидении обер-прокурор углядел оскорбительные намеки. У него были проблемы с мышлением и докторами. Раньше его лечила ведьма Полина, но вот уже шестнадцать лет ведьма жила в богадельне. Другие лекари поголовно были шарлатанами, и обер-прокурор по очереди сплавлял их на дачу. Похоже, очередного афериста ждала та же участь...
Обер-прокурор позвонил в колокольчик. Явились два туповатых, но дюжих молодца из числа семинаристов-резервистов, пересадили его в инвалидное кресло (какие прекрасные воспоминания о визите к Большой Маме это навевало!) и покатили в столовую. По пути он ущипнул свою личную секретаршу за твердую задницу (как орех – так и просится на грех!), попытался на ходу диктовать ей (секретарше, а не заднице) текст торжественной речи, сбился на детскую считалочку и в результате чуть не заснул. В кресле его укачивало. Без кресла он был беспомощен и вряд ли сумел бы даже проползти пару метров. Нижняя часть его тела была парализована последние двенадцать лет. Это не сильно огорчало обер-прокурора. Он всегда считал себя человеком мысли и чувства, а вовсе не действия. Главное, что от него требовалось, он сделал около полувека назад и ни разу не пожалел о своем выборе. (Так как насчет заслуженного отдыха и пожинания плодов?)
Вторично он пришел в себя уже за столом, под поясным портретом, запечатлевшим его в расцвете творческих сил и сиянии славы. На завтрак именинник высосал сырое яичко, съел ложку гусиного паштета и выпил бокал вина. Настроение значительно улучшилось. Он благосклонно взирал даже на докторишку-вредителя, который щупал его усохшую старческую конечность, пытаясь найти и сосчитать пульс. Очевидно, пульс соответствовал канонам геронтологии.
Когда распорядитель счел обер-прокурора сытым и достаточно здоровым, в столовую были допущены гости, которые принялись наперебой поздравлять юбиляра. Тот выслушивал пышные здравицы и тонкую лесть с одинаково идиотской улыбкой. Вставная челюсть мешала ему сомкнуть губы. Хорошие протезисты перевелись еще во времена его молодости.
Несколько развлекла обер-прокурора процедура подношения даров. Среди них были: шариковая ручка с возможностью дозаправки (от коллектива городской думы); перстень с резной эбонитовой печатью и миниатюрной надписью "гряду скоро! аминь" (от цеха ювелиров); настоящая реликвия, обнаруженная поисковым отрядом юных "Ревнителей веры", – ниобиевый сустав указательного пальца (Того Самого Пальца, который спускал курок, исполняя предначертанное в день Великого Переворота!); рукописное "Откровение" с иллюстрациями лагерных авангардистов (от администрации лагеря "Лесная дача") и новые экспонаты для Музея Революции. Среди последних: неразорвавшаяся граната; пулеметные гильзы; видеокассета, когда-то принадлежавшая Ферзю; подлинник смертного приговора, подписанного рукой легендарного злодея – судьи Чреватого; бронзовое ухо неизвестного происхождения и книжка некоего Леви-Стросса с экслибрисом Жирняги.
При разглядывании экслибриса обер-прокурора охватила слюнявая ностальгия. Даже не верилось, что он сумел в одиночку провернуть эту самую революцию и наладить новую счастливую жизнь. Полина не в счет. Загнанных лошадей пристреливают, не так ли? Ну а с нею поступили гуманно. Богадельня – та же больница и ночлежка для престарелых; там еще и кормят бесплатно...
Но, говоря по правде, обер-прокурор просто не вынес постоянного присутствия бабы-экстрасенса у себя под боком. Ему казалось, что она читает его мысли. Кому это понравится? Тем более если мысли – исторически важные...
Теперь все было прекрасно. Стабильность, порядок и полная гармония. Во всяком случае, обер-прокурору так докладывали. Однако очередной подарок, преподнесенный полицмейстером города Ина, заставил инвалида содрогнуться. Он испытал сильный спазм страха – чувства почти забытого и все-таки мгновенно напомнившего о себе. Как будто и не было толстенной стены из прожитых лет, разделявшей прошлое и настоящее. Оказалось, что эта стена иллюзорна и на самом деле ни от чего не защищает.

Глава 38
ДИКАРЬ

Он был настоящее дитя природы. А его папашу можно было назвать блудным сыном цивилизации, который передал по наследству свое горькое разочарование и свои рецепты выживания. До восемнадцати лет дикарь не видел ни одного человека, кроме отца, поэтому отпадала необходимость в имени. Существо без имени было свободно от стереотипов и предвзятых оценок. Даже степень опасности оно оценивало непосредственно; его чувства оставались незатронутыми, мысли – кристально прозрачными. Это давало ему некоторые преимущества на границе человеческого и нечеловеческого – и превращало в наивного ребенка там, где начинала разыгрываться извечная комедия притворства или лицемерный фарс.
Дикарь рос, окруженный противоестественными мифами, которыми кормил его отец; мстительный родитель вкладывал в принадлежавшего ему человечка все то, чем был отравлен сам. Безупречно полная информация снабжалась соответствующими комментариями. В результате дикарь уже в пятилетнем возрасте имел довольно своеобразное представление о потерянном "аде". Однако позже старания папаши вызвали обратный эффект. Мрачные и сумбурные рассказы о жизни в городах, полные насилия и крови, только распаляли воображение подростка, нуждавшееся в сильных стимуляторах и утолении постоянного голода. В десять лет он уже считал, что "ад" – это просто другое название рая. В конце концов, все ведь зависит от точки зрения, разве нет?
Папаша сознательно изуродовал сына; он был уверен, что лишь законченный урод сумеет выжить в уродливом мире. Ему не откажешь в логике, и он преуспел, пытаясь сделать дикаря неуязвимым. Прививка иммунитета против греха – эксперимент, достойный подвижника или грязного авантюриста. В результате восприятие дикаря было непоправимо искажено. Обитая в вакууме, он наделял предметы душами – испорченными или не очень, – которых ему не хватало в его окружении.
Например, он был совершенно уверен в том, что его пистолеты живые. В свое время они служили ему детскими игрушками, а их кровавая история заменила ему сказки. Если верить отцу, когда-то они принадлежали самому Начальнику города Ина. Внешне пистолеты были близнецами, но характеры и голоса у них были, безусловно, разными. Тот, который обычно держала правая рука, – жесткий, своенравный, резкий, обидчивый; левый – вкрадчивый, чуть более тихий, с мягким спуском, "гладкий"; в его повадках было что-то кошачье. Иногда Левый казался дикарю существом женского пола... Папаша жестоко высмеял сына, когда тот заикнулся об этом. С тех пор дикарь предпочитал молчать, но его трепетное отношение к металлическим "брату" и "сестре" нисколько не изменилось.
...Они жили в дикой лесной глуши; забравшись сюда – поближе к сумрачным чертогам Пана, подальше от людей, – отец срубил низкую, темную, тесную избу – укрытие, логово, а не дом. В избу возвращались только затем, чтобы отоспаться и сожрать добытое на охоте. Дикарь вырос тут, постигая тайную и обнаженную жизнь леса, впитывая яд чужих воспоминаний и поклоняясь единственному идолу – металлическому ящику с пистолетными патронами. Получился странный парень – тело отшельника, рефлексы зверя, душа паломника... Папаша даже научил его читать – настолько, чтобы тот мог прочесть объявление о розыске или (не приведи господи!) приговор, – и рассказал, откуда берутся дети. А еще о матери дикаря, которая, по его словам, была городской проституткой и умерла от рака матки.
В четырнадцать лет дикарь приручил волчонка, а в шестнадцать был вынужден застрелить волка, вернувшегося в родные места, чтобы пообедать. С той поры он дружил только со своими пистолетами.
И кто знает, сколько еще времени провел бы дикарь в райских кущах леса, молясь о том; чтобы Патронный Ящик не оскудел, если бы папаша внезапно не умер. Сердечный приступ свалил старика в зарослях папоротника; когда сын подбежал к нему, все было кончено. Остановившийся взгляд был направлен в небо, рот полуоткрыт, губы посинели.
Дикарь не услышал последнего варианта завещания. И это к лучшему; в противном случае ему пришлось бы нарушить предсмертную волю покойного. По его подсчетам, оставшихся патронов могло хватить на год, не больше. Кроме того, в паху у него происходило что-то непонятное. По ночам он пачкал листья, на которых спал. Просыпаясь на липком, он чувствовал: одиночество медленно вытягивает из него разум. О покое и умиротворенности речи уже не было. Не важно, что именно влекло его вдаль: ненасытность молодости, угроза голодной смерти, зов родины или запоздалое половое созревание. Важно то, что в один паршивый день он отправился на поиски города...
Еще один искатель истины объявится вскоре в балагане – неприрученный зверь среди опасных клоунов. Чем он отличался от других? Возможно, его истина была так примитивна, что все проходили мимо очевидного.
Ничего не обретя, он уже навеки потерял невинность.

Глава 39
СЛЕДОВАТЕЛЬ

В течение последних шести месяцев со старшим следователем трибунала при Святейшем Синоде Аркадием Глуховым происходили странные вещи. До этого он считался настолько безупречным и безгрешным (таким он, кстати, и был в действительности), что даже начинал побаиваться самого себя. Глухов все чаще задумывался – не придется ли к старости пожалеть о непорочно прожитой жизни? Впрочем, альтернативы у него не было. Он знал, что до гроба останется заложником своего инквизиторского чина. Как говорится, положение обязывало.
Странности начинались со сновидений. Глухову снились немыслимые вещи. Например, однажды во сне он стал членом колонии разумных грибов – то ли на Юпитере, то ли на одном из его спутников (следователь был не силен в планетологии). Не видел гриб, а стал грибом – разница огромная. Он не мог вспомнить этот сон полностью или хотя бы воспроизвести самые примитивные элементы "грибного" сознания – человеческая память пасовала перед нечеловеческим восприятием. Все, что он помнил, – это плавучие розовые острова в метановом тумане, вялотекущее "растительное" время, жутковатые намеки на абсолютно чуждое существование...
Дальше – хуже. Сны были настолько дикими и неверовыми, что перебрасывать мостики через пропасть, расколовшую разум следователя, становилось все труднее. И в одну из ночей шаткие мостики рухнули.
Теперь для "дневного" человека Глухова его ночная ипостась была совершенно непостижима, а полеты в астрале означали провалы в сознании и в памяти – черные дыры, которые не мог залатать или замаскировать. Иногда он находил в себе силы заглянуть туда. Ничто не выходило наружу.
От глубочайшего сна эти провалы отличались лишь тем, что Глухов, оказывается, действовал. И, судя по утомленно-удовлетворенному виду его жены, действовал успешно. Может быть, он тоже не возражал бы против этого, если бы хоть что-нибудь помнил.
Недели две назад, очнувшись утром, он обнаружил, что у него побаливают ноги, а сапоги, валявшиеся рядом с кроватью, испачканы в грязи. В ЛЕСНОЙ грязи. Траурные полумесяцы остались и под ногтями. Жена уже не спала и выглядела слегка пришибленной.
Изощренный в подобных упражнениях ум следователя мгновенно сделал выводы. Самый страшный грех заключался в том, что Глухов шлялся где-то во время комендантского часа. Ему лучше других было известно: любые прегрешения имеют последствия. И кто скажет, куда заведут его ночные шатания? Даже если это "обычный" лунатизм, Аркадию придется несладко (следователь-лунатик? Он не думал, что члены Синода отнесутся к этому с юмором и пониманием). Еще хуже, если он занимался чем-нибудь предосудительным и непотребным. А вдруг... заговор? От одной этой мысли Глухов холодел и впадал в оцепенение. Причина была проста – слишком много потенциальных заговорщиков скончалось на глазах у старшего следователя трибунала, не выдержав пыток. Неприятная у него была работа. Нервная. Зато чрезвычайно необходимая для поддержания спокойствия в обществе.
Вчера вечером, накануне праздника, он дошел до того, что принес с работы ржавые от крови наручники и попросил жену пристегнуть себя к спинке кровати. Та сделала это, не задавая лишних вопросов, и с большей готовностью, чем он ожидал. Наверное, решила, что предстоят новые постельные игры. Но Глухову было не до игр, хотя упитанная супруга и попыталась взгромоздиться на него сверху. Он честно боролся со сном, который мазал ему веки липким сиропом, однако к полуночи уже был в отключке.
Шесть часов небытия промелькнули, как одно мгновение. Вернее, еще быстрее. Глухов их попросту не заметил. Пробуждение было похоже на болезненное рождение. Он лежал в необычной позе. Голова была сильно вывернута, и шея закоченела. Мутный взгляд был направлен вверх и назад.
Следователя ожидал ужасный сюрприз. Он не заорал только потому, что давно привык к виду растерзанной плоти, как мясник, всю жизнь проработавший на бойне. Запах в спальне напоминал запах в камере пыток после продолжительной "беседы". На этом сходство заканчивалось. Кровь была повсюду, на стенах и даже на потолке – символы чего-то или неизвестный алфавит. Рука нетвердая, будто писал ребенок или дряхлый старик, машинально отметил про себя Глухов. Но "ребенок" натворил кое-что похуже.
Вскоре Аркадий обнаружил, что петли наручников разорваны, и оба "браслета" свободно болтаются у него на запястьях. Оказывается, ночью он надел перчатки – видимо, для того, чтобы не испачкаться. Между большим и указательным пальцами правой руки было зажато тонкое изогнутое лезвие. Удивительно, как он не порезался во сне... Кровати тоже был нанесен впечатляющий урон. Кто-то выломал толстые металлические прутья и завязал их узлами.
С огромным трудом Глухов сумел повернуть голову. На дальней стене и двери – те же загадочные письмена. Вспомнив о супруге, он издал стон, хотя и раньше догадывался, чья это кровь. Сам он был цел и не ощущал в себе никаких перемен; даже щетина не отросла за ночь... Потом он услышал дыхание – легкое, медленное. Дыхание спящего человека.
У следователя отлегло от сердца. В такие минуты начинаешь ценить любого, кто разделит с тобой твой страх. Хотя бы изрядно поднадоевшую супругу... Одиночество сейчас – это было бы невыносимо. Страх нуждается в распространении, в передаче по эстафете. Он заразен, и от него не существует вакцины. Глухов знал это и подолгу держал подследственных в полной изоляции, пока они не начинали сходить с ума. А потом были готовы на все и превращались в легкую добычу...
Он повернул голову в другую сторону. Тысячи ледяных иголок вонзились в скальп. Густая кашица мозга мгновенно вскипела. Казалось, изо всех отверстий брызнула черная пена... Глухова парализовало. Его мыслительные и двигательные способности восстановились спустя неопределенное время.
Кто-то использовал его жену в качестве чернильницы, а затем (или прежде?) содрал с нее кожу. Полностью. И сделал это с удивительным искусством. Аркадий, который по роду своей основной деятельности был немножечко хирургом, не мог вообразить себе ничего подобного. Образ тонкой, кожаной перчатки, снятой с руки, потом долго преследовал его.
То, что лежало рядом с ним, больше всего напоминало пособие по анатомии. Ни один внутренний орган не имел повреждений. Каждое дупло в зубах было на виду. Даже глазные яблоки остались на своих местах – уже засиженные мухами в эту теплую осеннюю ночь. И ОНО ДЫШАЛО. Легочные мешки вздувались и опадали, вздувались и опадали. Полностью осушенная сердечная мышца перекачивала воздух. Это необъяснимое и какое-то бессмысленно-механическое движение было во сто крат хуже мертвой неподвижности.
Такого страха старший следователь не испытывал давно. Точнее, с раннего детства, когда его напугал чужой "близнец" с шестью пальцами на бледных руках, неизвестно откуда взявшийся в отцовском доме. Вывести дитя из ступора и вылечить его от заикания смогла только ведьма Полина.
На этот раз Глухов вышел из ступора самостоятельно. Пока он медленно сползал с кровати, его руки дрожали, а зубы выбивали частую дробь. Браслеты на запястьях весело позвякивали. Выяснилось, что он вставал только за тем, чтобы оказаться подальше от... жены. Прошло немало времени, прежде чем он начал мыслить связно.
У него появились проблемы. Одна – большая; другая – очень большая. Первой и самой насущной проблемой была утилизация трупа. Глухов надеялся, что решит ее, воспользовавшись своими связями. На худой конец, в его доме был просторный подвал с земляным полом.
Другая проблема казалась более отдаленной, но абсолютно неразрешимой. Никто не выдерживает пытку бессонницей. Глухов знал это точно. А раз так, то что он сделает в одну из следующих ночей? Или, вернее, кого разделает?..
Аркадий был настолько опустошен, что даже не задал себе главного вопроса. Этот на первый взгляд абстрактный вопрос возник позже и глубоко засел в мозгу, как топор в гнилом пне. Вопрос был такой: а куда, собственно, девалась снятая кожа?

08

8
Яндекс.Метрика