Арт Small Bay

04

Заповедник гоблинов
Клиффорд Саймак

09

Максвелл проснулся оттого, что Оп тряс его за плечо.
– Тут тебя желают видеть!
Сбросив одеяло, Максвелл спустил ноги с кровати и начал нащупывать брюки. Оп сунул их ему в руку.
– А кто?
– Назвался Лонгфелло. Отвратный надутый тип. Он ждет снаружи. Явно боится войти в хижину из опасения инфекции.
– Ну, – так пусть убирается к черту! – объявил Максвелл и потянулся за одеялом.
– Нет-нет, – запротестовал Оп. – Я выше оскорблений. Чихать я на него хотел.
Максвелл влез в брюки, сунул ноги в ботинки и притопнул.
– А кто он такой?
– Не имею ни малейшего понятия, – ответил Оп.
Максвелл побрел в угол к скамье у стены, налил из ведра воды в таз и ополоснул лицо.
– Который час? – спросил он.
– Начало восьмого.
– Что-то мистер Лонгфелло торопится меня увидеть!
– Он там меряет газон шагами. Изнывает от нетерпения.
Лонгфелло и правда изнывал.
Едва завидев Максвелла в дверях, он бросился к нему с протянутой рукой.
– Профессор Максвелл! – воскликнул он. – Как я рад, что отыскал вас. Это было нелегко. Но мне сказали, что я, возможно, найду вас здесь, – он посмотрел на хижину, и его длинный нос чуть-чуть сморщился. – И я рискнул.
– Оп, – спокойно сказал Максвелл, – мой старый и близкий друг.
– Может быть, прогуляемся немного? – предложил Лонгфелло. – Удивительно приятное утро! Вы уже позавтракали? Ах да! Конечно же нет!
– Если бы вы сказали мне, кто вы такой, это значительно упростило бы дело, – заметил Максвелл.
– Я работаю в ректорате. Стивен Лонгфелло, к вашим услугам. Личный секретарь ректора.
– Вы-то мне и нужны! – сказал Максвелл. – Мне необходимо встретиться с ректором, и как можно скорее.
Лонгфелло покачал головой.
– Могу сразу же сказать, что это невозможно.
Они неторопливо пошли по тропинке, ведущей к шоссе. С могучего каштана, осенявшего тропинку, медленно слетали листья, отливавшие червонным золотом. Дальше на фоне голубого утреннего неба багряным факелом пылал клен. И высоко над ним к югу уносился треугольник утиной стаи.
– Невозможно, – повторил Максвелл. – Это звучит как окончательный приговор. Словно вы обдумали мою просьбу заранее.
– Если вы хотите что-нибудь сообщить доктору Арнольду, – холодно проинформировал его Лонгфелло, – вам следует обратиться в соответствующие инстанции. Неужели вы не понимаете, что ректор чрезвычайно занят и...
– О, я это понимаю! И понимаю, что такое инстанции. Отсрочки, оттяжки, проволочки, пока твое дело не станет известно всем и каждому!
– Профессор Максвелл, – сказал Лонгфелло, – я буду говорить с вами откровенно. Вы человек настойчивый и, мне кажется, довольно упрямый, а с людьми такого типа обиняки ни к чему. Ректор вас не примет. Он не может вас принять.
– По-видимому, из-за того, что нас было двое? И один из нас умер?
– Все утренние газеты будут этим полны. Гигантские заголовки: человек воскрес из мертвых! Может быть, вы слушали вчера радио или смотрели какую-нибудь телевизионную программу?
– Нет, – сказал Максвелл.
– Ну, так вы – сенсация дня. И должен признаться, положение создалось весьма неприятное.
– Попросту говоря, назревает скандал?
– Если угодно. А у ректората довольно хлопот и без того, чтобы еще вмешиваться в историю вроде вашей. У нас уже на руках Шекспир и все, что отсюда вытекает. Тут мы не могли остаться в стороне, но обременять себя еще и вами мы не станем.
– Неужели у ректората нет ничего важнее Шекспира и меня? – спросил Максвелл. – А возрождение дуэлей в Гейдельберге? И спор о том, этично ли допускать некоторых внеземных студентов в футбольные команды, и...
– Но поймите же! Важно то, что происходит именно в этом городке! – простонал Лонгфелло.
– Потому что сюда перевели ректорат? Хотя Оксфорд, Гарвард и десяток других...
– Если хотите знать мое мнение, – сухо сказал Лонгфелло, – то я считаю, что попечительский совет поступил несколько необдуманно. Это создало для ректората множество трудностей.
– А что произойдет, если я поднимусь на вершину холма, войду в здание ректората и начну стучать кулаком по письменным столам? – спросил Максвелл.
– Вы это сами прекрасно знаете. Вас вышвырнут вон.
– А если я приведу с собой полки журналистов и телевизионных операторов, которые будут ждать моего возвращения у дверей?
– В этом случае вас, вероятно, не вышвырнут. И возможно, вы даже прорветесь к ректору. Но могу вас заверить, что при подобных обстоятельствах вы заведомо ничего не добьетесь.
– Следовательно, – сказал Максвелл, – я заранее обречен на неудачу, что бы я ни пытался предпринять.
– Собственно говоря, – сообщил ему Лонгфелло, – я пришел к вам сегодня совсем для другого. Мне было поручено передать вам приятное известие.
– Не сомневаюсь! Так какую же косточку вы собирались мне бросить, чтобы я тихо исчез со сцены?
– Вовсе не косточку! – обиженно заявил Лонгфелло. – Я уполномочен предложить вам пост декана в экспериментальном институте, который наш университет организует на Готике-4.
– А, на планете с колдуньями и магами?
– Перед специалистом и вашей области этот пост открывает огромные возможности, – убедительно сказал Лонгфелло. – Планета, где магические свойства развивались без помех со стороны разумных существ иного типа, как это произошло на Земле...
– И расстояние в сто пятьдесят миллионов световых лет, – заметил Максвелл. – Далековато и, наверное нудно. Однако оплачивается эта миссия, вероятно, неплохо?
– Весьма и весьма, – ответил Лонгфелло.
– Нет, спасибо, – сказал Максвелл. – Моя работа здесь меня вполне удовлетворяет.
– Работа?
– Ну конечно. Разрешите напомнить вам, что я профессор факультета сверхъестественных явлений.
Лонгфелло покачал головой.
– Уже нет, – объявил он. – Простите, но я должен вам напомнить, что вы скончались более трех недель назад. А открывающиеся вакансии заполняются немедленно.
– То есть мое место уже занято?
– Ну, разумеется, – заметил Лонгфелло. – В настоящее время вы безработный.

Официант принес омлет с грудинкой, налил кофе и удалился, оставив Максвелла одного. За огромным окном голубым зеркалом простиралось озеро Мендота, и холмы на дальнем берегу терялись в лиловой дымке. По стволу кряжистого дуба у самого окна пробежала белка и вдруг замерла, уставившись глазами-бусинами на человека за столиком. Красно-бурый дубовый лист оторвался от ветки и, неторопливо покачиваясь, спланировал на землю. По каменистому откосу у воды шли рука об руку юноша и девушка, окутанные утренней озерной тишиной.
Куда воспитанное и цивилизованнее было бы принять приглашение Лонгфелло и позавтракать с ним, подумал Максвелл. Но в ту минуту он чувствовал, что сыт секретарем ректора по горло, и ему хотелось только одного: наедине с самим собой оценить положение и кое о чем поразмыслить – хотя, возможно, времени на размышления у него уже не осталось.
Он оказался прав – шансов увидеться с ректором у него почти не было, и не только потому, что тот был чрезвычайно занят, а его подчиненные настаивали на строжайшем соблюдении всех тонкостей священной бюрократической процедуры, но еще и потому, что по не вполне понятной причине ситуация с удвоившимся Питером Максвеллом запахла скандалом, от которого Арнольд жаждал держаться как можно дальше. Глядя в выпученные беличьи глазки, Максвелл прикидывал, не могла ли позиция ректора объясняться беседой с инспектором Дрейтоном. Может быть, служба безопасности взялась за Арнольда? Это казалось маловероятным, но все же возможным. Как бы то ни было, о нервном состоянии Арнольда можно было судить по той поспешности, с какой ему был предложен пост на Готике-4. Ректорат не только не хотел иметь ничего общего с этим вторым Питером Максвеллом, но и предпочел бы убрать его с Земли на захолустную планету, где он вскоре был бы всеми забыт.
После смерти того, другого Максвелла его место на факультете, естественно, не могло оставаться незаполненным – студенты должны учиться и кто-то должен вести его курс. Тем не менее для него можно было бы подыскать что-нибудь и здесь. А если этого не сделали и сразу же предложили ему пост на Готике-4, следовательно, на Земле он мешает.
И все-таки странно! Ведь о том, что существовали два Питера Максвелла, ректорату стало известно лишь накануне, а до тех пор никакой проблемы вообще не было. А это значит, решил Максвелл, что кто-то уже успел побывать в ректорате – кто-то стремящийся избавиться от него, кто-то опасающийся, что он помешает... Но чему? Ответ напрашивался сам собой, и самая эта легкость вызвала у Максвелла инстинктивное ощущение, что он ошибается. Однако, сколько он ни раздумывал, ответ был только один: кто-то еще знает о сокровищах библиотеки хрустальной планеты и пытается ими завладеть.
Во всяком случае, ему известно одно имя – Черчилл. Кэрол сказала, что к переговорам о продаже Артефакта, которые ведет Институт времени, имеет отношение какой-то Черчилл... А вдруг Артефакт и есть цена, за которую можно получить библиотеку хрустальной планеты? Конечно, слишком полагаться на это нельзя, и тем не менее... ведь никому не известно, что такое Артефакт.
И если подумать, Черчилл – самый подходящий человек для устройства подобных сделок. Конечно, только как подставное лицо, по поручению кого-то, кто не может выступить открыто. Ведь Черчилл профессиональный посредник и знает все ходы и выходы. У него есть связи, и за долгие годы, он, наверное, обзавелся источниками информации в самых разных влиятельных учреждениях.
Но в этом случае, подумал Максвелл, его собственная задача очень усложняется. Ему теперь надо остерегаться не только огласки, неизбежной, если бы он обратился в обычные инстанции, – возникала опасность, что его сведения попадут во враждебные руки и будут обращены против него.
Белка уже соскочила со ствола и теперь деловито сновала по спускающейся к озеру лужайке, шурша опавшими листьями в надежде отыскать желудь, которого не углядела раньше. Юноша и девушка скрылись из виду, и поднявшийся легкий ветерок морщил зеркальную поверхность озера.
Зал был почти пуст – те, кто начал завтракать раньше, уже кончили и ушли. С верхнего этажа доносились звуки голосов и шарканье подошв – это студенты собирались в клубе, где они обычно проводили свободное от занятий время.
Это здание было одним из самых старых в городке и, по мнению Максвелла, самым прекрасным. Уже более пятисот лет оно служило уютным местом встреч и занятий для многих поколений, и множество чудесных традиций превратило его в родной дом для бесчисленных тысяч студентов. Тут они находили тишину и покой для размышлений и занятий, и уютные уголки для дружеской беседы, и комнаты для бильярда и шахмат, и столовые, и залы для собраний, и укромные маленькие читальни, где стенами служили полки с книгами.
Максвелл отодвинул стул от столика, но остался сидеть – ему не хотелось вставать и уходить, так как он понимал, что, покинув этот тихий приют, будет вынужден сразу же погрузиться в водоворот трудных проблем. За окном золотое осеннее утро нежилось в лучах солнца, которое поднималось все выше и пригревало все сильнее, обещая день, полный золотых метелей опадающих листьев, голубой дымки на дальних холмах, торжественного великолепия хризантем на садовых клумбах, пригашенного сияния златоцвета и астр в лугах и на пустырях.
За его спиной послышался торопливый топоток множества ног в тяжелой обуви, и, повернувшись, он увидел, что собственник этих ног быстро приближается к нему по красным плиткам пола.
Больше всего это существо напоминало гигантского сухопутного краба – членистые ноги, нелепо наклоненное туловище, длинные гротескные выросты (по-видимому, органы чувств) над непропорционально маленькой головой. Он был землисто-белого цвета. Три черных глаза-шарика подрагивали на концах длинных стебельков.
Существо остановилось перед столиком, и три стебелька сошлись, направив глаза на Максвелла.
Оно заговорило высоким пискливым голосом, и кожа на горле под крохотной головкой быстро запульсировала.
– Сообщено мне, что вы есть профессор Максвелл.
– Вас не обманули, – сказал Максвелл. – Я действительно Питер Максвелл.
– Я есть обитатель мира, вами названного Наконечник Копья Двадцать Семь. Имя, мною имеемое, вам интересно не есть. Я являюсь к вам с поручением лица, меня нанимающего. Возможно, вам оно известно под наименованием мисс Нэнси Клейтон.
– Еще бы! – сказал Максвелл и подумал, насколько это в духе Нэнси – нанять в качестве посыльного столь явно внеземное существо.
– Я тружусь на свое образование, – объяснил Краб. – Я выполняю работу, какую нахожу.
– Весьма, похвально, – заметил Максвелл.
– Я прохожу курс математики времени, – сообщил Краб. – Я специализируюсь на конфигурации линий вселенной. Я лихорадочно этим увлечен.
По виду Краба было трудно поверить, что он способен на увлечение, и тем более лихорадочное.
– Но чем объясняется подобный интерес? – спросил Максвелл. – Какими-то особенностями – вашей родной планеты? Вашими культурными традициями?
– О, весьма и весьма! Абсолютно новая идея есть. На моей планете нет представления о времени, никакого восприятия такого явления, как время. Очень есть потрясен узнать о нем. И заинтересован. Но я чрезмерно уклоняюсь. Я есть здесь с поручением. Мисс Клейтон желает знать, способны вы посетить ее прием вечером данного дня. У нее в восемь по часам.
– Пожалуй, я приду, – сказал Максвелл. – Передайте ей, что я всегда стараюсь не пропускать ее приемов.
– Чрезмерно рад! – объявил Краб. – Она столь хочет получить вас там. Вы есть говоримы о.
– Ах так! – сказал Максвелл.
– Вас тяжко находить. Я бегам быстро и тяжко. Я спрашиваю во многих местах. И вот – победоносен.
– Мне очень жаль, что я причинил вам столько беспокойства, – сказал Максвелл, опуская руку в карман и извлекая кредитку.
Существо протянуло одну из передних ног, ухватило кредитку клешней, сложило ее несколько раз и засунуло в маленькую сумку, открывшуюся на его груди.
– Вы добры более ожидания, – пропищало оно. – Еще одно сведение. Причина приема – представление гостям картины, недавно приобретенной. Картины очень долго утраченной и исчезнувшей. Кисти Альберта Ламберта, эсквайра. Большой триумф для мисс Клейтон.
– Не сомневаюсь, – сказал Максвелл. – Мисс Клейтон – специалистка по триумфам.
– Она, как наниматель, любезна, – с упреком возразил Краб.
– Конечно, конечно, – успокоил его Максвелл.
Существо быстро переставило ноги и галопом выбежало из зала. Максвелл услышал, как оно протопало вверх по лестнице, ведущей к выходу на улицу.
Потом он встал и тоже направился к дверям. Если прием посвящен картине, подумал он, полезно будет поднабраться сведений о художнике. И усмехнулся – уж наверное, почти все, кого Нэнси пригласила, займутся сегодня тем же.
Ламберт? Фамилия показалась ему знакомой. Что-то он о нем читал... возможно, очень давно. Статью в каком-нибудь журнале, коротая свободный час?

11

Максвелл открыл книгу.
"Альберт Ламберт, – гласила первая страница, – родился в Чикаго (штат Иллинойс) 11 января 1973 года. Славу ему принесли картины, исполненные причудливого символизма и гротеска, однако его первые работы никак не позволяли предугадать последующий взлет его таланта. Хотя они были достаточно профессиональны и свидетельствовали о глубоком проникновении в тему, их нельзя назвать выдающимися. Период гротеска в его творчестве начался после того, как ему исполнилось пятьдесят лет, причем его талант развивался не постепенно, а достиг расцвета буквально за один день, словно художник работал в этом направлении тайно и не показывал картин в своей новой манере до тех пор, пока не был полностью удовлетворен тем, что создал. Однако никаких фактических подтверждений подобной гипотезы не найдено; наоборот, существуют данные, свидетельствующие, что она не..."
Максвелл бросил читать, открыл книгу на цветных репродукциях и быстро перелистал образчики раннего творчества художника. И вдруг на какой-то странице картины стали совсем иными – тематика, колорит и даже, подумал Максвелл, сама манера.
Перед ним словно были произведения двух художников: один давал выход интеллектуальной потребности в упорядоченном самовыражении, а другой был весь захвачен, поглощен, одержим каким-то потрясшим его переживанием, от которого он пытался освободиться, перенеся его на холст.
Скупая, темная, грозная красота рвалась со страницы, и Максвеллу почудилось, что в сумрачной тишине читальни он различает шорох-черных крыльев. Немыслимые существа взмывали над немыслимым ландшафтом, и все же Максвеллу почудилось, что и этот ландшафт, и эти существа не были простой фантазией, прихотливой причудой намеренно затуманенного сознания, но четко укладывались в рамки какой-то неслыханной гармонии, опирающейся на логику и мироощущение, чуждые всему тому, с чем ему приходилось сталкиваться до сих пор. Форма, цвет, подход к теме и ее интерпретация не были просто искажением человеческих представлений; наоборот, зритель немедленно проникался убеждением, что они были вполне реалистическим воспроизведением чего-то, что лежит за пределами человеческих представлений. "Причудливый символизм и гротеск" – говорилось в предисловии... Может быть, сказал себе Максвелл, но в таком случае символизм этот возник в результате и на основе самого тщательного изучения натуры.
Он открыл следующую репродукцию и вновь увидел такой же полнейший уход от всего человеческого – иные существа в иной ситуации на фоне иного ландшафта, но несущие в себе столь же ошеломляющее ощущение реальности; нет, все это не было плодом воображения художника, все это он когда-то видел, а теперь изгонял из сознания и памяти. Вот так, подумал Максвелл, человек яростно намыливает руки куском едкого и грубого мыла и снова и снова трет их, пытаясь с помощью физических средств избавиться от следов психической травмы. Возможно, художник созерцал эту сцену не непосредственно, а через зрительный аппарат давно исчезнувшей и никому теперь не известной расы.
Максвелл сидел, завороженно глядя на страницу книги, не в силах оторваться от нее, захваченный в плен жуткой и зловещей красотой, скрытым и ужасным смыслом, которого он не мог постичь. Краб сказал, что Время было неизвестно его расе, что этот универсальный фактор никак не воздействовал на культуру его планеты, а вот здесь, в этих цветных репродукциях, крылось что-то не известное людям, не грезившееся им даже во сне.
Максвелл протянул руку, чтобы закрыть книгу, но вдруг заколебался, словно по какой-то причине книгу закрывать не следовало, словно ему почему-то было необходимо еще пристальнее вглядеться в репродукцию.
И в этот момент он осознал, что в ней прячется нечто загадочное, ускользающее и притягательное.
Он положил руки на колени и продолжал смотреть на репродукцию, потом медленно перевернул страницу и, взглянув на третью репродукцию, внезапно поймал то, что раньше от него ускользало, – особые мазки создавали эффект неуловимого движения, туманной нечеткости, словно мгновение назад здесь что-то мерцало и сразу же исчезло, оставаясь за гранью зрения, но где-то совсем рядом.
Полуоткрыв рот, Максвелл вглядывался в загадочное мерцание – разумеется, это был оптический обман, рожденный виртуозным мастерством художника.
Но пусть даже оптический обман – все равно он был томительно знаком тому, кто побывал на хрустальной планете и видел ее призрачных обитателей.
И глубокая тишина сумрачной читальни зазвенела вопросом, на который не было ответа: откуда Альберт Ламберт мог узнать про обитателей хрустальной планеты?

12

– Мне сообщили о твоем возвращении, – заявил Аллен Престон. – И я просто не мог поверить. Однако источник, из которого я получил эти сведения, настолько надежен, что я попытался связаться с тобой. Ситуация мне не слишком нравится, Пит. Как юрист, должен сказать, что ты очутился в очень незавидном положении.
Максвелл опустился в кресло перед столом Престона.
– Да, пожалуй, – согласился он. – Начать, хотя бы с того, что я лишился работы. Можно ли в подобном случае добиться восстановления?
– В подобном случае? – переспросил Престон. – А как, собственно, обстоит дело? Никто этого ясно не представляет. Разговоров много, но никому ничего толком не известно. Я сам...
Максвелл криво усмехнулся.
– Да, конечно. Ты был бы рад составить определенное мнение. Ведь ты ошеломлен, растерян и опасаешься за свой рассудок. И сейчас ты задаешь себе вопрос, действительно ли я Питер Максвелл.
– А ты действительно Питер Максвелл? – спросил Престон.
– Я в этом уверен. Но если ты сомневаешься, я на тебя не обижусь... и ни на кого другого. Нас, несомненно, было двое. Что-то произошло с моей волновой схемой. Один из нас отправился в систему Енотовой Шкуры, другой – куда-то еще. Тот, кто отправился в систему Енотовой Шкуры, вернулся на Землю и умер. А я вернулся вчера.
– И обнаружил, что умер?
Максвелл кивнул.
– Моя квартира сдана, все мое имущество исчезло! Университет заявил, что на мое место взят другой преподаватель, и я остался без работы. Вот почему я и спрашиваю, можно ли добиться восстановления.
Престон откинулся на спинку кресла и задумчиво скосил глаза на Максвелла.
– С точки зрения закона, – сказал он, – позиция университета, бесспорно, неуязвима. Ты же мертв, понимаешь? И у них по отношению к тебе нет никаких обязательств. Во всяком случае, до той поры, пока твои права не будут подтверждены.
– После нескончаемых судебных разбирательств?
– Боюсь, что да. Дать тебе точный ответ на твой вопрос я пока не могу. Ведь это беспрецедентно. О, разумеется, известны случаи неверного установления личности, когда умершего ошибочно опознавали как кого-то другого, кто на самом деле был жив. Но ведь тут никакой ошибки не произошло. Человек, который бесспорно был Питером Максвеллом, столь же бесспорно мертв, а прецедента установления личности при подобных обстоятельствах не существует. Этот прецедент должны будем создать мы путем кропотливейших юридических исследований, на которые, возможно, потребуются годы. По правде говоря, я еще толком не представляю себе, с чего следует начать. Безусловно, какая-нибудь зацепка отыщется и все можно будет уладить, но это потребует сложнейшей работы и предварительной подготовки. В первую очередь необходимо будет установить юридически, кто ты такой.
– Кто я такой? Но ради всего святого, Аллен! Мы же это знаем.
– Мы, но не закон. Для закона ты в настоящем своем положении не существуешь. Юридически ты никто. Абсолютно никто. Все твои документы были отправлены в архив, и, несомненно, уже подшиты...
– Но все мои документы при мне, – спокойно сказал Максвелл. – Вот в этом кармане.
Престон с недоумением уставился на него.
– Ах да! Конечно, они должны быть при тебе. Ну и клубок!
Он встал и прошелся по кабинету, покачивая головой. Потом вернулся к столу и снова сел.
– Дай подумать, – сказал он. – Мне нужно немножко времени, чтобы разобраться... Я что-нибудь откопаю. Мы должны отыскать какую-нибудь зацепку. И сделать нам нужно очень много. Вот хотя бы твое завещание...
– Мое завещание? Я о нем начисто забыл. Ни разу даже не вспомнил.
– Оно рассматривается в нотариате. Но я добьюсь отсрочки.
– Я завещал все брату, который служит в Корпусе исследователей космоса. Я мог бы связаться с ним, хотя, вероятно, это будет очень нелегко. Он ведь из одной экспедиции почти немедленно отправляется в следующую. Но важно другое: затруднений в этом отношении у нас не будет. Как только он узнает, что произошло...
– К сожалению, – сказал Престон, – решает не он, а суд. Конечно, все должно уладиться, но времени на это, возможно, потребуется много. А до тех пор ты не имеешь никаких прав на свое имущество. У тебя нет ничего кроме одежды, которая сейчас на тебе, и содержимого твоих карманов.
– Университет предложил мне пост декана экспериментального института на Готике-4. Но я не намерен соглашаться.
– А как у тебя с деньгами?
– Пока все в порядке, Оп пригласил меня пожить у него. И на ближайшее время денег мне хватит. Ну, а в случае необходимости я могу подыскать временную работу. Если понадобится, Харлоу Шарп мне, конечно, поможет. На крайний случай возьмет в экспедицию. Это должно быть интересно.
– Разве в такие экспедиции берут людей без диплома Института времени?
– В качестве подсобных рабочих берут. Но для чего-либо более ответственного диплом, я полагаю, необходим.
– Прежде, чем я начну действовать, – сказал Престон, – мне нужно точно знать, что именно произошло. Во всех подробностях.
– Я напишу для тебя полное изложение событий. И заверю у нотариуса. Все, что тебе угодно.
– Мне кажется, – заметил Престон, – мы можем предъявить иск транспортному управлению. Это по их вине ты оказался в таком положении.
– Не сейчас, – уклончиво ответил Максвелл. – Этим можно заняться и позже.
– Ну, пиши изложение событий, – сказал Престон. – А я пока подумаю и пороюсь в кодексах. Тогда уж начнем. Ты видел газеты? Смотрел телепередачи?
Максвелл покачал головой.
– У меня не было времени.
– Репортеры неистовствуют, – сказал Престон. – Просто чудо, что они тебя еще не разыскали. Уж конечно, они охотятся за тобой. Пока ведь у них нет ничего, кроме предположений. Вчера вечером тебя видели в "Свинье и Свистке". Там тебя опознало множество людей – во всяком случае, так они утверждают. В настоящий момент считается, что ты воскрес из мертвых. На твоем месте я постарался бы не попадаться репортерам. Но если они тебя найдут, не говори им ничего. Абсолютно ничего.
– Можешь быть спокоен, – сказал Максвелл.
Они умолкли и в наступившей тишине некоторое время смотрели друг на друга.
– Какой клубок! – задумчиво произнес Престон. – Какой потрясающий клубок! Нет, Пит, я чувствую, что возиться с ним будет одно удовольствие.
– Кстати, – сказал Максвелл, – Нэнси Клейтон пригласила меня на свой сегодняшний вечер. Я все думаю, нет ли тут какой-нибудь связи... хотя почему же? Она и раньше меня иногда приглашала.
– Но ты же знаменитость! – улыбнулся Престон. – И значит, чудесный трофей для Нэнси.
– Ну, не знаю, – сказал Максвелл. – Она от кого-то услышала, что я вернулся. И конечно, в ней заговорило любопытство.
– Да, – сухо согласился Престон. – В ней, конечно, заговорило любопытство.

13

Максвелл почти не сомневался, что возле хижины Опа его подстерегают репортеры, но там никого не было. По-видимому, они еще не пронюхали, где он остановился.
Хижину окутывала сонная предвечерняя тишина, и осеннее солнце щедро золотило старые доски, из которых она была сколочена.
Две-три пчелы лениво жужжали над клумбой с астрами у двери, а над склоном, в туманной дымке уходившим к шоссе, порхали желтые бабочки.
Максвелл приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Хижина была пуста. Оп где-то бродил, и Духа тоже не было видно. В очаге алела куча раскаленных углей.
Максвелл закрыл дверь и сел на скамью у стены. Вдали на западе голубым стеклом поблескивало одно из четырех озер, между которыми стоял городок. Пожухлая осока и вянущая трава придавали ландшафту желто-бурый колорит. Там и сям маленькими островками пламенели купы деревьев.
Теплота и спокойствие, думал Максвелл. Край, где можно тихо грезить. Ничем не похожий на мрачные, яростные пейзажи, которые столько лет назад писал Ламберт.
Он не понимал, почему эти ландшафты репейником вцепились в его сознание. И еще он не понимал, откуда художник мог узнать, как мерцают призрачные обитатели хрустальной планеты. Это не было случайным совпадением; человек неспособен вообразить подобное из ничего. Рассудок говорил ему, что Ламберт должен был что-то знать об этих людях-призраках. И тот же рассудок говорил, что это невозможно.
Ну, а все остальные существа, все эти гротескные чудища, которых Ламберт разбросал по холсту яростной, безумной кистью? Как объяснить их? Откуда они взялись? Или они были просто лоскутами безумной фантазии, кровоточащими, вырванными из странно и мучительно бредящего сознания? Были ли обитатели хрустальной планеты единственными реальными созданиями из всех тех, кого рисовал Ламберт? Это казалось маловероятным. Где-то, когда-то, каким-то образом Ламберт видел и этих, остальных. А ландшафты? Были ли они только плодом воображения, фоном, подкреплявшим впечатление, которое создавали фантастические существа? Или же такой была хрустальная планета в неизмеримо давнюю эпоху, когда ее еще не заключили в оболочку, навеки укрывшую ее от остальной вселенной? Но нет, решил он, это невозможно! Ведь планету покрыли оболочкой еще до того, как возникла нынешняя Вселенная. Десять миллиардов лет назад, если не все пятьдесят.
Максвелл беспокойно нахмурился. Во всем этом не было смысла. Ни малейшего. А у него и без картин Ламберта хватает хлопот. Он потерял место, на его имущество наложен арест, юридически он просто не существует.
Но все это не так уж важно, во всяком случае сейчас. Главное – сокровищница знаний на хрустальной планете. Она должна принадлежать университету – свод знаний, несомненно превосходящий все, что удалось накопить всем разумным существам известной части вселенной. Конечно, что-то будет лишь повторением старых открытий, но он был убежден, что металлические листы хранят много такого, о чем нынешняя Вселенная еще и не помышляла. Та ничтожная крупица, с которой он успел ознакомиться, подкрепляла это убеждение.
И ему вдруг показалось, что он вновь сгибается над столиком, вроде журнального, на который он положил стопку металлических листов, сняв их с полки, а на глаза у него надето приспособление для чтения... или для перевода... А, не в названии дело!
Один металлический лист говорил о сознании не как о метафизическом или философском понятии, но как о механизме; однако он не сумел разобраться в терминологии, не смог постичь совершено новых понятий. Он прилагал отчаянные усилия, вспоминал Максвелл, так как уловил, что перед ним труд о еще никем не открытой области восприятия, но потом, отчаявшись, отложил этот лист. И другой лист, по-видимому, руководство по применению определенных математических принципов к социальным наукам; правда, о сути некоторых из упомянутых наук он мог только догадываться, шаря среди идей и понятий на ощупь и наугад, точно слепец, ловящий порхающих бабочек.
А свод истории? Не одной вселенной, но двух! И историческая биология, повествующая о формах жизни, настолько фантастических в самой своей основе и в своих функциях, что в их реальность невозможно было поверить. А тот удивительно тонкий лист, такой тонкий, что он гнулся и сворачивался в руке, как бумажный, – его содержание было ему абсолютно недоступно, и он даже не сумел уловить, о чем идет речь. Тогда он взял лист потолще, намного толще, и познакомился с мыслями и философией существ и культур, давно уже рассыпавшихся прахом, и испытал невыразимый ужас, отвращение, гнев и растерянность, к которым примешивалось робкое изумление перед полнейшей нечеловечностью этих философий.
Все это – и больше, несравненно больше, в триллионы раз больше – ожидало ученых там, на хрустальной планете.
Нет, он должен, он обязан выполнить возложенное на него поручение. Он должен добиться, чтобы, библиотеку хрустальной планеты поучила Земля, и сделать это следует как можно быстрее, хотя никаких сроков ему поставлено не было. Ведь если он потерпит неудачу, обитатели планеты, несомненно, предложат свой товар кому-нибудь еще в другом секторе галактики, а может быть, и вообще в другой галактике.
Пожалуй, решил Максвелл, их интересует Артефакт, хотя – полной уверенности в этом нет. Однако кто-то хочет его приобрести, причем в сделке замешан Черчилл, а потому такое предложение похоже на истину. И все-таки вдруг это не так? Артефакт мог понадобиться кому-нибудь еще совсем по иной причине – например, кто-то сумел разгадать его назначение... Максвелл попробовал представить себе, в чем может заключаться это назначение, но вскоре зашел в тупик.
Стайка дроздов стремительно упала с неба, пронеслась над самой крышей хижины и, повернула в сторону шоссе. Максвелл следил за тем, как черные птички опустились на пожелтевший бурьян у болотца за шоссе, изящно покачиваясь на сгибающихся стеблях. До заката они будут кормиться тут, а потом улетят в какую-нибудь укромную лесную чащу, где переночуют, чтобы завтра отправиться дальше на юг.
Максвелл встал и потянулся. Мирное спокойствие золотистого дня совсем его разнежило. Хорошо бы вздремнуть немножко, подумал он. А потом придет Оп и разбудит его, и у них будет время перекусить и поговорить, прежде чем он отправится к Нэнси.
Он открыл дверь, вошел в хижину и сел на кровать. Тут ему пришло в голову, что не худо было бы проверить, найдется ли у него на вечер чистая рубашка и пара носков. Вытащив чемодан, он положил его на кровать, отпер, откинул крышку и вынул брюки, чтобы добраться до рубашек под ними. Рубашки он нашел, а кроме них – маленький аппарат, прикрепленный к большим очкам.
Максвелл сразу узнал этот аппарат и даже рот раскрыл от изумления. Автоматический переводчик, с помощью которого он читал на хрустальной планете металлические листы! Он поднял аппарат и взвесил его на ладони. Вот лента, охватывающая голову, с генератором энергии сзади, и очки, которые нужно опустить на глаза, когда аппарат надет.
Наверное, он случайно сунул его в чемодан, решил Максвелл, хотя как это могло произойти? Но что же теперь делать? А впрочем, это, пожалуй, и неплохо. Аппарат еще может пригодиться в будущем, в качестве доказательства, что он действительно побывал на той планете. Правда, насколько это доказательство весомо? По виду – ничего особенного.
Однако если заглянуть в механизм, напомнил он себе, эта штука, вероятно, не покажется такой уж обыкновенной...
Раздался легкий стук, и Максвелл, вздрогнув, начал напряженно прислушиваться. Поднялся ветер и ветка ударяет по крыше? Но ветки обычно стучат совсем не так.
Стук оборвался, а затем раздался снова, но теперь он стал прерывистым, словно сигнал: три быстрых удара, пауза, еще два быстрых удара и снова пауза, а потом все сначала.
Кто-то стучал в дверь.
Максвелл вскочил, но остановился в нерешительности. Возможно, репортерам, наконец, удалось его выследить. А вдруг они только предполагают, что он может быть здесь? В таком случае лучше не откликаться. Но даже один репортер стучал бы куда громче и увереннее. А этот стук был тихим, почти робким, словно тот, кто был за дверью, чего-то опасался или стеснялся. Ну, а если это все-таки репортеры, молча выжидать нет никакого смысла: дверь отперта и, не получив ответа, они наверняка толкнут ее и войдут без приглашения.
Стук на мгновение замер, затем раздался снова. Максвелл на цыпочках подошел к двери и распахнул ее. Снаружи стоял Краб, белея в лучах заходящего солнца, точно привидение. Под одной из своих конечностей, которая в настоящий момент, по-видимому, играла роль руки, а не ноги, он держал большой пакет.
– Да входите же! Пока вас тут никто не увидел, – нетерпеливо сказал Максвелл.
Краб вошел, а Максвелл, закрывая дверь, удивился, с какой стати он потребовал, чтобы это существо вошло в хижину.
– Вам не нужны опасения, – заявил Краб, – касательно жнецов новостей. Я был осторожен, и я глядел. За мной никто не следил. У меня такой нелепый вид, что за мной никогда не следят. Никто никогда не полагает, что я могу действовать сообразно с целью.
– Очень выгодная особенность, – заметил Максвелл. – По-моему, это называется защитной окраской.
– Я появляюсь вновь по указанию мисс Нэнси Клейтон, – продолжал Краб. – Она знает, что вы ездили в путешествие без багажа и не имели случая сделать покупку или стирку. Без желания причинить обиду – это мне указано сказать с отменным чувством – она желает прислать вам костюм для ношения.
Он вынул из-под конечности сверток и протянул его Максвеллу.
– Очень любезно со стороны Нэнси.
– Она – заботливое лицо. Она поручила мне сказать далее.
– Валяйте!
– Колесный экипаж прибудет отвезти вас к ее дому.
– Зачем? – удивился Максвелл. – Шоссе проходит совсем рядом с ним.
– Еще одно извинение, – твердо объявил Краб, – но она считает, что нужно так. Очень много типов разных существ снуют там и сям, чтобы узнать место, где вы есть.
– Кстати, – сказал Максвелл, – а откуда его узнала мисс Клейтон?
– Поистине сие мне неведомо, – ответил Краб.
– Ну, хорошо. Поблагодарите от меня мисс Клейтон, пожалуйста.
– С восторгом и удовольствием, – сказал Краб.

04

4
Яндекс.Метрика